Посвящение

Полусонное сознание отказывалось функционировать. Наползающий сумрак струился по стенам комнаты, скользил по зеленоватому бархату, истертому временем. Откуда-то издалека доносились звуки топора, очевидно, старый Гейтс подрубал очередной сухостой. Я с трудом поднял тяжелые ресницы, равнодушно разглядывая странные тени, которые давал единственный маленький светильник, стоявший на прикроватном столике. Они напоминали нелепо извивающиеся тонкие фигуры, пляшущие вокруг резного украшения, прижимавшего бархат к стене. Попытка присмотреться повнимательнее стоила мне головокружения и легкой тошноты, поднявшейся из глубины измученного голодом организма. Прикрыв глаза, я откинулся на подушку. Матушка моя отправилась с визитом к дальней родственнице, пригласившей её на выходные, оставив меня на попечение старой служанки, которая больше спала, чем работала. Вконец измученный болезнью, я не всегда имел силы дотянуться до звонка, чтобы оповестить её о своих надобностях. Впрочем, на тот момент я уже не всегда отличал сон от яви, и случалось, что призывал её во сне, думая, что делаю это наяву. С трудом дотянувшись до стакана с остатками воды, стоявшего на прикроватном столике подле светильника, я хотя бы смог утолить жажду, терзавшую меня более, чем голод. Обессилено откинувшись на постели, я снова прикрыл глаза. Явь холодила мое исхудавшее от болезни тело, пульсировала под воспаленной кожей. И я чувствовал, как медленно, но верно подступает то безумие, что подстерегало меня в сумраке ночи. Дорого бы я дал, чтобы рядом был хоть кто-то живой. Пусть бы даже какое-нибудь животное. Первая волна страха накрыла меня, когда я приоткрыл глаза и обнаружил, что светильник почти погас, а тени стали крупнее и жили, казалось, собственной жизнью. Они скакали по стенам, потолку, струились темными потоками, выплясывали странный дикарский танец, при виде которого сердце мое схватывали ледяные пальцы. Они сплетались между собой, срастались, пульсируя и дрожа, пока не стали чем-то иным. Оцепенев, я смотрел на высокую фигуру, образованную тенями, медленно, непреклонно шагнувшую в комнату. Желтое мерцание окутывало почти человеческую фигуру, образуя подобие рваного плаща. Зыбкие черты лица то исчезали, то снова появлялись в недрах широкого капюшона. Я хотел было закрыть глаза, но не смог. Мерцающая в желтом сиянии тьма приблизилась ко мне и поднялась над моей кроватью. Я хотел было закричать, но вопль застрял в горле, так и не покинув его. Тень медленно опустилась, выпуская десятки, сотни отростков-щупалец, на миг мне показалось, что тонкие губы на зыбком лице исказила злорадная усмешка. Дрожа, я вцепился в одеяло дрожащими пальцами. Но щупальца тьмы сорвали его с меня, словно опавший лист. А потом заструились, проникая в рукава и штанины, скользя ледяным холодом по раскаленной коже. Я беззвучно застонал, сотрясаясь в ознобе. Я ощущал прикосновения щупалец так, словно они не были эфемерным порождением игры света, а существовали на самом деле. Они оплели мои руки и ноги, обвили мое тело, касаясь там, где я сам себя избегал касаться. Фигура в желтом склонилась надо мной так низко, что я видел прекрасное и отвратительное лицо в дымке искажения, чувствовал горький аромат безумия, коим дышало это существо. Меж тем его щупальца достигли цели, заставляя меня сгорать от стыда и отчаяния. Я не просил пощады потому лишь, что знал — её не будет. Тот, кто явился ко мне под покровом ночи, был лишен сострадания и прочих человеческих чувств. Тонкий длинный язык, черный и мерцающий, выплеснулся изо рта и скользнул по моему лицу, собирая слезы и капли испарины. Не имея сил отвернуться, я лишь старался не смотреть в сверкающим золотом прорези глаз, потому что знал, что взгляд этих глаз несет безумие и смерть. Щупальца медленно двинулись, стаскивая с меня пижамные бриджи, оплетая бедра и колени и разводя в стороны. А потом коснулись моей промежности, заставив заворочаться в жалких попытках уйти от позорных прикосновений. До мутящегося сознания донесся звук усмешки, а вслед за тем в тело мое хлынул целый ворох щупалец. Меня затрясло, из горла вырвался едва слышный стон, более похожий на вздох. Щупальца толкались, проникая всё глубже, насилуя меня с холодной и насмешливой бесцеремонностью нечеловеческого стремления. Одно из тех, что оставались снаружи, с силой хлестнуло меня по груди, оставив багровый рубец, сочащийся кровью. Несколько других щупалец поменьше, похожих на тонкие вервии, оплели мою плоть, ритмично сжимая её, скользя по ней, вызывая в чреслах судороги противоестественного наслаждения. Лицо темного существа в желтом плаще склонилось надо мной еще ниже, черный язык проник мне в рот, обласкивая мой язык, совершая отвратительные движения, имитирующие соитие. Лицо мое было мокрым от слез, сердце едва колыхалось в груди, мне казалось, что я вот-вот умру от черного стыда и беспросветного отчаяния. Но я жил, и тело мое, предавшее меня, жаждало омерзительных, противных Богу ласк. Я более не пытался сопротивляться даже когда струящиеся потоки щупалец вознесли меня в воздух и перевернули, согнув, раздвигая ягодицы, открывая в бесстыдном приглашении. Щупальцы стремительно покидали растянутый задний проход, вытекая из него, скользя по бедрам и промежности, заставляя поджиматься от стыда и отчаяния. Я уткнулся в ладони, которые сразу же намокли от слез. Тень в желтом переместилась за мою спину, и, спустя краткий миг, нечто огромное, холоднее погасших звезд, отерлось о мой несчастный зад прежде, чем проникнуть внутрь. Я задрожал, чувствуя, как рассудок покидает меня. Тело мое плавилось в неестественном наслаждении, таком сильном, какого никогда я не испытывал с женщиной. И наслаждение это разрушало меня, ломало, разбивая о скалы безумия, словно утлую лодчонку, попавшую в шторм. Существо брало меня вначале медленно, но постепенно ускоряло движения. В унизительной позе, лежа грудью на мокрых простынях, с бесстыдно поднятым задом, я мог лишь проклинать… и благодарить судьбу. Я ненавидел призрак в желтом, но также и любил его больше всего на свете. Ненависть и любовь переполняли меня. И когда ко рту моему протянулось плотное щупальце, закругленное на конце, точно мужской орган, я покорно принял его, повинуясь пробудившейся жажде. Я сосал его, ласкал языком, позволяя проникать в самое горло, не чувствуя ничего кроме запредельной тоски и огромной, безумной радости. Щупальца ласкали мое тело, отираясь о кожу, совокупляясь с каждой частицей моего тела. “Кто ты?” — прошептал я мысленно, обращаясь к своему мучителю. Острые когти вонзились мне в спину, располосовав её. Но боль была словно острая приправа к основному блюду. “Зови меня “Королем в Желтом”, дитя” — прозвучал в осыпающемся сознании бесплотный голос. И этого голоса достало, чтобы я беззвучно закричал, содрогаясь в наслаждении, таком сильном, что оно переполнило меня и хлынуло, затапливая, пульсируя вокруг, заполняя весь мир. Я очнулся, не понимая, видел ли я безумный сон или же то была кошмарная реальность. С трудом сдвинул неимоверно тяжелое одеяло. Ночной костюм был цел, хотя и промок от пота. Закрыв глаза, я видел в пульсирующей тьме внутри век почти незримые контуры желтого одеяния, трепетавшие от порывов звездного ветра. Что-то тревожило, мешало. Я попытался укрыться и дернулся от саднящей боли. Слабыми, скользкими от пота пальцами разнял на груди фланель. Стон отчаяния замер на моих губах, а потом я тихо засмеялся, приветствуя безумие, ждавшее своего часа так долго. Провел пальцами по свежему кровоточащему рубцу, оставленному потусторонним щупальцем, и сунул их в рот, с наслаждением ощущая вкус и аромат собственной крови…   (на этом заканчивались рукописные страницы, найденные в подвале снесенного дома на Эйнджелл-стрит 598. Выкупивший их Эдмунд Барнс, являвшийся преданным поклонником Говарда Филлипса Лавкрафта, оставил их в частной коллекции, предварительно показав лишь небольшому кругу избранных ценителей, которые удостоверили подлинность страниц, как принадлежащих перу самого Мастера. Скопировано для коллекции Х. К. Ж. 22 октября года 1968 от Р.Х.)