Алеша Попович и Тугарин Змеевич

На склоне годов у соборного попа Левонтия, верного жреца Ньярлатхотепа Великого, и супруги его верной, матушки Епифании, родился сынок Алёшенька. Пригожий да славный, с очами голубыми в пол-лица, с кожей, белою, аки сметана, да волосами златыми, был он люб каждому, кто видел его. Крепко любили родители сыночка своего, на старости лет рожденного. В холе и неге рос Алеша, сладко ел да крепко спал. Лишь единый грешок водился за ним, любил он как бы невзначай унесть чужое добро, пуговку самоцветную али ложечку серебряную со стола стянуть. Крал он помалу и невидно, так что не прознал никто про страстишку его тайную. Так и жили: он скрадет, а батюшка его незаметно из кармана вынет да обратно и положит. Как сравнялось Алёшеньке осьмнадцать лет, так матушка его и преставилась. А батюшка, потеряв супружницу любимую, затосковал да и вскорости тоже покинул мир живых. Схоронил родителей Алеша и стал думать, как ему дальше жить да что делать. К служению великому не лежала у него душа, а ремесел он никаких не знал. Небогат был отец его, поп Левонтий, только и оставил по смерти сыну, что любовь да благословение отцовское, да еще должность соборного жреца. А как не лежало Алешино сердце к делу алтарному, так и продал он должность старому другу отца, диакону Амвросию, за сто двадцать рублей, а на вырученные деньги купил себе доброго коня и доспех богатырский, в пламени Златой Горы кованный, ценою в пятьдесят рублев, да саблю персидскую, булатную, за сорок. А на оставшиеся двенадцать купил чеботы красные да исподнее тонкое. Пока суть да дело, жил он в старом доме, ибо был новый поп Амвросий ближним другом сердечным отца его и Алешу любил, аки сына родного. — Ты, Алёшенька, помни, — сказал ему в напутствие Амвросий, — чужого не бери, не зарься, первую чарку не принимай да вторую не пей, а уж третью можешь испить с именем владыки Ньярлата. То же и с едой делай, первый кусок не бери и второй отдай в жертву Владыке, а уж третий можешь есть. Поклонился ему в ноги Алешенька, простился с ним да с попадьей его, матушкой Маланьей, и в путь отправился. Утрецом ранним выехал он из стольного града Киева да поехал по дороге старой, Древними Богами траченой, туда, где не бывал еще. Ехал он день, а к ночи увидел вдалеке терем могучий, чьи крыши островерхие над темным бором возвышалися. Любопытно стало Алеше, не слыхал он, чтобы в лесах тех жил кто-то. Леса-то Матушке Шаб-Ниггурат были отданы и подвластны. Направил он коня своего могучего по тропе лесной, и бор шумел и шептал над его головою. Спустя малое время доехал Алеша до терема, из черных скал иссеченного, странного очертаниями своими. — Эгей! — крикнул он зычным голосом. — Есть ли хозяин у хором? Отворились тут врата шипастые, открывая дорогу в подворье. Тронул коня Алеша, хотя сердечко молодецкое так и сжалось. Велико было подворье, да изукрашено странно и страшно. Точно посередь двора чаша каменная, увитая лозами цветочными из драгоценных каменьев, да плиты черного мрамора, а меж ними златым песком присыпано, а на дальней стороне коновязь из драгоценного красного дерева. Руки сами потянулись к каменьям самоцветным, что висели на лозе-плетенице, да вспомнил слова отцова друга. Как ни зарилось сердце на драгоценности, не тронул их Алеша. Отвел коня к коновязи, привязал, а сам пошел к дверям, в хоромы ведущим. Идет, изумляется. Стены словно кривые, странные, а изукрашены знатно узорами да всё теми же каменьями самоцветными. Во внутренней горнице большой богатый стол накрыт, а у дальней стены на богатом лежбище сидит могучий муж в кафтане богатом, на груди расстегнутом. А лицо у него всё завешено волосами длинными, темными, так, что глаз не видать. — Приветствую тебя, Алёша, сын попа Левонтия, — молвил муж тяжким голосом, от которого внутри у Алеши всё встрепенулось, — присядь, отведай питья медвяного да яств из тех, что на столе стоят. Стоит молча Алёша, помнит наказ старого Амвросия. Второй раз заговорил с ним могучий муж, но и теперь смолчал Алеша. Поднялся тогда хозяин дома да сам своею рукой усадил гостя за стол, да придвинул к нему яства и пития, что на столе стояли. — Во имя Ньярлата, — прошептал Алёша, испивая чару зелена вина и закусывая окороком бараньим. Усердно потчевал его хозяин дома, вина подливал, так, что зашумело вскоре в ушах у Алёшеньки. Позабыл он наказы мудрые, да и скрал со стола хозяйского малую ложечку серебряную. Сделал он еще глоток питья медвяного, и в глазах ясных потемнело, да уронил он буйну голову прямо в блюдо с жареными перепелами. И сквозь сон почудилось ему, что поднял его хозяин да понес. И хотел бы пошевелиться Алёшенька, да рука не двинется, да нога не шелохнется. А хозяин меж тем снял с него золотой доспех да платье драгоценное, да нагого, аки младень, бросил на постель шелковую. — Не говорили ли тебе, Алёшенька, чтобы не брал чужого? А ты позарился! Сбросил с себя хозяин дорогой кафтан да рубаху шелковую, да порты исподние, тонкой ткани египетской. Лежит пред ним Алёша, не шелохнется. Едва только языком ворочает. — Кто ты, супостат поганый? С кого мне за честь свою спрашивать? Рассмеялся могучий муж да волосы густые, длинные, за спину откинул. И хотел бы Алёша вскрикнуть, да не осталось в груди дыхания, как увидел он лик смуглый, яростный, с глазами раскосыми, синими, точно сумерки. — С Тугарина спросишь, сына Змеева, — прошептал богатырь степной да на Алёшку улегся, аки на девицу красную, — а покуда мой ты, Алёшенька. Ни мизинчиком шевельнуть не смог Алёша, когда отерся Тугарин своим телом смуглым о его белое, когда ноги его вокруг пояса своего оплел да засадил с нахрапу так, что слезы из глаз брызнули. От боли великой потемнело в глазах у Алёшки, да скоро боль та стаяла, как снег по весне. Ходуном ходил истово уд Тугаринов в теле, а от него словно истома сладкая разливалась. И уже не противился Алёша, даже когда руки смог поднять. Не ударил он Тугарина, а обнял плечи широкие, грудью к груди прильнул. — Убью я тебя, — стонал он, в истоме мечась под телом могучим, — убью, Тугарин… Шептал ему Змеевич слова сладкие, медовые, жарко целовал да миловал, так, что Алеша о помщении и думать перестал. Но как опамятовался, тяжко да смурно стало на душе у него. — Дорогую цену взял ты за ложечку малую, — горько молвил он Тугарину, — что ж, быть посему. А что ж дашь-то мне на перву-то кровь? Ить до тебя не было у меня ни мужа, ни женки, ни отрока, ни девки младой. — А на перву кровь, — отвечал ему Тугарин, нежа в объятиях, — дам я тебе право на три удара. И только потом ударю сам. Да ложечку мою чудесную оставь себе, сгодится она тебе в трудный час. И покормит тебя, и напоит, и излечит раны тяжкие. А коли захочешь со мной повидаться, так в рот возьми её, вкруг языка оберни да подумай обо мне, и тут же приду я. Смолчал Алеша, а сам обиду затаил на сердце, горькую обиду, да страшную. Малыми показались ему дары Змеевича, но был он умен не в года, а уж хитер, аки лисий хвост. Потому язык прикусил да обиды той не выказал. Трое дней и три ночи жарко любил его Тугарин, так что Алеша уж едва дышал. И в объятиях супостата забывал о стыде и позоре, только б не кончались ласки да поцелуи. А как в себя приходил, так еще пуще гневом забирало да болело сердце от тоски. А на четверто утро омыл Тугарин его в семи водах ароматных, одел в шелка да бархат под доспехи, на коня усадил да с собой дал припаса на дорогу. — Свидимся еще, добрый молодец, — улыбнулся Тугарин Змеевич, — а пока езжай дорожкою прямоезжею от моего терема да в стольный Киев-град, ко двору князя Владимира. Там же на службу князю просись, да не страшись отказа, не будет его. Да где бы ни был, не забывай меня, как я тебя не забуду. Больно сладко любился ты, мой соколушек ясный. Такого поди забудь! Покраснел Алеша от стыда, голову буйну ниже плеч опустил да поворотил коня в сторону Киева. Долго ли, коротко ли, прибыл Алёша ко двору князя стольнокиевского. У коновязи привязал коня своего да и вошел в палаты княжеские. Хотели было задержать его вои княжеские, да рук поднять не смогли. Прошел Алеша к месту высокому, княжьему, низко поклонился князю Владимиру да княгине Апраксии. — Чего желаешь ты, сын Левонтия? — ласково спросил князь. — Служить тебе желаю, — отвечал Алёша, — верой и правдой желаю служить тебе. Сошел тут князь с престола своего, обнял Алешу. — Так служи мне, Алёшенька. Принимаю я тебя на службу, ибо отец твой другом был моим и соратником, да поклон мой приносил владыке Ньярлату. А теперь выбирай место себе, куда пожелаешь, туда и садись. Перво место рядом со мной, второе рядом с княгинею, третье подле племянницы моей Забавы Путятишны, а четвертое — садись, где пожелаешь сам. Поклонился Алеша князю с княгиней, а ниже всех поклонился Забаве, княжьей племяннице. Красотою она была преславна, и многие очи молодецкие смотрели на неё. Да краше всех молодцев был молодой Алёшенька Попович. И сел он подле Забавы Путятишны да стал ей услуживать, лакомые куски подкладывать. Так и пировал с князем и присными его да на Забавушку любовался. Опамятовался Алёша лишь поутру, в палатах молодецких, где жили те из богатырей дружинных, что домов не имели и у князя жили. Пробудился на постели из зверьих шкур, головушка трещит, будто по ней кистенем кто ошарашил. А тут же мальчонка стоит, воды в деревянной бадье подает. Напился Алёша, и полегчало ему. Пошел он по палатам, со многими богатырями познакомился. Пошли промеж них беседы о подвигах ратных да о том, что томит сердца богатырские. Стал служить Алёша с той поры князю Владимиру, со многими богатырями на том поприще дружбу завел, ну, а пуще всего сдружился с молодым Добрыней Никитичем, с Ильей Ивановичем, прибывшим на службу из-под города Мурома, из села Карачарова, сильнейшим из богатырей, да с молодым Соловьем Будимировичем, приплывшим на корабле с острова далекого. Но никому тайных ков сердца не открыл. Жгли его гнев да обида, но глубоко он схоронил их. Прошло ни много ни мало, а три года с той поры, как поступил Алёша на службу к князю Владимиру. Усердно служил Алёша своему господину, а пуще того служил младой Забаве Путятишне. Забавушка, как многие девки да бабы, Лесной Владычице кланялась да предавалась, а посему было у неё право на любых полюбовников. Но с тех пор, как прибыл Алёша на службу к князю, она никого и видеть не желала окромя него. Всех прежних полюбовников отослала. А Алёша, хотя и сладко ему было с красой ненаглядной, никак позабыть не мог иные ласки, змеиные. И от того сердце его горькими слезами обливалося. Но вот пришел день, когда прошлое возвернулось. Не ждал уже его Алёша, хотя обиду в сердце хранил. Потому и тяжко ему стало, как объявил посланный князя, что приедет-де в стольный Киев-град посланный от Йига, Великого Змея, что владел землями бескрайними за дальним лесом. Захолонуло сердце у Алёши, как услышал он эту весть. Но надо было идти в княжеский терем, на почестен пир. Умылся Алёша ключевой водой, волосы золотые расчесал частым гребнем, надел лучшее платье свое да доспех червленый, в недрах Златой Горы выкованный, к богатому поясу самоцветному прицепил булатный клинок. Краше всех богатырей был Алёша, и многие очи на него смотрели. Да не любы ему были те очи. Меж тем прибыл посол важный. На золотом лежбище, дорогими собольими мехами устланном внесли его два десятка слуг. Длинные волосы черные стелились по тем мехам да падали на лицо гостя. Алёша глянул да и забыл, как дышать. Всё тот же был Тугарин, вся краса его, вся сила. И взор змеиный всё тот же был. Уложили лежбище на четыре скамьи дубовые, стали стольники подносить Тугарину яства да пития. Ест Тугарин да все на княгинюшку Апраксию поглядывает, да так поглядывает, что и не замечает, что съел и сколько. Да рукою смуглой колени ей оглаживает, а та уж разлакомилась, и сама к нему льнет. У Алёши аж пламенем внутри полыхнуло да занялось. Вскочил он, из-за стола вышел, на Тугарина насмешливо глянул да и молвил: — Была у моего батюшки собака старая. Ухватила как-то от жадности большую кость да и подавилась. То же будет и с тобой, отродье змеиное! Швырнул тут Тугарин кабанью ногу, что в руке держал. Пролетела нога да колонну богатую, саморезную поломала. — Вызываешь ли меня на честный бой, Алёшенька? — промолвил он, глядя искоса. — Вызываю, — сквозь зубы ответил Алёша, — поутру в чистом поле переведаемся с тобой. — Так тому и быть, — отвечал с усмешкою Тугарин, — поутру жду тебя, добрый молодец. На палицах малых поканаемся, на траве шелковой поваляемся. Ночь не спал Алёша, измаялся. Всё грезились ему руки сильные, объятия жаркие, горькие уста на его устах да тяжкая плоть в его теле, ходуном ходившая. И такая его тоска взяла, такая грусть да печаль, что хоть в петлю лезь. Так и проворочался Алёша до рассвета, а как рассвело, водой колодезной облился, в чистые одежды облачился да вместе с другом своим лепшим, Соловьем Будимировичем, вышел во чистое поле. Ждал его Тугарин, в нарядные шелка да доспех богатый одетый. Спокойно ждал, сидя на своем крылатом коне. Страшно тут стало Алёше, тягостно. И сердце занялось в его груди от взгляда змеиного, от улыбки насмешливой. — Ты возвращайся к князю да береги Забаву Путятишну, — сказал он Соловью, — ступай, побратим мой, а я здесь с отродьем змеиным переведаюсь, душеньку потешу. Коли убьет он меня, так ты ему помстишь за мою кровь, а коли я ворога одолею, так и от беды избавлю град стольный Киев да вернусь с головою Тугарина. Не хотел Соловей уезжать, да пришлось. А Алеша, духом укрепившись, двинулся навстречу Тугарину. Дал тут Тугарин каблуками в конские бока, и взлетел конь его крылатый в чистое небо. Алёша же принялся молиться Ньярлатхотепу Великому, повелителю Тьмы, Ползучему Хаосу. — Помоги ты мне, владыка мой Ньярлатхотеп, пошли грозу с громом да молниями, да с ливнем, чтобы намокли крылья у коня змеева. Загремело тут, загрохотало, тучи собрались, заклубились. То мольбу услышал Ньярлатхотеп и ответил на неё. Намокли крылья у коня тугарского, пал он наземь и по земле поскакал. Поднял Алёшенька саблю булатную да навстречу погнал своего коня. Ударил он сабелькой, рубанул Тугарина, да тот улыбнулся лишь. — Первый удар прощаю я тебе, как и обещался, — услышал Алёша, коня своего повертаючи. И снова сошлись они в бою, и второй раз ударил Алёша Тугарина сабелькой. Пролегла по груди змеевой глубокая рана, но улыбнулся ему Тугарин. — Второй удар прощаю тебе за сладость да ласку твои. Развернул Алёша коня да помчался снова на Тугарина. Лишь глаза синие, раскосые видел он да улыбку глумливую, и не увидел затаившегося за камнем верстовым богатыря из войска княжеского, Твердилу Петровича, что до него был любимцем у Забавы Путятишны. Крепко ревновал Твердила Забавушку, да опосля Алёши она и смотреть-то на него не желала. Третий удар пришелся в плечо Тугарину, но даже не поморщился тот. — На три удара право тебе было дано, — сказал он, рукою длинной сдергивая Алёшу с коня и швыряя на шелковые травы, — а теперь мой ты, Алёшенька! Как ни старался Алёша оттолкнуть ворога, не сумел. Телом своим пластал его змеев сын, целовал в уста да ласкал так, что свет белый не мил сделался Алёше, а милы были только ласки змеиные. Содеял черное дело свое Тугарин, на коня своего вскочил да умчался в степь. А Алёша лежать остался без памяти. Опамятовался Алёша ко времени, глядь, а не в поле зеленом лежит он, а на каменных плитах подземелья, закованный в тяжелые цепи. А поодаль на скамье сидит Твердила, да усмехается. — Что, — говорит, — полюбовничал с Тугарином, да тот не спас, не выручил. А теперь за измену твою будешь сидеть здесь, пока смертию голодной не помрешь. И не видать тебе больше Забавы Путятишны, как ушей своих, потому как Забаву Тугарин унёс в свои владения. — А что ж ты не спас Забавушку?— ответил ему Алёша. — Уж как увивался вокруг неё, так чего ж не встал за неё пред Тугарином? Потемнел ликом Твердила, поднялся со скамьи да к Алёшеньке наклонился. — Станет Забавушка наша Тугарыней Великой да возведет Тугарина на княжеский престол. Вот только не бывать этому. Сам я престол возьму, князя киевского на кол посажу, княгиню Апраксию поставлю служанкой постельной, а там и до Тугарина с Забавой дело дойдет. Небось с княжьей дружиной управимся. Принялся тут он кулаками пудовыми бить, да ногами топтать Алёшу, кости ему ломать. А как изломал, так вышел, да дверь запер железную, да завалил бревнами аршинными, да камнями. Долго пролежал Алёша без памяти. А как очнулся, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Дышать тяжело, да в глазах темно. Хотел было руку поднять, да набок завалился. Зазвенело тут о камни, глянул Алёша, а это ложечка змеева. Лежит на плите каменной, да не дотянуться до неё. Вспомнил тут Алёшенька наказ Тугарина «…ложечку мою чудесную оставь себе, сгодится она тебе в трудный час. И покормит тебя, и напоит, и излечит раны тяжкие. А коли захочешь со мной повидаться, так в рот возьми её да подумай обо мне, и тут же приду я…» С великими трудами принялся Алёша шевелить тело разбитое, недвижное, немало времени прошло, прежде чем сумел он пасть лицом о хладный камень. Еще больше ушло трудов и времени на то, чтобы ложечку прихватить. И только лишь оказалась ложечка у него во рту, как почувствовал Алёша вкус яств сладостных да пития медвяного, а опосля водицы ключевой. Так и сыт стал. Пососал еще ложечку и почуял, как зашевелились в теле обломки костей да жилы порванные. Срастались кости в его теле могучем, заживали раны да следы от побоев жестоких. Незнамо сколько времени прошло, часы ли, дни ли, то было неведомо. Иной раз засыпал Алёша, но даже во сне ложечки изо рта не упускал. И сыт был, и напоен, и лечила его ложечка волшебная. На исходе десятого сна пробудился и встал на ноги Алёшенька Попович да разорвал цепи тяжелые. А встав на ноги, тут же присел на лавку да стал думу думать. Жаль ему было красу ненаглядную, Забаву Путятишну, хоть и не любил он её полным сердцем. И горько было ему знать, что променял его Тугарин на Забавушку, хотя и понимал он того, кто сердцем прикипал к ней. Но еще горше было от того, что сказал ему проклятый Твердила. Не желал Алёша злой судьбы князю с княгиней, хоть и обошлись они с ним неласково, Твердиле доверившись. Горько вздохнул он да сунул ложечку в рот и вкруг языка повернул её, возвернув в памяти образ врага ненаглядного, Тугарина Змеевича. А как поднял голову, то увидел Тугарина, стоящего перед ним. — Зачем звал меня, Алёшенька? — тихо спросил сын Великого Змея. — Нешто соскучился? — Не соскучился я, — Алёша ему отвечал, — но в беду попали князь да княгиня стольнокиевские. Злой враг, безжалостный рядом с ними сидит. Жаждет повергнуть их. И меня поверг… да подарок твой, ложечка малая, спас меня от лютой погибели. Рассказал тут Алёша все по правде, что сказал ему Твердила. Говорит он, а Тугарин хмурится. Потемнело лицо сына змеева от великого гнева. — Не думал я, что на такое решится этот проклятый, — молвил Тугарин, — а Забаву забрал, потому как она меня сама попросила. Не давал ей прохода этот выродок, супротив воли её хотел в постель к ней пролезть. Она и призвала меня. Не смог я отказать ей, ить по матушке её, Медянице Змеевне, сестрице моей единокровной, она мне родная племянница. Вздохнул тут Алёшенька, и показалось ему, что снова сердце забилось в груди, где доселе был лишь хладный камень. В волнении великом поднялся он со скамьи, шагнул, да ноги подломилися. Едва его Тугарин подхватить успел. — Так значит, не в жены крал ты её?— выдохнул Алёша, глядя в синие змеиные очи. Покачал головой Тугарин да крепче его прижал к груди. — А что ж с княгиней-то?— прошептал Алёша, сомлев в его объятиях. — Вкруг неё-то ты увивался и мелким бисером рассыпался. Улыбнулся Тугарин, зубами белыми сверкнул да поцеловал Алёшеньку. — Нешто ревнуешь, медовый мой? Потупил взор Алёша. Да Тугарин за подбородок лицо его приподнял, в очи голубые заглянул. — Ни на кого тебя не променяю, коли отдашь мне сердце свое, как отдал тело. Склонил голову Алёша на плечо Тугарину. В его руках могучих успокоилось сердце богатырское. — Отдам… — прошептал он стыдливо, точно красна девица, мужа не знавшая. Плечом к плечу вышли они из темницы, вышибив дверь железную да разметав завалы каменные. Кинулись к ним стражи тюремные, да Алёша их единым духом раскидал, ровно кукол соломенных. Поднялись они с Тугарином бок о бок к свету белому, и услышали звуки жестокой сечи в палатах княжеских. Ворвались они в палаты да принялись побивать богатырей-изменщиков, что супротив князя пошли. Много их было. На стороне Владимира, почитай, и остались только Илья Муромец, Добрынюшка Никитич, Соловей Будимирович да младой отрок-кравчий по прозванию Соколушек. Вчетвером держали они трон княжеский, защищали телами своими и оружием князя да княгинюшку. А как подмогу увидали, так и сами в бой кинулись. Словно соколы на дичь налетали, словно рыси пятнистые, рвали. Так вшестером и побили предателей. Опослед отыскал Алёша Твердилу Петровича, что бежал, завидев Алёшу с Тугарином. Да только спину его увидел, сбежал негодный, бросив своих сотоварищей, на измену им же подбитых. Взмолился тут Алёшенька Ползучему Хаосу: — Молю тебя, Владыка мой в Желтых Одеждах, помоги покарать предателя Твердилу, сына Петровича! Недалече ушел изменщик подлый, спутал ноги ему Ньярлат Великий, затуманил очи, так что пал он во дворе, запнувшись о брошенную оглоблю. Настиг его Алёша, так что бежать уж не смог Твердила, и пришлось ему сражаться лицом к лицу с супротивником. Недолгое время спустя вышиб Алёша саблю из его руки да поверг наземь. Вознес хвалу Владыке Ползучему Хаосу, да пронзил черное сердце Твердилино вострым булатным клинком. Закружилась тут туча черная, страшная, объяла трепещущее тело, а когда рассеялась, не было уже никого, лишь кровь багрила песок. Новую дружину набрал князь Владимир, да непростую. Сто богатырей могучих привел ему Тугарин Змеевич. Сильные да преданные были те богатыри, из яиц Змеевых рожденные. Приходились они Тугарину братьями. Как родичу отдал он Владимиру братьев младших в услужение. Тогда же и сразу две свадебки сыграли. Первую свадебку Забавы Путятишны с Соловьем Будимировичем, ибо как узнала она, что до конца верен был красавец Соловей её дядюшке, так и полюбила его всем сердцем. А уж он её давно любил, да редко она призывала его. Венчал же их отец Амвросий именем Ньярлатхотепа. А второй свадебкой взял Тугарин за себя молодого Алёшу Поповича. Отец Аспид, жрец Владыки Йига, призванный из-за дальних лесов, из города Змеева, съединил руки их и оплел нитью золотой. Именем Змея Миров отдал он Алёшу Тугарину, повелев беречь им друг друга. — Останешься ли теперь на службе у меня, Алёшенька?— вопросил князь Владимир юного богатыря. — Ить супротив супруга твоего не пойду я. Улыбнулся Алёша, теперь глядя прямо и спокойно. — Хотел бы я остаться и прошу в том дозволения у господина моего и мужа, Тугарина Змеевича. Кивнул Тугарин, глядя на него с любовью великой. — Оставайся, душа моя, Алёшенька. Ведомо мне, что по сердцу тебе это служение и жизнь богатырская. Я же выстрою тебе терем рядом с княжеским, и буду к тебе прилетать. А то к себе заберу на ночку-другую. Во дни военные же пребудешь ты при князе, как был доселе. На том и порешили. Как сошла ночь на землю, в хоромах богатых, в тереме высоком, явившемся по воле Тугарина, сын Великого Змея Йига вошел к своему супругу юному. Теперь-то уж не боялся и не стыдился Алёша любви Тугарина. Жарко отвечал на поцелуи да ласки, телом белым прижимался к любимому. Сладко было им вдвоем и в те дни, когда меж ними стояла обида Алёшина, а теперь было слаще стократ. Ибо истаяла обида, как соль в воде. И супруги новоявленные ласкались, сплетая ноги, целуясь да милуясь, пока не забрезжил рассвет. — Так знал ты, что твоим буду?— спросил Алёша, в истоме лёжа на плече у любимого. — Всегда знал, — отвечал ему Тугарин, любуясь в сумраке рассветном его ликом белым, — видел во снах далеких, ждал… долог был твой путь ко мне, Алёшенька. — А уж как тяжек, — вздохнул Алёша, прильнув к его груди, — я ведь думал, что в насмешку ты меня испозорил. Не верил, что женишься. — А коли б не женился?— лукаво улыбнулся Тугарин. — Что бы сделал тогда? — Того уж не сделаю, — ответил Алёшенька, закидывая ногу на его бедро, — а что было, то было, да быльем поросло. Обнял его Тугарин, натянул одеяло шелковое, лебяжьим пухом набитое. Но успел Алёша увидеть, как померкли очи его ярые и на чело спустилась забота. — Своей ли волей ты на мне женился?— тихо спросил он. — Люб ты мне, — ответил Тугарин, гладя его по золотой головушке, — ты душа моя, ты сердце мое, Алёшенька. — Тогда скажи мне, что за забота гнетет тебя? Отчего потемнело твое чело? Горько, тяжело вздохнул Тугарин, крепче прижал к себе своего ладого. — Не в силах я сейчас с тобой говорить об этом, душа моя, — ответил он, — лишь прошу тебя, если увидишь тучу синюю с золотыми сполохами, беги сразу, не оглядывайся. — Что в туче той?— спросил его Алёша. — Скажи мне, душа моя, Тугарин Змеевич, что за зло в той туче кроется? Еще пуще потемнело чело Тугарина. Долго молчал он, сжимая в объятиях Алёшу. — В туче той летает сводный мой брат, мой вечный соперник и недруг, Морхаг. Извечно жаждет он владеть всем, чем владею я. Потому и страшусь за тебя, Алёшенька. Обнял его Алёша, глядя в синие очи. — Ни мужу, ни женщине не дам я коснуться себя, душа моя. Даже если пожелает меня Верховный Владыка Тьмы, я скорее себя убью, чем позволю владеть. — Не убивай себя, покуда не придет последний миг, — прошептал Тугарин, баюкая его в объятиях, — и меня зови. Приду я, где бы ни был, свет мой Алёшенька. Снова сплели они ноги, томясь любовью. И теперь не было меж ними никаких преград.