Добрыня и Змей

Добрыня Никитич отер устало пот с лица. День был жаркий, знойный, в такой самое славное дело — искупаться в прохладной водице. Но матушка Мамелфа Тимофеевна слезно молила не идти к ближней речке Пучай, не окунаться в воды её, ибо воды те принадлежали Великому Змею, сыну Спящего. Змеем Горынычем называли его люди, ибо вышел он из подземного моря, сокрытого под высокой горой, и страшились более других богов, ибо не было для него границ, как для других. Пучай-река приветливо сверкала из-за песчаных холмов, ветер доносил прохладу её вод. Вздохнул Добрынюшка, отметая в сердце своем все запреты. Очень уж было жарко, пить хотелось да искупаться, омыть тело белое в водах чистых. Спрыгнув с коня, бросил он поводья отроку-слуге, что был с ним матушкою отправлен, сбросил богатый кафтан, исподнее и нырнул в прохладные воды Пучай-реки. Ох и сладки были воды её, и напился Добрынюшка, и тело белое освежил. А как вынырнул, то увидел тучу дымную да искрами огненными жгущую. И шла та туча прямиком на него. Нырнул Добрынюшка да поплыл под водою к берегу, где конь его был с оружием. А как вынырнул, сердце захолонуло в груди его, ибо ни коня не было, ни отрока-слуги. Испугался, видать, чудища, да и сбёг вместе с со всей амуницией и с конем верным. Оглянулся Добрынюшка, но не увидел уж тучи, а когда снова к берегу повертался, то узрел молодца чудного, красоты неписанной, да без одежи. С улыбкой глядел на него молодец очами ясными, зелеными, точно придонные воды, да волосы рукой прибирал с лица. — Здрав будь, Добрынюшка Никитич, — поздоровался молодец-красавец, — давно я тебя дожидаюсь, да никак не шел ты. — И ты здрав будь, — Добрыня вышел из реки и присел на песок напротив молодца, — хоть не видел я тебя прежде, добрый молодец. — Ну, не такой уж добрый, — сверкнул зеленым оком красавец, — Змеем Горынычем меня кличут. Батюшка твой, Никита Романович, пообещал мне тебя. Добрынюшка вздохнул, чувствуя, как сердце захолонуло снова. — И как же он мог тебе пообещать сына единственного? — А вот как, — спокойно ответил Змей, — в беду попал он неминучую. Прокляла его Лелька, ведьма болотная, за то, что убил сынов её от Владыки Йог-Сотота, разорявших деревни подале отсюда. Бежал он от отца тех выродков, успел реку Пучай одолеть, да и попал ко мне в руки. Взмолился он о защите и спасении, ибо я иной раз людям помогаю. Сердцу змеиному ведь тоже иной раз не чуждо сострадание. И спросил я с него то, чего дома не знает он, ведь был он в долгом странствии. А не знал он тебя, Добрынюшка. Помертвел тут Добрыня. Отож, каково узнать, что батюшка родной тебя продал, пусть и богу могучему, над людьми властному! Но, зная законы чести и Древних Богов, правивших миром, поднялся он да поклонился Змею. — Об одном молю, — только и сказал, — дозволь с матушкой моей проститься. А потом уж я приду к тебе, и делай со мной что пожелаешь. — Ступай, Добрынюшка, — улыбнулся Змей, делая жест рукой, — матушке своей кланяйся, да не бойся. Не раз еще увидишь ты её. Добрыня с изумлением охлопал на себе драгоценную одежду, каменьями дорогими изукрашенную, а когда голову поднял, то увидел могучего коня в полной сбруе. Шесть ног было у того коня, и из ноздрей его полыхало пламя. — Это мой подарок тебе, Добрынюшка, — прозвучало из тучи черной, клубившейся подле коня, — владей им, быстрее этого жеребца нет коней по всей Руси необъятной. Поклонился Добрыня с тяжелым сердцем, на коня вскочил да к матушке на подворье отправился. Побелела вся Мамелфа Тимофеевна, как увидела сына на шестиногом коне да в дорогой одёже царской. Пала на грудь Добрынюшке, горько стеная. — Ох, сыночек мой, родненький мой, чего боялась я, то и вышло. Отчего не послушался ты матушки родимой? Отчего отдал себя во власть Змея? Поднял её на руки Добрыня, занёс в палаты, усадил на пышно убранное сиденье. Прибежала девка Аглая, прислужница матушкина любимая, принесла ей воды с медом да зельем, сердце утешающим. — Рассказал мне всё Змей Горыныч, — тихо произнес Добрыня, склонившись к материнским ногам, — как обещал меня ему батюшка мой. Что ж, чему быть, того не миновать. Я спросился с тобой, матушка, попрощаться, да сказал он мне, что не раз мы еще свидимся. Но не утешило то сердца материнского. Горько стенала да плакала Мамелфа Тимофеевна, не желая сына любимого отдавать. От того и женить его не хотела, что пришлось бы делить его с женой любезной, а вон оно как обернулось. Хотела было пасть пред алтарем Матери Лесов, да Добрынюшка воспретил настрого. — Велика сила Древней Матери, — сказал он с почтением, — но лучше уж под Змеем быть, чем под ней. Прости меня, матушка, но прошу я оставить это дело на меня. Сам я решу его. А возмолишься Матери Лесов, так, может, она меня к себе и возьмет, и тогда уж не свидимся мы никогда. Устрашилась Мамелфа Тимофеевна и не стала молиться у алтаря Матери Лесов, Владычицы с Тысячью Младых. Поплакала она, сына обняла, в лоб белый поцеловала да научила его, как держать себя с новым хозяином. Поклонился в ножки ей Добрыня, поцеловал колени материнские да стал в путь собираться. В палаты свои зашел, где не ступала еще нога женская, окромя матушкиной, снял богатый змеев наряд. Омыл тело в трех ароматных водах, умастился маслами благовонными. Надел рубаху исподнюю тончайшего шелка китайского, порты узорчатые, обвяз на чресла сделал такой, какой не всякая невеста сотворит. Ибо таков был закон предающегося Древнему. Руки у Добрынюшки дрожали, но всё честь по чести сделал, а поверх шелкового испода и обвяза уже надел дареные одежды Змеевы да сапоги из тончайшей кожи с узорами. Тяжко было у него на сердце, но обнял он на прощанье матушку и вскочил на спину шестиногому коню. — Не поминайте лихом, люди добрые, — махнул рукой челяди, вышедшей проводить его, — и будьте счастливы. Видел он слёзы горькие во многих очах, ибо любили его за тихий и добрый нрав, за сердце чистое да светлое. Но закон не давал ему пути назад. Пришпорил Добрыня шестиногого коня каблуками да выехал с подворья. Уже темнело, когда он добрался до Пучай-реки. Погода к тому времени совсем испортилась, ветра буйные поднялись, сдули наземь шапку греческую. Вихрем закрутились ветра, взметая песок, и вихрь тот словно бы перевернулся, сотворив круглые врата. Словно нить, к сердцу привязанная, потащила Добрынюшку в те врата. Не противился он, поняв, что так его хозяин к себе призывает. На миг голова закружилась, уткнулся Добрыня в холку коня. А как прошел конь в ворота колдовские, так и пропал, а Добрыня на свои ноги встал. Буйну голову поднял и увидел диво дивное, чудо чудное, палаты волшебные, расписные, такие, что в сравнении с ними царские хоромы курной избою казалися. От красоты эдакой позабыл Добрыня, как дышать. Не наглядится. А из палат к нему идет зеленоокий красавец с волосами чернее ночи. — Добро пожаловать, Добрынюшка, обещанный мой, — молвил ласково Змей Горыныч, — заждался я тебя. Пойдем со мной в палаты, испей, поешь да сердце свое успокой. Поцеловал он Добрыню в уста сахарные, да так жарко, что едва на ногах устоял добрый молодец. Сжалось вдруг сердце, словно кто его перчаткой железной стиснул. В палатах змеевых столы ломились от разных яств и пития ароматного, медвяного. А у Добрынюшки с утра росинки маковой во рту не было. Но сердце у него было не на месте от тоски да горечи, потому ел он мало, пил того меньше, как ни потчевал его Змей. — Чего невесел, мой суженый?— спросил Горыныч, приметив его печаль. — Али не по нраву тебе в моем дворце? Али обидел тебя чем? Вздохнул Добрынюшка, глядя в зеленые очи. И в самом деле, многие желали бы оказаться на его месте, с красавцем чернобровым, да еще одним из Древних Богов. Что девки младые, что отроки, что богатыри признанные, многие бы все богатства свои отдали, чтобы оказаться на его месте. Так отчего же его сердце дрожит с горя великого? Отчего дыхание пресекается даже при мысли о том, что придется ему возлечь со Змеем Горынычем? — Вижу, что сотворено было, — нахмурился Змей, положив руку белую тонкую на грудь Добрыне, — и пришиб бы, кабы не… От дикой боли померкло перед глазами Добрыни. Ни дышать не мог, ни застонать даже, когда погрузилась рука змеева в грудь и сжала сердце. Второй рукой Змей поддержал его под спину, и вдруг с силой вырвал из груди сердце. Добрыня вскрикнул не своим голосом, но сразу же стало дышать так легко, как не было никогда. И понял он, что не сердце вырвал ему Змей, а что-то живое с сердца снял, что-то черное, о многих щупальцах. Вспыхнула тварь в руке его черным пламенем и пеплом серым осыпалась к ногам. — Ну что, не легче тебе, душа моя, Добрынюшка?— с заботой спросил Змей, отряхнув пепел с пальцев да лаской нежною залечив разорванную грудь. — Легче, хозяин мой, Змей Горыныч, — ответил Добрыня, изумляясь тому, как посветлел мир вокруг, как дышать стало легко да радостно, — что ты сделал со мной? — Всего лишь сердце твое очистил от колдовства старого, — улыбнулся Змей, с любовью глядя на него, — а теперь поешь да попей. Много то колдовство у тебя сил забирало, да больше не заберет. Поел и напился Добрынюшка от всего сердца, усладил взор плясками змеиных дев и отроков, служивших его хозяину. И не было больше страха в его сердце, когда обнял его Змей Горыныч да повел в спальню. Сладки были поцелуи змеевы, так сладки, что души не чаял в себе Добрыня. В объятиях Змеевых познал он первую сладость слияния. Крепкий обвяз был на чреслах его, дабы с трудом досталось сокровище хозяину, и ценил он его. Но лишь одним взмахом когтей сорвал его Змей. Добрыня заметался в его объятиях, заблажил, царапая ногтями белоснежные плечи змеиные, когда тяжелый гладкий корень проник в его тело. И не мыслил он, что может так быть сладко с кем-то. Всегда матушка говорила ему беречься подобных утех, говорила, что горьки они, горше полыни, горше горя горького. А оказались они слаще всего, что знал Добрынюшка. Прижал его телом своим Змей Горыныч, втиснул грудью в простыни белые, не давая головы поднять. От движений корня змеиного внутри жаром обдало. И почудилось Добрынюшке, что до основания содрогнулись палаты горные от змеиной жажды. Крепко сжал его в объятиях Змей Горыныч, о тело его своим отирался, играл бедрами так, что корень его в теле Добрынином ходуном ходил. Как в сладостном сне Добрыня вжался в него, блажа не за страх, а за совесть. А потом нахлынула истома, по телу разлилась медовой волной горячею. И внутри стало пусто, хотя и не желал того Добрынюшка. — Отдохни пока, душа моя, — ласково прошептал Змей, сходя в постели, — поспи, суженый мой. Скоро вернусь я. Хотел было Добрынюшка следом встать, да отяжелели руки и ноги, и сон сморил его. Во сне видел странное Добрынюшка. Видел Змея, суженого своего хозяина и возлюбленного, видел в форме змеиной, страшной. А супротив Змея Горыныча стояла та, чей образ был на алтаре матушкином, но больше образа в тысячи раз. И сердце холодело от ужаса даже при виде Матери Лесов, Шаб-Ниггурат, Козлицы с Тысячью Младых. Стакнулись Древние Боги, и страшное это было зрелище. В клубах ярого пламени горел призрачный лес, откуда явилась Матерь, и поля вокруг. Насмерть бились Древние Боги, и сердце Добрыни обрывалось от отчаяния, когда видел он, как грызут Младые тело его хозяина любимого, как хоботями своими спутывает Матерь Лесов ноги и крылья Змея. Желая помочь, он попытался броситься к месту битвы, но натолкнулся на прозрачную заграду. Страшно билась Черная Козлица Лесов, но и Горыныч сражался славно. Огнем жарким дышал он на противницу, сжигая её порождения, рвал острыми когтями её хоботи черные, хлестал хвостами. И мир горел вокруг них, осыпаясь черным пеплом. А потом словно бы нехотя разжались черные хоботи, и отступила Шаб-Ниггурат, и отродья её поползли следом за нею в призрачный лес. И там, где проходила Древняя Владычица, возрождался лес, покрывались молодой зеленью черные обугленные древесные стволы. А Змей Горыныч стоял, воздев лапы, огромный, выше гор высоких, и ревел ей вослед. Пробудился Добрыня от того, что обняли его тонкие белые руки. Повернулся он и обнял в ответ своего возлюбленного хозяина. — Странный сон виделся мне, Змеюшка, — прошептал он, глядя в зеленые очи, — странный да страшный. — И что же видел ты, душа моя?— спросил Горыныч, лаская его, пальцы в кудри вплетая. Поведал ему Добрыня то, что видел во сне. И к удивлению своему узрел улыбку на змеиных устах. — Вижу, не ошибся я, сердцем прикипев к тебе, — молвил Змей, — видел ты то, что случилось ночью нынешней. Битву мою с той, что пришла по твою душу. — Но как…— Добрыня в удивлении и страхе сел, подтянув под себя ноги. — Ведь клялась мне матушка, что не станет молиться своей госпоже! — Немногого стоят её клятвы, — покачал головой Змей, — ведь когда-то, не желая отдавать тебя никому, она возвела на тебя ту злую порчу, что едва сердце твое не остановила, когда ты пришел ко мне. Желала она навсегда тебя при себе оставить, до самой смерти своей. А после неё через ту порчу забрала бы тебя с собой. Не хотела она тебя ни с кем делить, Добрынюшка, суженый мой, ибо ревниво сердце её, дочери Младшего Бога. Но ты можешь выбрать, это будет мой дар тебе за самую сладкую из ночей. Коли пожелаешь к ней вернуться… — горько вздохнул тут Змей, но продолжил: — Так отпущу я тебя. Не стану неволить. Добрыня потянулся, обнимая его, обвивая руками шею. Прильнул к змеиным устам в жарком поцелуе. — Не пожелаю, господин мой любимый. Хотя и мать она мне, породила она меня да вырастила, не пожелаю я жить с ней. Навещать могу ли? — Когда захочешь, душа моя, — ответил Змей с улыбкой, — но осторожен будь. Ежели она призвала Матерь Лесов, чтобы вернуть тебя, так может статься, и снова попытается на своем поставить. Призадумался Добрыня. Матушка всегда всем была для него, но сейчас не чувствовал он ничего, кроме горечи и гнева. Словно сердце околдованное к ней рвалось, но, освободившись от уз, не желало более плена. — Ты как поедешь к ней в гости, — сказал Змей, — не пей и не ешь ничего да не надевай одежду, ею даренную. Оно и ладно будет. Не сможет она тебя снова заполучить. Но коли не удержишься, то навеки расстанемся мы с тобой. Прижал тут к себе Добрыня Змея, лицо спрятал на плече. — Так держи меня крепче, господин мой любимый. Чтобы не желал я иного плена, кроме твоего. Хотя и так я его не желаю. И на миг почудился его исполненный ярости женский вопль, от которого содрогнулось сердце. И в тот же миг крепче обнял его Змей, прижимая грудью к груди. — Не отдам тебя никому, Добрыня мой. … Уж светать стало, как угомонились полюбовники. Добрыня уснул сразу же, да не спалось Змею Горынычу. Глядя в лицо прекрасное Добрынино, он пригладил золотые кудри и поцеловал приоткрытые уста. Сладко уснул Добрыня после трудов любовных, сердце его было спокойно. Но Змеево сердце ныло да стенало, словно пронзили его огненным мечом. Поднялся Змей с постели, подошел к окну, глядя на две луны, полную и ущербную. С одной из этих лун спустились они, ибо был это челн небесный, принесший его племя с далеких звезд. В этом мире нашли они приют и покой после долгих странствий. А кто-то нашел и любовь великую. Как он сам. И за ту любовь Змей Горыныч не побоялся бы постоять даже против Султана Бездны, не говоря уж о тех, кто равен был ему рангом. За Добрынюшку своего он бы встал супротив всех братьев и сестер своих, Древних Богов, правящих этим миром. И как знать, может, и встанет еще. Не чуяло покоя его сердце, болело и кричало, а это значит, что и битвы многие были впереди. — Сладко спишь ты, душа моя, — прошептал он, присев на постель подле Добрыни, — но я не усну, не сделавши того дела, что надобно. Сердце мое, радость моя ненаглядная, Добрынюшка, простишь ли меня за то, что сотворю я? Словно услышал его во сне Добрыня. Улыбнулся нежно да к Змею повернулся, не просыпаясь. Склонился Змей, целуя его белое чело. — Быть посему, свет очей моих, Добрынюшка, — прошептал он, поднимаясь с постели, — быть посему… Но всего ничего прошло, лишь три месяца пролетело, затосковал Добрынюшка по дому родному, по матушке. Ночи его сладки были, слаще медов стоялых, но дни приносили печаль по тем, кто остался в дольнем мире. Видел печаль его Змей Горыныч, но не упрекал. Лишь обнимал крепче да ласкал жарче ночами, а днем старался отвлекать беседами мудрыми, рассказывал о странах далеких, где побывал за долгую жизнь свою. Подарил он Добрынюшке дивное чудо, золотой поднос, на котором являлись дивные видения. И со дна морского, и с гор высоких будто смотрел он на мир через поднос этот. Видел страны дальние, где правили иные боги древние. Чудные земли африканские да азийские, где и не люди вовсе жили, а коркодилии на двух ногах, хвосты за собой волочившие. Индия далекая как на ладони видна была, и боги старые, что жили там, ревниво оберегали свои народы, заботясь о том, чтобы Древние не посягали на них. А иной раз выезжали погулять Змей с Добрынюшкой, потешиться быстрой скачкой да мечами вострыми. Многому научился Добрынюшка у своего повелителя и супруга ладого, такому, что и не слыхал до того. — Теперь хоть в поход военный супротив целой рати тебя выпустить могу, — смеялся Змей, отражая удары его меча, — сердце у тебя жаркое, а ум холодный, так истинному вою то и надобно. Но как ни старался Добрыня, не мог он забыть свою матушку и дом родной. Всё горше ныло сердце по тем, кого любил он, по землице родной. — Не могу я больше, Змеюшка, — молвил он как-то, когда лежали они бок о бок под небом синим, в поле, отдыхая после горячей битвы, — истомилось сердце, ноет, болит, по матушке тоскует. Знаю, пыталась она меня к себе приковать, но ведь родила она меня, любила-лелеяла, растила в ласке и любви. Люблю я её, тоскую по рукам её материнским, ласковым. Свидеться бы хоть разочек… Вздохнул тут Змей, глядя на него с печалью, пальцами тонкими прибрал волосы с чела высокого. — Ну так съезди к ней, Добрынюшка мой, проведай. И в самом деле, как не проведать матушку родимую? Только о том, о чем говорил я тебе, помни, остерегайся пить да есть с её рук да не бери одёжу от неё никакую. Поцеловал его Добрыня от всего сердца, к груди прижал, и принялись они миловаться в травах осенних. А утром дня нового принялся Добрыня собираться. Поел-попил, богато снарядился, взял богатые подарки, Змеем матушке пожалованные, поцеловал на прощанье своего хозяина любимого. — Коли призовешь меня, приду из любой дали к тебе, — сказал Змей, обнимая его, — позови, и буду рядом, заберу тебя. Сжалось сердце Добрынюшкино, словно кто пальцами холодными прихватил. Но тоска по дому снова взяла его. Посулив вернуться на закате, вышел он из палат змеевых, вскочил на коня шестиногого и помчался к дому родимому. Вмиг домчал его шестиногий конь. Вот и ворота узорчатые показались, и девка дворовая Матрёна, по воду идущая. Ведра пустые покачивались на ветру, постукивали. Но слишком изнылось сердце Добрынино по родному дому. Словно вихрь ворвался он на подворье, с коня спрыгнул да в горницу побежал. — Добрынюшка, сынок! — охнула Мамелфа Тимофеевна, поднимаясь ему навстречу. Шитье золотое упало с её колен. Бросилась она к Добрыне, обняла его и от счастья заплакала. Обнял и он матушку, прижал к груди, чувствуя, как отпускают сердце ледяные пальцы. — Как же ты вырвался, Добрынюшка, сыночек мой? Как смог покинуть царство Змея?— принялась выспрашивать его матушка, усадив в кресло расписное, узорчатое. — Так он не держал меня, не запрещал видеться, — отвечал ей Добрыня, — подарки послал тебе, как сродственнице. Вот, гляди, ожерелья златые, каменья самоцветные, гусли-самогуды. Поставил он гусельки на стол да провел по струнам, и заиграла музыка, до того сердцу приятная, что аж дворня к окнам подошла послушать. Но не взглянула Мамелфа Тимофеевна на гусли, не взглянула и на злато-серебро с каменьями, смотрела она только на Добрыню, руки его из своих не выпускала. Набежали девки кухонные, накрыли пир богатый. Стала Мамелфа Тимофеевна потчевать сына, да не стал есть Добрынюшка. Налила ему медов своей рукой, но не притронулся он к тому питью. — Запретны для меня еда и питье человеческие, — сказал Добрыня матери, — не проси меня есть и пить. До заката солнца останусь я с тобой, матушка, а потом возвернусь обратно к своему супругу любезному. Запечалилась тут Мамелфа Тимофеевна, закручинилась. Всё Добрыню о Змее выспрашивает, как-де живется вместе с ним, не обижает ли, не гневлив ли. Мягко отвечал ей Добрынюшка, как и положено было отвечать матушке, под сердцем носившей. Беседовали они долго, рассказал ей Добрыня о чудесах, что повидал, о землях, где побывал, да о чудесном подносе, в котором весь мир виден от края до края. Слушала его матушка, не говоря ни слова, внимала речам чудным. Так и проговорили они до самого заката. Стал тут Добрынюшка собираться в дорогу, стала матушка предлагать ему подарки ответные для него да для Змея Горыныча. Отказался Добрыня, отговорившись, дескать, нельзя войти в мир богов с дарами людей. Обнял он матушку на прощание да вышел из горницы. И только взялся за гриву шестиногого коня, чтобы в седло вскочить, как подошла к нему сзади Мамелфа Тимофеевна да набросила на его плечи богато шитую златом епанчу. — Не мне останешься, так и другим не достанешься! — единым духом молвила она, и пал Добрыня на колени, не в силах двинуться. Потемнело в глазах у него, в груди дыхания не осталося. Но с последним выдохом шепнул он имя любимого своего хозяина, Змея Горыныча. Поднялся тут ветер страшный, засвистел, заревел, точно дикий зверь. Набежали тучи черные, а в тучах тех молнии засверкали. То летел Змей Горыныч на выручку своему суженому. Недвижно лежал Добрыня, бездыханно, но видел то, что было, так, словно очи его открыты были. Видел он тучу черную, окутавшую подворье, видел громаду черную о трех головах, а супротив громады той видел маменьку свою, Мамелфу Тимофеевну. Да только такою видел её, какой не видал никогда доселе. Такой, что сердце мертвое в груди кровью облилось от ужаса предвечного, неписаного. Ибо была его матушка схожа с той, кому поклонялася. Огромная, черная, двинулась она навстречу Змею Горынычу. Хоботи толстые по двору заструила, да чуть Добрынюшку не раздавила, едва успел Горыныч подхватить тело недвижное, холодное, да отбросить в сторону, в стог высокий. И видел Добрыня глазами мертвыми сквозь веки закрытые, как закипела страшная битва. Хоботями своими переплетала Мамелфа Тимофеевна ноги Горынычу, а он пламенем жарким дышал на неё, и под самое небо взлетал пламень жаркий. Рвали они друг друга когтями острыми, страшными ударами осыпали, такими, что гора бы осыпалась песком. А тем временем померк мир вокруг, заструился словно водою темной, сумрачной, то перешла битва и с нею часть мира дольнего в мир темный, Древними Богами обжитый. И с ужасом узрел Добрыня подмогу, что шла с дальних лесов к Мамелфе-демонице. То была Владычица Лесов, жаждавшая возмездия за свое поражение. А против двоих где было выстоять Горынычу? Попробовал Добрыня пошевелить хоть мизинчиком, да не сумел. Попробовал веки поднять, да не смог, хотя и видел сквозь них, аки через стекло муранийское. А тем временем все ближе была Козлица Лесов, Матерь с Тысячью Младых. «Помоги мне, батюшка мой родимый, давно меня покинувший!»— взмолился Добрыня мысленно. «Ото зла извечного спаси меня! Выход мне подскажи, молю тебя!» И показалось Добрыне, будто тень светлая изошла из тьмы. Лик печален был у тени той, и стояла она, почти сливаясь с сумерками мира. Но в голове Добрыниной зазвучал голос, слабый и дальний: «Ох, сын мой, Добрынюшка, нешто позабыл ты, что не только кровь моя, человечья, слабая, в твоих жилах течет? Нешто позабыл ты, что матерь, тебя породившая, и свою кровь дала тебе? В тебе сила, Добрынюшка, сын мой. Призови её, дай течь, аки быстрой реке, через тело и душу твою. Так сумеешь ты…» Задрожал тут дух бесплотный да и сгинул. Содрогнулся Добрыня, дрогнуло сердце его мертвое, наполнившись такой страшной болью, что и описать нельзя. И забилось, тяжко, трудно, но забилось в мертвой груди. Медленно, словно в тягостном сне, вдохнул Добрынюшка тьму древнюю, что колышется меж мирами. Правду сказал призрак батюшки его, много силы было у него, той, что дала ему кровь его матери. И малыми струйками, словно река, пробивающая ход себе, хлынула та сила в тело онемелое. Пошевелился Добрыня, чуя в себе силушку великую, медленно сполз, перебирая выросшими заместо ног хоботями, да бросился на подмогу суженому своему. Велика была сила его разума, коей он теперь мог править. И засиял в его длани меч огненный, иссекающий тьму. Взмахнул он мечом, да так и посыпались те Младые, что облепили ноги его суженого, взмахнул другой раз, и с воем страшным изошла от Горыныча Матерь Лесов. Теперь не боялся её Добрыня, чуя, что как равный стоит против неё. Ударами богатырскими отгонял он её от Змея, что продолжал сражаться с Мамелфой Тимофеевной. И теперь знал Добрынюшка то, что сокрыто было ранее от него, словно вместе с силой древней хлынули в его тело и знания о сущем. Знал он, что истинное имя его матушки — Нктоса, и что она — порождение Спящего, как и возлюбленный его Змей Горыныч, носивший Истинное Имя Зот-Оммог. И что лишь такой, как он, Добрыня, сын Древней и человека, способен ранить и даже убить Великую Богиню Лесов. Бились они спиной к спине со Змеем Горынычем, и страшной была та битва. И силы их были на исходе. Но более, чем ревность, оказалась велика жажда жизни Нктосы. Стеная, стала она уменьшаться, усыхать, пока не легла наземь телом человеческим. А Госпожа Лесов прочь устремилась, теряя хоботи свои под ударами огневого меча. Нагие и измученные, стояли Добрыня и Змей спиной к спине. А как рассеялась муть иномирная, повернулись да обнялись, грудью к груди прижавшись, челом в чело уткнувшись. Оставив Мамелфу Тимофеевну на поруки дворне, вернулся Добрынюшка с ладым своим во дворец его. Омылись они в семи водах, отобедали да и заперлись в спальне. — Не ждал я, не гадал, что ты суть свою сумеешь познать, — говорил Змей, лаская Добрынюшку, — а ить за неё я избрал тебя, почуял да полюбил. Родная ты кровь моя, Добрыня, сердца моего сердце, души моей душа. — Так я люб тебе?— улыбнулся Добрынюшка. Поцеловал его Змей в уста сахарные. И теперь знал Добрыня, где его место, да кто он, да кем быть желает. С радостью и покоем в душе обнял он Змея, и разумом, сердцем знал, что никто теперь не встанет между ними.