я делаю шаг

      Наушники — защитный костюм в эпоху пандемии, наушники — зажатый влажным платком нос и рот при пожаре, наушники — закрытые на моменте скримера глаза и уши. Это про безопасность, не больше. Никакого погружения в суть музыки, только бездумное шевеление губами в унисон с давно знакомыми строчками. Автор этих строчек, по жестокой иронии, вдруг оказался эпицентром боли, но Полина не вслушивалась ни в голос, ни в текст. Просто на автомате повторяла текст, не заметив даже, что песня играет на репите. Одна и та же.       Шаг за шагом Поля отдалялась от дома, в котором провела несчётное количество радостных минут, но им, как и всему хорошему, было положено закончиться. Почему именно сегодня, Полина не спрашивала. Она просто шла по набережной, глубоко спрятав руки в карманы пальто и спрятав нос в шарф. Волосы, наспех собранные в небрежную косу, начинали пушиться, предвещая скорый мокрый снег. Полина продолжала свой путь.       Под сонным блеском луны и болезненной желтизной фонарей Нева казалась усталой, тяжело пробивающейся через льды, будто через силу. И Полина шла так же, через силу, но делала шаг, а затем делала второй, и так по кругу. Не хотелось даже остановиться на живописном спуске, присесть на ступеньки и закурить последнюю сигарету из пачки, которую в кармане Поля мяла и поглаживала большим пальцем. Не хотелось ничего, ни идти, ни останавливаться.       Стоило лишь прислушаться и задуматься, переставая шагать на автомате, как всё рушилось. Музыка в ушах оказывалась слишком жизнерадостной, карикатурной и уродливой, лживой и ненастоящей, слышался голос поставщика горя где-то за спиной, смешанный с шумом ветра, отчаянный и просящий о чём-то, виделись обеспокоенные взгляды чужих, совершенно незнакомых глаз, в груди нарастала гудящая от наэлектризованности тревога, пожирающая заживо, не пожалев даже пальто с шарфиком. Неутомимо жгло глаза, щёки начали подмерзать, и хотелось верить, что нет на них никаких слёз, просто ветер нынче слишком жесток. Полине это всё не нравилось, поэтому она просто шла. Почти переходя на бег в моменты, когда казалось, что вот-вот декорации мира обрушатся ей на голову, путаясь в собственных ногах и слыша сквозь приторно-жизнерадостную музыку собственные всхлипывания.       Было страшно идти вперёд и настолько же страшно возвращаться обратно. И никогда прежде дорога до дома по этой набережной не казалась такой изматывающей и… неуместной? Внутри стучало и нарастало ощущение совершённой ошибки, но Полина делала шаг, а потом делала второй. Обещаний, что дальше всё изменится, было уже слишком много, и очередной прокол вывел её из себя неожиданно сильно. Неожиданно и для него, и для неё, если честно.       В первую встречу с ним было беспечно здорово. Петь в один голос, запивать каждую спетую песню бокалом горячительного, и вновь затягивать что-то застольное и непременно мажорное, было так естественно и радостно. Потом, за весельем, оказалось так много общего, что верилось с трудом. Были разговоры до утра задушевные, много смеха и, совсем редко, украдкой сброшенные с щеки слёзы. А позже всё-всё схлопнулось в точке пересечения рук и губ, и это тоже было очень правильно и хорошо. Так легко и пьяняще, что никакое вино не идёт в сравнение. А потом вдруг стало усложняться и дуреть. И это тоже было ожидаемо и отчасти правильно, Полина знала, на какое пламя летит, и не сомневалась ни на миг, что обожжётся. Скрипач, поэт, общительный гуляка, неисправимый пьяница и романтик до одурения. Что-то в этом наборе противоречило Полиным убеждениям, и этому не суждено было пройти бесследно. Раньше она и подумать не могла, что праздный образ жизни когда-то сможет так сильно утомить, что от очередной пьянки захочется отказаться и остаться дома с чашкой чего угодно, но безалкогольного. Юру, кажется, всё устраивало. Сегодня это стало точкой невозврата, когда очередное обещание вновь было нарушено под давлением высокого градуса и глупой радости, которая в случае Полины превратилась в слепую боль. Поля даже не захотела ставить Юру перед выбором между ней и весельем, потому что не сомневалась, что проиграет в этой войне. Силы слишком неравны, и она прекрасно это знала.       Она делала шаг, делала второй, дорога менялась и петляла под ногами, а небо сверкало редкими звёздами над головой. Она раскинула руки и взобралась на поребрик, коих в Москве не сыщешь, сплошные бордюры, и, балансируя, делала ещё шаги. Беззвучное и бездумное повторение строк за знакомым голосом и эпицентром боли стало вдумчивее и громче. Слова вырывались сами в морозный воздух с облачками пара, и осознание этого вдруг заставило Полину оступиться. Чьи-то руки подхватили моментально, надёжно и безапелляционно.       — Ты в порядке? — спросил знакомый голос, странно дублируясь с тем, что уже звучал дурным и радостным притворством. Полина с некой тоской вытащила из уха наушник и повернула голову, убеждаясь: голос был один и тот же.       — Давно ты меня преследуешь?       — Всю дорогу, — Юра пожал плечами и как-то неловко улыбнулся, отступая на шаг в сторону, позволяя Полине самой выпрямиться и почувствовать под ногами твёрдую почву. Начинался мокрый снег, и её ресницы слипались; Юра засмотрелся и сравнил слипшиеся пучки ресниц со стрелами, которые неизбежно, непростительно, неизменно, в самое сердце.       — Это даже немного жутко, — раздражённо сказала Полина и поправила лямки рюкзака на плечах, отгораживаясь от чужого прикосновения. Юра вздохнул и фыркнул, отплёвываясь от крупной сырой снежинки, залепившей губы. — Иди домой, — твёрдо сказала Полина и продолжила свой путь, шаг за шагом.       — Не пойду, — в том же тоне ответил Юра и вновь последовал за Полей. Она теперь озиралась через плечо и пыталась ускориться, но Музыченко темп подхватывал и не разрешал себе упустить её из виду ни на секунду. Вскоре Полина должна была свернуть с набережной в путанные дворы, и эту дорогу Юра знал наизусть, прошёл бы наощупь в темноте, но боялся, что Поля свернёт, запутает следы и исчезнет. Сбежит. — Прости меня, Поль. Слышишь?       — Слышу. Не верю уже, не хочу разговаривать, — вдруг Полина не ругалась и не кричала. Будто потух внутри ненадёжный и тонкий фитилёк, и Юра знал, что он всему виной. — Проваливай.       Впервые в её голосе была не жёсткость даже, а жестокость, и Юра поёжился, хотя ветер наоборот утих, оставшись за пределами арки, в которую они нырнули пару секунд назад. Твёрдо брошенное слово отскакивало эхом от пологих стен, исписанных маркерами, и било Музыченко по ушам. Внезапно стало страшно и больно до помутнения в глазах. Это была уже не игра и не манипуляция. Это была искренняя капитуляция, белый флаг перед всеми его красными. Юра сожмурился и протянул вперёд руку, надеясь ухватиться за кончик шарфа, но сжал в ладонях лишь морозный воздух.       — Полин, — голос из жёсткого вдруг стал молящим, жалким даже, гнусавым из-за вдруг накатившего отчаяния, тихим. — Поль, последний шанс. Я клянусь, ты не пожалеешь.       Полина резко затормозила, едва не поскользнувшись на необработанном солью асфальте, и Юра чуть не влетел ей в спину, но замер в миллиметре от прикосновения, боясь вдохнуть даже общий воздух, чтоб не спугнуть. В его голове — всё. Каждый поцелуй и смешок, все объятия и громкие празднования, все тихие вечера под светом гирлянд без одежды и без лишней скромности, все секунды молчания и громких ссор, с битьём посуды и швырянием друг в друга букетов несчастных, плюющихся лепестками в полётах. Грохотало, шумело и крутилось, Юра не то, что молился — он не верил, что тут может спасти молитва, — но дышал своей надеждой на то, что сейчас наладится, починится, склеится пусть даже криво, но они потом доведут до ума, у них получится точно.       Полина замерла надолго, Юре показалось, что прошло не меньше часа. Всё это время он не шевелился тоже, боялся безумно, что одно неверное движение, и — всё. Окончательный финал, не многоточие, а жирная точка или даже знак восклицательный. За это время вспомнилось каждое безрассудно данное обещание, несдержанное слово. Юра мысленно отвесил себе с десяток пощёчин и оплеух за глупость, за инфантильность. За то, что не берёг, хотя на самом деле он бы все пьянки и гулянки запросто променял на улыбку Полины и её мягкие поцелуи. На то, как она с ухмылкой говорит: «Юр, ты дурак».       — Я изменюсь, чесслово. Прости, — наконец выдавил Музыченко, протягивая Поле своё извинение, словно бы спасательный круг; чтоб она выплыла из всех своих сомнений, вынырнула на поверхность из глубин темноты сознания, где все воспоминания и мысли окрасились в чёрный цвет. Юре захотелось напомнить, что было и хорошее, а что самое важное — будет. Он был готов пообещать, что на самом деле горы свернёт и наизнанку сам вывернется, чтоб доказать, что любит.       Музыченко вдруг осознал, что прежде не озвучивал этого вслух. Хотя это такое очевидное, важное и тёплое, что нельзя не поделиться. Пока Поля не отмерла, он протянул ей спасательный круг снова:       — Прости, Поль, я люблю тебя, — произнести это оказалось даже проще, чем можно было представить. Так легко и естественно, будто всё, вообще всё-всё до этого момента вело к нему. Юра понял, что любил Полину изначально, когда она только появилась на тусовке и открыто рассмеялась над Юриной глупой шуткой. Он поплыл тогда непростительно, и плыл до сих пор.       Полина резко обернулась лицом к Юре, и он лишь руки выставить успел, чтоб подхватить девушку в объятия и не дать оступиться, растянуться на заиндевевшем асфальте. Поля влетела в чужие руки, блеснув напоследок в темноте слезами, и Юре осталось лишь гладить её по лопаткам мягко и немного растерянно.       — Я думала, ты никогда этого не скажешь, — тихо призналась Поля, и Юра усмехнулся. — Ты уверен?       — Я уверен в том, что нужно было сказать это раньше.       — Юр, ты дурак, — Поля всхлипнула и боднула Музыченко лбом в плечо. — Почему тебе так легко разбрасываться пустыми словами, за которые ты потом не несёшь ответственности, а сказать что-то такое — сложно?       — Не сложно совсем. Я не о том думал, Поль, правда, прости. Прости, прости, — Юра зарылся носом в чужие спутанные волосы и глубоко вздохнул. Запах одновременно и привёл его в чувства, и откинул куда-то далеко от реальности. — Люблю, — подтвердил Музыченко и поставил точку в этом предложении крепким поцелуем в макушку.       — И я, — тихо ответила Полина, и в груди у Юры встрепенулось нечто такое, с чем он никогда прежде не сталкивался. Что-то настолько искрящееся, нежное и радостное, словно внутри взорвался фейерверк из счастья.       В эту минуту Юра понял, что не стоило прежде давать обещания, которые он не собирался сдерживать и говорил это просто для того, чтоб Поля успокоилась. Теперь же он решил, что однажды пообещает ей и в горе, и в радости. Чуть позже, но обязательно пообещает. И это обещание сдержит.