Принц цирка

      Просто улицы, просто люди,

      А в людях сердца горят.

      

      Кошка Сашка — «Геометрия реальности»

                    Саша понятия не имеет, зачем идет в цирк.              — Примитивное ведь развлечение!.. — фыркали некогда его знакомые по университету — и тут же, недолго думая, собирались куда-то в сторону лучших ресторанов. Вот это как будто бы не примитивно!..              Сам о цирке он как-то и не думал вовсе.              В конце концов, ему, Александру Петровичу Романову, только недавно назначение получившему вице-губернатору Санкт-Петербурга, некогда. У него поездка по губернии, новенькие галунные петлицы с одной звездой и встретивший теплым весенним солнцем город, ну вот когда бы ему?..              А Пьер, знакомый давний из Франции, настаивает. Наведался в Петербург из своего Парижа, вошел в цирковой попечительский совет, вмиг став в нем самым желанным гостем, и, не принимая возражений, всучил билет в ложу, стоило Саше в город вернуться:              — Поверь, друг мой, — начинает он разливаться, уводя под руку, — ты нигде больше такого не увидишь! Неужели хочешь провести весь свой отпуск в компании скучных опер и пьес? Ты скоро ведь выучишь их все наизусть!              Саша мысленно от этой фамильярности морщится: «мой друг» — совсем не то обращение, которое он хотел бы слышать от человека, с которым они общались не то чтобы часто, хоть и знакомы уже больше десяти лет, а он сам себе такого не позволял. Что-что, а правила этикета он усвоил прекрасно, ему по службе положено. Как и не отмахиваться от представителя французского посольства просто потому, что тот ему должного почтения не оказывает.              Да не против он свой короткий отпуск перед возвращением к службе провести где-нибудь в театре или филармонии, пусть и правда уже знает весь репертуар, а слегка наивные и романтичные сюжеты, хоть и помогают отдохнуть от рабочих проблем, вовсе не вызывают ни одобрения, ни понимания среди всех его знакомых.              Как вот у Пьера, например. Впрочем, Саше не привыкать не находить понимания.              Они хоть и познакомились в театре, но то — совсем другое. Подобные светские выходы, конечно, неотъемлемая часть жизни любого дворянина, но пока Саша в них ходил, чтобы в том числе посмотреть постановку, Пьер и ему подобные — чтобы заручиться связями и только. И видимо, тогда простой студент и сын генерал-губернатора показался тому достаточно полезным знакомством, чтобы не только потратить время, но и продолжить их общение под «скучные оперы и пьесы».              Приятного в том правда мало, но выбирать не приходится. Разве что какой в этот раз они смотрят балет.              А может ему повезет, и будет что-то новенькое. Саша почти что только с поезда и еще не успел посмотреть, не обновился ли у Мариинского репертуар…              Или то, куда его так настойчиво хотят пригласить. Любопытно все-таки. Не было бы там хоть чего-то стоящего — не настаивали б так…              Ну вдруг?..              — Послушай, я в самом деле предлагаю сенсацию!.. — Нет, это же просто невозможно. Отбиться от Пьера Сенье, когда тому что-то надо — просто невозможно. — Совершенно новый номер, такого не предлагают даже лучшие цирки Парижа.              — И что за номер? — ровно. Чтоб не подумал, что ему интересно, а то ж потом не отвяжется.              — О, о нем уже весь город говорит, — заговорщицки продолжает Пьер. — Гениальнейший акробат своего времени, и при том — никогда не показывает своего лица, только в маске и выступает. Его номер настолько опасен, что его не берется страховать ни одна страховая компания!..              Ну-ну, у него на службе тоже бывают всякие отчаянные и таинственные. Только обычно для них ничем хорошим не заканчиваются их разного рода авантюры… Их вот тоже никто страховать не берется.              — Соглашайся, друг мой, — и не отстает ведь, а. — Когда тебе еще с твоим новым назначением время-то найти, м?.. А тут все-таки крайне впечатляющий персонаж, лично могу ручаться, видел я его репетиции…              А об акробатах Саша слышал, да. Как раз в том же пренебрежительном тоне, как и в принципе обо всем, что в среде дворянских детей почему-то считалось ниже их достоинства. Как говорили о его вполне реальном увлечении балетом или романами, например.              После стало не до того, но во время учебы кто только не высказался, что можно и чем повеселее заняться.              Гулянки устраивать с сокурсниками Сашу как-то не прельщало, так что он утыкался в очередную книгу и старательно игнорировал все смешки и подшучивания. Впрочем, оно и к лучшему — меньше неприятных знакомств и диплом с отличием. Со всеми, кто может быть полезен, он познакомился или раньше у отца на приемах, или чуть позже сам.              Услышь они про цирк — наверняка изошли бы ядом.              Он только поэтому обещает Пьеру зайти на вечернее выступление.              А потом действительно идет. И совсем не представляет, чего ему ожидать.              Потому что цирк еще на подходе оказывается совершенно не похож на все, что ему знакомо и привычно.              Вместо чинного и чопорного общества дворян и их отпрысков оглушает обилием звука и цвета: длинная и шумная очередь за билетами, среди которой ходят в пестрых масках клоуны, развлекая и зазывая остальных, откуда-то из глубины увешанного афишами здания звучит музыка, а за углом чуть-чуть видно не то жонглеров, не то фокусников, оттуда же слышно собачий лай, ржание лошадей и чьи-то окрики пошевеливаться.              Саша честно хочет разглядеть среди них обещанного акробата, но не успевает: конферансье появляется быстрее и раскланивается перед ним:              — Ваше Высокородие? Вас просили сопроводить, — и, кивка дождавшись, ведет его сквозь гомонящую толпу ко входу, а после — к ложам, на верхние ярусы поставленного амфитеатром зрительного зала. — Добро пожаловать в наше скромное заведение. Надеюсь, местные вас еще не слишком успели утомить?              — Нет, что вы, совсем нет, — отмахивается Саша и кивает уже ждущему его Пьеру.              — Тогда оставлю Вас, — кланяется конферансье. — Скоро начинаем.              Пьер сбоку улыбается как-то загадочно. А потом, стоит занять всем гостям свои места, выключается основной свет, играет вступление оркестр — и шоу начинается.              Конферансье по очереди объявляет номера: жонглеры, фокусники, клоуны, дрессировщики…              Саша прислушивается к смеху зрителей над делано-падающим мимом, искренне не понимая, что смешного, но хмуриться перестает, когда вдруг один из клоунов дарит шарик ребенку из зрительного зала, так просто, и кажется, даже искренне.              Когда на манеже появляется вполне себе настоящий слон, как самодовольно вещает ему сбоку Пьер, не без его участия привезенный из Индии, и садится на подготовленную для него тумбу, честно старается сделать не настолько удивленное лицо. Нет, ну чего-чего, а этого он не ожидал…              И улыбается. Одним уголком губ, но удивленно, шокировано и почти восторженно — остаться равнодушным почему-то совсем не выходит.              Номера акробатов объявляют только после.              Первой — девушку с лошадью и двумя длинными косами, которые почти достают до покрытия манежа, когда та на полном скаку, не сбавляя темпа, единым слитным движением перетекает из седла в бок, а после — в прямую стойку на руках.              Ее номер напоминает джигитовку и при том мастерски исполненную. Саша, лично с казаками знакомый и как-то даже пробовавший что-то подобное исполнить, не признать её не может.              Он пробовал сам и прекрасно знает, как на самом деле это тяжело, а потому после нескольких кругов и одного элемента сложней другого — от стоек до полного сальто на движущейся лошади — просто никак нельзя не аплодировать со всем зрительным залом вместе.              Он их понимает прекрасно — такое редко, когда увидишь. Не все взрослые военные справлялись с тем, что выделывала на манеже тонкая, хрупкая — хотя если присмотреться, можно заметить жилистые, а от того сильные бедра и плечи — девушка, да еще и так профессионально!..              И честно, он совсем не жалеет, что пришел.              — А ведь это еще не все, — ухмыляется сбоку Пьер и кивает на уже явившегося для нового объявления конферансье. — Смотри.              И Саша смотрит.              — Дамы и господа! Для меня большая честь представить вам гвоздь сегодняшней программы! Таинственный гимнаст, бесстрашный акробат, никогда не снимающий маски и не показывающий своего лица, встречайте!.. Единственный и неповторимый, Мистер Икс!              На манеж после объявления акробат выходит один, а секундой позже опускаются из-под купола цирка трапеции — и Саша только сейчас замечает, насколько же тот высоко.              Возможно, он поэтому забывает дышать. А возможно, потому, что человек, только что стоявший на манеже, а сейчас уже схватившийся за ближайшую из трапеций и поднимающийся теперь с ней вместе к куполу, просто невероятно хорош собой.              Саша на него откровенно пялится, пусть и видел он за свои тридцать с небольшим красивых людей более чем достаточно, но таких — еще ни разу. А ведь есть на что посмотреть: гимнастам, что логично, просто невозможно не иметь шикарной фигуры, но глядя на пластично движущиеся мышцы, достаточно заметные даже под тканью легкого, не сковывающего костюма, на гибкие и плавные переходы, стоит тому начать раскачивать поднявшуюся до верхних уровней зала трапецию.              А за секунду до — поймать жадный, изучающий Сашин взгляд и, растянув в нахальной усмешке губы, кажется, ему подмигнуть. Под маской видно плохо, но Саша спорить готов, что не ошибается.              И нервно сглатывает, искренне жалея, что маска действительно закрывает почти все лицо, кроме носа и губ, чтоб дыханию не мешала, только и видно, что волосы светлые и наглости чрезмерно!..              А посмотреть тому в глаза искренне хочется. Особенно после того, как он отпускает перекладину и по дуге перелетает ко второй, ровно, четко, ритмично, как в танце. Так легко и свободно, будто нет под ним нескольких десятков метров, будто не разобьется он, если не поймает ее!..              Но трапеция ему, право слово, сама в руки идет под вздох восхищенной публики — Сашин в том числе, — и в следующую стойку гимнаст встает уже на ней.              — Ты дыши-то хоть иногда, — веселится сбоку Пьер, и Саше даже не надо смотреть в зеркало, чтобы понять, как же у него запылали уши от этого комментария.              Заметили, конечно, заметили! Попробуй тут не заметь, когда прямо под носом чуть ли с места не вскочили, удержавшись в последний момент!..              Саша от него только отмахивается: потом, когда перестанут перед его глазами летать под куполом так, словно шутка это, ничего не значащие слова — законы физики и гравитация. Думает только, что Пьер был прав.              Такого Саша еще никогда не видел.              И хотел бы увидеть снова.              Потому, стоит закончиться номеру, на сегодня последнему, аплодирует стоя. А с ним и весь зрительный зал.              А только все артисты шоу, с ним вместе, выходят на парад-алле, очень старательно душит поднимающееся глубоко внутри жадное, собственническое чувство, ведь кто только не забрасывает понравившихся артистов — и понятно, кому достается больше всех славы! — цветами, пока ему остается только наблюдать!..              — Пьер!.. — не выдерживает все-таки. Ничего же не будет, если он спросит, так? — Ты же тут в попечителях, ты знаешь, кто он? С ним можно познакомиться?              Пьер только руками разводит:              — Прости, никак, — с сожалением не слишком искренним. — У него половина ажиотажа на неразглашении тайны личности, а я не хочу терять такого прибыльного артиста. Хотя…              Паузу драматичную он, конечно, не мог не удержать.              На раздраженно-ожидающий взгляд таки договаривает:              — Его выступления будут длиться не меньше нескольких месяцев, так что приходи, сделаешь мне прекрасную кассу, — чуть смеясь. — Или ты можешь попробовать поговорить с ним сам. Я сегодня устраиваю небольшой банкет прямо на манеже чуть ближе к вечеру, если пойдешь на него со мной, я, так и быть, проведу тебя мимо охраны в гримерку.              Саше такая постановка вопроса не нравится совсем, но и отступаться от своей цели — с гимнастом познакомиться — он не собирается. А в гримерке тем более шансы выше встретить того без маски!..              — Обычно я такого не предлагаю, — лениво продолжает Пьер. — По правилам, знаешь ли, не положено пускать посторонних за кулисы, но для моего старого друга могут и сделать исключение…              И выбора Саше не оставляет.              — Я приду на банкет, — не сомневаясь ничуть. — Веди.       

      ***

             Гонорар за выступление обещает быть хорошим.              Публика по меньшей мере осталась в восторге, зал аплодировал стоя, а значит, премьера нового номера Мистера Икс — Мишиного целиком сольного — прошла успешно. Ещё бы нет, конечно. Он свою программу готовил давно уже, а задумал и того раньше… И это уже не выступления в группе или с Камалией в паре…              А только его.              И результатом Миша доволен.              Сенье с директором тоже довольны будут — чем громче премьера, тем больше народу захочет вывернуть свои карманы в цирковых кассах…              А потому сейчас можно в гримерке на стуле развалиться, накинув поверх сценического костюма халат подлиннее, и растирать уставшие мышцы — номер-то, может, и не слишком длинный, но устал он изрядно. Отражение собственное из зеркала точно уж уставши смотрит. Но удовлетворенно.              И в новой маске — непривычно.              К ней, пожалуй, стоит привыкнуть. Мистеру Икс в ней выступать ещё весь сезон, не меньше. А если еще и гастроли…              В конце концов, тайна, которую он нагнал вокруг собственного имени, даже не сцены ради, а из необходимости, сейчас сослужила ему хорошую службу: людям же интересно, кто там такой под этой маской…              Снять её Миша не успевает — дверь в гримерку распахивается, с грохотом влетает в стену, стоит ему только потянуться к завязкам.              На пороге оказывается молодой человек, Мише совершенно незнакомый. И с этим фактом — вот наглость-то, вломились даже без стука! — его примиряет только маячащая за плечом парня Камалия.              — Миша, спасай! — и под недоуменным взглядом заталкивает того к нему в стоящий рядом шкаф. — Там наш директор, сам же знаешь, как он посторонних не любит!.. Я тебе потом объясню!              Стоит створке захлопнуться и Камалии привалиться к ней плечом, к ним действительно заглядывает директор цирка — и, никого лишнего не найдя и коротко обоим акробатам кивнув, удаляется, не забыв прикрыть за собой дверь.              — Уф, — вздыхают оба пришельца одновременно. — Пронесло.              Мише же молча этот спектакль наблюдать надоело. Он уже, право слово, заинтригован.              — Камалия, — почти ласково. — А это кто?              Молодой человек как раз вылезает из шкафа, пиджак одергивая. Зритель, значит, из цирковых так никто не ходит… Интересно.              — А мы за кулисами встретились!.. — докладывает ему Камалия. — Меня этот милейший молодой человек хотел лично поздравить и… вот.              — Случайно. И я уже… — Камалия того поправляет тут же.              — И мы уже уходим, да. Извини за вторжение!.. — Но перед тем, как за дверью исчезнуть, добавляет: — Сюда, кстати, наш попечитель с кем-то идёт, не иначе, к тебе. Важный такой! В мундире… Сказать, что ты занят?              О, вот только восторженных посетителей Мише и не хватало… Нет, это, конечно, ожидаемо, но как же утомительно всем объяснять: не знакомится он ни с кем?.. Ему Камалии в друзьях и всей остальной труппы цирка в коллегах хватает более чем, нечего…              — Это похоже наш новый вице-губернатор… — ещё раз за дверь взглянув. — Романов или как его там…              — Кто?.. — чуть воздухом не подавившись. Фамилия-то Мише знакомая. Не только потому что императорская — об Их визите было бы известно еще за месяц до, не меньше, — а вот другого Романова, однофамильца их, Петра Алексеевича, бывшего московского генерал-губернатора, Миша как-то знал.              Не понравилось.              — Александр Петрович, вроде…              Не тот, конечно, тот помер уже давно. Сын его, Мише как-то про него рассказами жить не давали, так что знает. Что вот только забыл здесь…              — Знаешь, зови, — Камалии отвечает, наконец. И на скептичный взгляд — уж кому, как не ей всю Мишину с ними историю знать — кивает уверенно. Хоть посмотрит на…              А, неважно. Просто посмотрит.              Романов за Камалией объявляется следом. Мише даже сначала кажется, что Петр все-таки воскрес из мёртвых и к нему явился — до того похожи отец и сын — и радуется про себя, что не видно под маской, как поднялись у него от удивления брови. Но, присмотревшись, понятно становится, что не он и быть не может — чтоб у него и так глаза от восторга сияли? Видел ведь еще в зрительном зале, когда взгляд его случайно поймал? Да никогда.              Держится, правда, так же высокомерно. Как иначе-то, вон, его аж Сенье лично пропустил — очень, очень редкая привилегия…              Ну, послушаем, что скажет сейчас.              — И ради чего же мою скромную персону почтили столь внезапным визитом?.. — от колкости не удерживается. У цирковых от всяких любопытствующих отбоя после удачных выступлений не бывает, не такой уж он и внезапный…              Но кто сказал, что ему здесь рады?              — Всего лишь зашёл познакомиться и выразить вам свое восхищение лично, — не моргнув глазом. Ну надо же, гордость-то у них явно фамильная… — Ваше выступление просто не могло оставить равнодушным.              О, тоже новости. У него тут этих неравнодушных… Одних букетов уже штук пять принесли, девать некуда. Ну как некуда, Камалии передарит. У Миши они только высохнуть и могут, а ей приятно.              Мише вот тоже. Чуть-чуть, самую капельку где-то глубоко в душе, что старания его оценили, что не поленились за кулисы зайти. Говорить он этого, конечно, же не будет.              — Впрочем, полагаю, вы все это уже слышали. — Но разговор приятным у них не выйдет точно. Не после его следующего вопроса: — Но неужели вы действительно никогда не снимаете маску? Ни перед кем?              К вопросам этим, наверное, тоже стоит привыкнуть. Но не сейчас.              — Я не знакомлюсь ни с кем. Разве ваш друг вам не говорил? С чего вы взяли, что для вас я сделаю исключение? — выдает сухо, к зеркалу отворачивается показательно. Грозный взгляд Сенье игнорирует: попечитель, не директор даже, что ему, кассовому артисту, сделает? — И билеты я тоже не подписываю. Впрочем, можете крестик нарисовать сами, очень похоже.              Короткое недоуменное молчание сзади его тоже чуть-чуть, но радует. Из чистой вредности.              А что он еще от циркача ожидал? Шуты и клоуны, куда там до снисхождения Их Высокопревосходительств, так же о них привыкли думать? Вот и пусть получает за свою наглость такой же ответ, на грани приличия.              — Что ж, в таком случае, приятно было пообщаться, — со словами Романов находится неожиданно быстро. Недоволен, конечно, но даже не шипит, только и каменеет в отражении лицо. Но терпения-то побольше, чем у батеньки, тот бы взбесился мгновенно, уж Миша-то знает. — Ещё раз скажу, это было впечатляюще.              И, на каблуках развернувшись, из гримерки выходит — Сенье за ним вылетает следом, дверью хлопнув посильнее. Конечно, ему надо, вон какая птица важная попалась, советник статский, по погонам судя. Мише вот не надо, Миша удивлён.              Ну надо же. На гордость наступили, на почти прямую просьбу отказали, а все равно не забыл, за чем пришёл. Даже теперь интересно, явится ли на представление снова… Мише почему-то кажется, что да.              Отвлекают его — Господи, не гримерка артиста, проходной двор!.. — в очередной раз внутрь заглянув. Но Камалии он хотя бы рад.              — Проводила своего молодого человека?.. — иронично. За ней и так полцирка бегает, а она по шкафам зрителей прячет. Понравился, видно. Надолго ли — другой вопрос.              — Проводила, — и, сзади подойдя, по привычке — старой, еще с одной на двоих секции гимнастики оставшейся — запускает уже отмытые от магнезии пальцы ему в волосы, зачесывает назад влажные взъерошенные пряди. Парой движений распутывает завязки, и маска падает перед зеркалом. — За тобой вот пришла. Пойдешь с нами на банкет?              Миша, может, и пошел бы, только представляет он прекрасно, что Мистеру Икс на этом банкете восторженные фанаты прохода не дадут, пусть и нравится ему центром внимания быть, но то на сцене, а отшивать их всех лично слишком уж утомительно. В отношении некоторых, отдельно взятых, еще и чревато: слушать все, что о нем Сенье думает, ему как-то не хочется. Он и получше вечер может провести, где-нибудь после в компании лиц, ему куда более приятных…              — Я же не предлагаю тебе пойти туда, как артисту, я знаю, что не пойдешь. Но банкет, хоть и на манеже, в первую очередь для гостей. Снимаем с тебя маску, фрак у тебя есть, никто и не догадается, что ты не один из зрителей. — И рта не дает раскрыть, продолжает тут же: — Не отказывайся сразу, подумай!.. Ты же сам мне сколько раз говорил, как осточертело тебе не бывать нигде практически.              Говорил, конечно. Это кому угодно надоест, даже при всей Мишиной к их цирку любви, не ходить почти никуда, кроме… Но вот что-то эта идея Мише нравится еще меньше. В маске или в гриме пред сотней зрителей элементы исполнять — легко. Подразнить нахальством излишне любопытных зрителей — да, пожалуйста, сколько угодно. Но среди половины высшего света светить собственное лицо? Он ради этого когда-то переехал из родной Москвы в Петербург?..              Пусть уезжал тогда, выбора другого не имея, — и большое за то Камалии спасибо, что позвала его с собой, когда приглашение на просмотр получила от цирка Чинизелли. Очень, очень вовремя — от ложного доноса и чьей-то клеветы подальше.              Миша так до сих пор и не понял, кто действительно так подставил все управление, сообщив недавно обнаруженным очередным революционерам, когда на них готовится облава, — зато за это получил. Работать-то он у Петра в губернском управлении работал, и работал хорошо. Только стоило им революционеров не поймать, так и началось… Проверки, разбирательства, обыски. Скандал на всю губернию — утечка информации!..              Петр, не глядя, резолюцию на внутреннем деле написал, кого подозревает. Ему-то, конечно, дело закрыть надо побыстрее. Нашлась где-то бумага, его, Мишиной, рукой якобы написанная, удобный козел отпущения, безопасная жертва, чтоб скандал замять, в его лице тоже нашелся — а куда там кому-то поспорить с тайным советником?..              Уж явно не вчерашнему студенту двадцати трех лет от роду.              Миша так без чина, без службы, без прежних связей в обществе и остался — и вообще без нормальной работы в придачу. А когда Петра, не иначе, от нервов, после всей этой истории удар хватил, спорить стало еще и бессмысленно.              Все равно б не помогло.              Камалия, одна из всех знакомых, кто вообще захотел его после всей этой истории с ним общаться, с собой в гастролирующий тогда в Москве цирк, возражений не слушая. Ей, очень живой и подвижной, там куда лучше, а ему другой дороги все равно не было, да и жить на что-то надо — а в цирке спрашивали только за талант. И вот его у Миши было с избытком. И гимнастика ему нравилась давно. Нравилось чувствовать себя хотя бы под куполом свободным, нравился азарт и восторженный гул толпы. Даже если свободное — падение. Или контролируемое. Тут с чьей стороны посмотреть.              А главное, если падаешь, виноват только ты сам.              Но цирк он со временем искренне полюбил. Пусть поначалу так же искренне ненавидел — за унижение, за напоминание о том, чего его лишили, из-за чего он оказался в нем. Только и мирился, что никто его в цирке не знает, не интересуется, кем он был.              Ведь это он мог быть сейчас среди зрителей. Он, может, и не потомственный дворянин, как многие из них, зато были от ректора рекомендательное письмо, перспективы и завершения, что, если и дальше так пойдёт, однажды может занять место своего начальника, не меньше.              И это он бы закидывал цветами Камалию, искренне ее успеху радуясь, а не выходил бы вместе на парад-алле.              Последнее, наверное, единственное, чего ему действительно было бы жаль.              Потом, правда, первые выступления случились — и вернулся забытый азарт, легкость, свобода. И любовь зрителей. Да он звездой этого цирка стал, весь Петербург только о нем и говорит!.. Но это было потом.              Тогда Камалия ему единственная и поверила — и расписала его директору цирка так, что он их обоих в труппу взял после первых же проб, на фамилию даже не взглянув. Мало ли, в самом деле, Михаилов Московских? Особенно в Петербурге, где кого только не найдешь?              Но соваться в этот змеиный клубок — сомнений никаких и не осталось после всей истории в их дворянской сущности — без прикрытия все равно не хочется. Он и не совался — до этого дня.              А теперь Камалия тепло улыбается его отражению в зеркале, успокаивающе по плечу проводит:              — Выдумаем тебе новую фамилию. Столько лет прошло, кто тебя узнает-то теперь?              Да, действительно, кто. Директор и тот не заподозрил. А, может, пробы свое дело сделали и рекомендации от тренера предыдущего — терять такой талант было бы кощунством, Миша сам от него это позже услышал.              И, глядя на подругу в зеркало, честно обещает подумать.                            На банкет Миша все-таки приходит. С опозданием, но приходит.              Во-первых, потому, что нового кавалера Камалии стоит если и не запугать — она сама ему и запретила — то ситуацию обозначить точно. И пусть он хоть словом ее обидеть попробует!..              А во-вторых, смотреть на то, как вытягиваются у гостей лица, когда у них под носом кто-то из цирковых вдруг делает обратное сальто или начинает жонглировать бокалами, — забавно.              Впрочем, за первое ему переживать явно не стоит: парень на нее так восхищенно смотрит, будто Камалия, по меньшей мере, повесила на небо звезды, а то и сама оказалась одной из них. А когда она их друг другу представляет — Мишу как своего друга по университету, что от истины не так уж и далеко — то и вовсе пытается сбежать, чтоб им не мешать. И отчаянно смущается, стоит ей перехватить его за руку, не пуская.              И, стоит признать, что ведет Святослав себя более чем прилично, так что в другой конец манежа от них Миша уходит сам — чтобы не мешать подруге личную жизнь устраивать. А потому подхватывает с ближайшего стола бокал шампанского, кивает нескольким знакомым из цирковых, когда они узнают его, и, в углу устроившись, за гостями наблюдает.              Они за ним, благо, не слишком. Мало ли, в самом деле, у цирка в этот вечер зрителей, чтоб знать всех?              Первым ему, как назло, на глаза попадается Романов.              Стоит с Сенье рядом, свой бокал в пальцах прокручивая, таким же скучающим взглядом гостей обводит, только и задерживается на перебрасывающихся пустыми тарелками клоунах. И не слишком внимательно слушает, что ему так увлеченно рассказывают. Миша его даже понимает, ему вот тоже не хочется бесконечную болтовню их попечителя слушать, гонорары платит и ладно.              А еще при ярком манежном свете Романов не так уж и оказывается похож на своего родственничка. Да, темные кудри и высокий рост ему явно от Петра достались, зато аристократическая бледность, прямой нос и серые, как небо над Фонтанкой, глаза — точно нет.              И ловит себя на мысли, что он кажется ему… красивым. К Мишиному удивлению. Ему не чуждо чувство прекрасного, он вполне способен оценить чужую красоту… Но никак не ожидал, что из всех — а гостей-то правда много — внимание его притянет на себя Романов. Тем более, в таком ключе.              И смотрит теперь прямо на него. Так же изучающе и любопытно, а стоит взглядами пересечься, отмахивается от Сенье и идет к Мише. Так внезапно, что даже сначала хочется огрызнуться — снова. Но вспоминает вовремя — он здесь не как цирковой артист. И вести себя должен соответствующе.              В конце концов, отсутствие маски — тоже маска.              — Добрый вечер, Ваше высокородие, — формально. Мистер Икс может себе позволить наглость даже не поздороваться, а вот один из гостей — нет.              — Добрый, — тем же тоном. Руку пожимает в приветствие — не слишком сильно, как некоторые, будто пытаясь что-то так доказать, не слишком слабо — просто и по-деловому. И разглядывает его Романов до того пристально, что хочется отвернуться. — Мы не встречались раньше? Ваше лицо мне кажется знакомым.              Ага, полчаса назад. Но узнать не должен, Миша потом с директором ругаться замучается — и это в лучшем случае. Не должен же?..              — Боюсь, что нет, меня слишком давно не было в свете, — и это даже почти правда. В свете-то он, конечно, был, но то — искусственное освещение цирка, а не их общество. И, в подкрепление легенды, представляется: — Пожарский Михаил Юрьевич.              Да, пока он ходил перед банкетом за Мишиным фраком к нему в квартиру, ни он, ни Камалия выдумать ничего лучше не смогли. Зато какого-то родственника купца первой гильдии Пожарского с тем, кем Миша когда-то был, связать откровенно тяжело. А Святослав вряд ли будет против, что фамилию у него позаимствовали.              Ощущается эта заимствованная фамилия так же странно и непривычно, как и его новая маска для выступлений. А потому, вопрос возвращает Романову, чтоб лишнего не сказать:              — А вас, я так полагаю, в городе?              Как раз достаточно, чтобы весь Петербург успел по три раза обговорить назначение Романова, пока тот по губернии ездил. И приносил в цирк, в том числе, самые свежие сплетни. Вспомнили и про быстрый взлет карьеры, и про Петра, будь он неладен, и про личные успехи, и даже про то, что не женат до сих пор, — и источали жадное любопытство: что делать-то будет на новой должности уважаемый вице-губернатор?..              Кому-то вот достается все. И, главное, как просто.              Романов же подколку принимает удивительно легко:              — Да уж, губерния маленькой только кажется. А потом приходится решать на месте слишком многое, — поясняет совершенно спокойно. — Но и познакомиться с новыми подчиненными просто необходимо. Очень… полезно.              Это, наверное, не слишком удивительно, в самом деле, надо… Но Миша что-то вспомнить не может, ездил ли куда-то Петр. При нем, по крайней мере.              — Вряд ли могу похвастаться тем же. — И продолжает — легенду надо поддерживать: — Я здесь давно, но совершенно не испытываю желания появляться на подобных мероприятиях, чтоб всех знать. Меня даже сюда… знакомая упросила прийти. И сама куда-то запропастилась.              — Понимаю, — кивает Романов. И на Сенье косится. — Меня вот… тоже.              А к Мише обратно повернувшись, смотрит на него почти с сомнением. Но предлагает все равно:              — В таком случае, можем помочь друг другу. Я вам расскажу о всех, кого знать стоит, вы мне — что интересного произошло в городе в моё отсутствие… Только, наверное, не здесь. Признаться, меня порядком утомил этот банкет.              — Да, меня тоже. — Или Миша так и не придумал, как бы отказаться. Вежливо, по крайней мере. Сам же ляпнул, что пришел-то с кем-то, но этот кто-то, как специально, в дальнем углу манежа так довольно воркует со своим кавалером, что отвлекать — грешно. Да и погода вполне себе позволяет… — На набережную?              — На набережную, — соглашается. И улыбается ему, кажется, по-настоящему.              Улыбка у Романовна оказывается приятной.              Когда они вдвоём уходят с банкета, Миша, обернувшись, ловит на себе отчего-то очень недовольный взгляд Сенье.                            Гуляют они вдвоем до самой ночи, обходят половину центра города, не меньше — им внезапно, оказывается, есть о чем поговорить.              Романов действительно перечисляет по именам большую часть посетителей из числа тех, кто к управлению губернией дело имеет, сопровождая короткими, емкими характеристиками: от «раздражает, но слишком полезен, чтобы выгнать» до «не сейчас нам с Францией отношения портить и с ее представителями ругаться» — Сенье-то ему, явно видно, надоел, да еще как.              Миша же, в свою очередь, пересказывает все самые интересные сплетни, что таскают со всех углов города в гримерки акробатки, подружки-сплетницы: кто на ком женился, кто умер, а кто чье наследство забрал. Романов оказывается хорошим слушателем — и вытаскивает из него все, что Миша помнит.              Пересказывает и наблюдает за ним — ничуть не менее внимательно, чем тот вникает в Мишин рассказ. И картина, что у него в голове до того момента была, решительно с реальностью не сходится.              Миша, когда от своего начальства услышал, что у того есть сын — сам-то он его никогда не видел, тот тогда в Петербурге учился, — представил себе уменьшенную копию Петра, такую же наглую и самодовольную, не терпящую и слова возражения в свою сторону, все желаемое получающую по первому же требованию.              Александр в нее мало вписывается — одно только внешнее сходство и упрямство фамильное — уломал же он как-то Сенье пропустить его в гримерку… Остальное же — решительно нет.              Он оказывается умным и начитанным, действительно интересным собеседником с хорошим чувством юмора, и Миша ловит себя на мысли, что почти смеется над его нелестными сравнениями с героями книг некоторых своих подчиненных. Особенно тех, которых на манеже сегодня не было видно.              — Многое потеряли!.. — выдает вдруг. — Я, признаться, тоже немного ожидал от представления, но, стоит сказать, я был не прав. Поход в цирк — более чем приятный способ провести вечер, и я не жалею ни об одной минуте, что провел там. Особенно последний номер. Вы же сами видели.              Миша на это все-таки чуть слышно фыркает. Ага, видел. Лично. Буквально несколько часов назад. Но упоминание номера — его собственного — все равно приятно. Значит запомнился, значит, не зря готовил и все то время, что он на тренировках практически жил, оно тоже — не зря.              Не одними только гонорарами, все-таки.              — Это… интересный опыт, — отвечает осторожно. — Но вряд ли я повторю его в ближайшее время.              — Даже если вас приглашу я? — И на Мишу еще так лукаво смотрит. Нет, ну в самом деле, наглости точно не занимать.              — Даже, если пригласите вы, — отказывается тут же. А то будет тяжело объяснить, как так они ни разу не столкнутся в зрительном зале на выступлении Мистера Икс. — Подобные представления интереснее, если предварительно их хорошенько забыть.              Но и намек на продолжение общения Миша тоже улавливает. Вдыхает приятно свежий ночной воздух — и понимает, что слишком давно он не выходил просто так. Да, его иногда вытаскивала Камалия, но не то чтобы часто… Не хотелось. По многим причинам.              Сейчас же об этом получилось забыть.              Он именно потому отвечает на незаданный вопрос согласием.              — Но я мог бы встретить вас после представления, если захотите прийти туда снова, я живу недалеко. И мы продолжим наш разговор.              — С удовольствием.              А следующим вечером, едва на манеж выйдя, ищет среди зрителей уже знакомый мундир — и находит. И после действительно встречает его у выхода из цирка. Разговор свой они, конечно же, продолжают. Обсуждают все — от цирковых номеров и того, как собирают они все больше людей, до прочитанных книг и пьес. Кроме работы: у вице-губернатора ее оказывается и без того довольно, что только ближе к ночи, на самое последние представление, и выходит вырваться, а взмокший после выступления Миша не настаивает и вдоволь прогуливается на свежем воздухе в приятной компании.              Удивляется тому, что считает Романова приятной компанией — и тот его, по всей видимости, тоже. И предлагает пройти еще квартал. Все-таки Петербург в белые ночи достаточно красив.              А потом снова. И снова. И снова.              Иногда Мише его приходится ждать — Сенье от Романова все что-то хочет, — от скуки отламывает с ближайшего куста гроздь белой сирени и, дождавшись, нахальным, почти театральным жестом вручает ему, получает просто восхитительную реакцию: заалевшие от смущения кончики ушей. И приглашение сходить поужинать вместе.              Они вместе обходят несколько лучших ресторанов города, пока позволяют белые ночи и электрическое освещение улиц, все набережные. Даже те, которые далеки от популярных маршрутов. Туда их ведет Миша и показывает куда более приятные, тихие места, ведь там можно покормить с моста поселившееся рядом семейство уток. Объясняет, что кормить их лучше горохом, никак не комментирует, когда они оба, не сговариваясь, утаскивают из ресторана для них немного, — и даже не замечает, как за разговорами проходит ночь.              Александр потом притаскивает билеты на какую-то новую оперу, которую не видели они оба, а в темной ложе и половину выступления Миша то ловит взгляды на себе, то понимает, что сам интересуется своим спутником куда больше, чем постановкой.              И что ждет этих встреч почти так же, как собственных выступлений.              Они встречаются так часто, что замечать это начинают уже цирковые. Конечно, их главный артист куда-то исчезает, как только так сразу! Благо, Камалия его прикрывает, когда тот начинает опаздывать на тренировки, задержавшись.              Разумеется, она просто не может не подшутить. Миша в ответ только смеется — придумала тоже, ничуть он ему не нравится. И неважно, что он, по ее словам, о нем только и говорит. Просто… Просто, да. Ее саму-то сейчас, кроме как на тренировке, поймать никак!..              Но все-таки советует тонко намекнуть директору, что единственной на весь цирк дрессировщице лошадей не помешал бы, скажем, помощник. И что у нее даже есть кандидат на эту должность. И цирк ему нравится. А еще понравится возможность не прятаться от директора по чужим гримеркам.              Камалия за совет целует его в обе щеки и, умчавшись к начальству, выбивает им заодно лишний выходной — и с кем его провести, варианты есть у обоих.              Миша с Романовым обходит оставшуюся половину центра и под пытливыми вопросами выдает сжатые части своей биографии в вольном пересказе. Ложь, придуманная заранее, ложится в факты легко и красиво, но от того только более неприятно. Врать ему почему-то не хочется — пусть и вынужденно.              Но среди их очередного свидания выдать, кто он и что сделал — пусть и только по мнению следствия, — собственноручно заколотить вот это все новое и неожиданно приятное в гроб. Еще и землей сверху присыпать.              Как вообще сказать, что это из-за него все: и тот скандал, и сплетни последовавшие, и даже что Петр умер потом вскоре — газеты-то уж точно эту идею подхватили? Как признаться во всей уже наговоренной лжи, в фальшивой фамилии и не такой уж ненастоящей личности, ведь, где может Миша отвечает честно, — и не выставить себя как минимум аферистом, желающим или наживы, или, еще хуже, мести?              А попытаться оправдаться… Не лучше ничуть. Если его вообще слушать захотят после такой новости. Миша бы вот не захотел.              Сам же плевался ядом в дворянское общество, а все туда же?              Особенно неприятно это, когда видит, как его появлению рады, как охотно уводят с собой на Фонтанку, с которой веет ощутимой прохладой даже в удушливо жаркой середине лета, с какой живостью пересказывают ему очередную пьесу. И с какой досадой — ничуть не меньше Мишиной — отзываются о змеином клубке, скрытым за вежливостью и пустыми фразами.              Может, это проснулась совесть. Может, дело в том, что, стоит им друг друга получше узнать, и Мише начинает казаться, что видит в нем себя, сложись все чуть-чуть иначе. Он бы тоже со временем получил высокий чин и должность и точно так же вертелся в их обществе, привык и стал бы одним из лучших — с тем же неудовольствием. И с Александром бы встречались на таки же скучных банкетах, обмениваясь скупыми приветствиями.              Впервые думает, что ему эта перспектива не слишком-то и нравится.              А может, в шутке была шутки только часть, и это — что-то другое. И от этого только хуже. Ведь кому угодно другому, за исключением разве что Камалии, Миша наврал бы и не заметил.              Александру — не хочет.              Но и лишаться его общества тоже, ведь возможность эта у него явно недолго будет — пока длятся выступления. Что будет потом — вопрос открытый, ведь так долго поддерживать ложь просто опасно. И сейчас, пока может себе позволить, делает большой крюк и провожает его до дверей дома. Уже далеко за полночь, когда они решают расходиться — мало ли, кого можно встретить.              Не ожидает того, что его будут сначала с сомнением долго разглядывать, а после все-таки притянут к себе за локоть и, легко, осторожно, словно спрашивая разрешения, в самый уголок рта поцелуют.              Миша даже застывает изваянием от неожиданности, но замечает чужие заалевшие снова уши и полностью пустую улицу, поцелуй возвращает. Такой же осторожный и невесомый, но с намеком на продолжение.              Или, если угодно, с разрешением.              Пусть сам себя съест потом, пусть неразумно, глупо, опасно — даже не сколько для Миши, сколько для Александра и его карьеры и должности, а если еще, не дай Бог, вскроется все остальное… Пусть.              В конце концов, от маленькой интрижки не должно быть большой беды.              Тем более, что желание у них одинаковое.              Когда Миша на следующее утро просыпается в чужой постели и пялится на резную лепнину на потолке, понимает — это уже не «маленькая интрижка», это уже они оба влипли так, что деваться непонятно куда.              От очевидных фактов и собственной такой же очевидной влюбленности — особенно.              Александр — Саша — спит на нем, голову на груди вместо подушки устроив, и совершенно не помогает. И выпутываться из-под любовника очень не хочется, будить — тем более. Еще и падает на темные кудри солнечный свет — и Саша от него становится похожим на ангела, не меньше.              И это вот он-то, так неожиданно с его-то работой оказавшийся, стоило узнать получше, честным, любящим хорошие прогулки, Петербург и романтические книжки со скучным сюжетом — и так же полюбившим цирк, из всех людей выбрал вот его? Преступника, циркача, человека, чья личность от и до фальшива? Из-за которого вся его жизнь может прахом пойти?              Вот что ему теперь делать?              — Расскажи ему, — советует Камалия, выслушав, когда на тренировку Миша все-таки появляется. — Правду. Если он такой, как ты говоришь, он поймет. Может, и придумаете чего. Может, тебя вообще наконец оправдают. Впервые за сколько там уже лет?..              За много. Только звучит это, как очередная подлость, как использование втемную. И честно, понятия не имеет, как, в глаза глядя тому, кто ему отчего-то верит, кого Миша так внезапно для себя полюбил, сказать, что все время, вместе проведенное, было ложью. Пусть не до конца, но…              Под пристальным взглядом Камалии обещает хотя бы попробовать.              Но сначала сходить все-таки на бал — он Саше тоже утром, перед тем, как разойтись, обещал.       

      ***

             Саша впервые за довольно долгое время ощущает себя… счастливым. Не удовлетворенным от выполненной работы или заслуженного назначения, не просто в хорошем расположении духа, не что-то еще.              Счастливым. И влюбленным.              И Миша с ним рядом. Теплый, уютный, свой.              Саша вообще от себя не ожидал, что влюбится, да еще так сильно и внезапно. Он-то считал, что все хорошее и светлое в нем умерло еще вместе с отцом, да и не было у него никаких сколько-нибудь продолжительных отношений раньше, а тут… А тут Миша случился. Пьер, наверное, в бешенстве, но Саша его не спрашивает.              А Миша совершенно не похож ни на кого, с кем Саше обычно дело иметь приходится. Он говорит, что думает, иронично комментирует, не боится его лишним словом обидеть. Без наигранной вежливости, без заискивания, без желания выгоды. А от Саши кто только не хотел, чтоб он или дело какое губернатору на стол передал, или по службе кого-то поднял, или ссуду на проект подписал.              Миша ни про службу, ни про деньги — ни слова. Про себя он, правда, тоже не слишком охотно рассказывает. Отшучивается, иронизирует. Выглядит так, словно есть там что-то такое, больное и острое, только силой воли подавленное, стержнем внутренним. А если спросить — и вовсе мрачнеет лицом так, что желание дальше пытать вопросами отпадает.              Саша не особо и хочет — у них темы поприятнее есть.              Миша ведь умный, обходительный, вежливый, образованный — и тайна эта придает ему какой-то необъяснимый шарм. И разгадывать неожиданную загадку Саше тоже интересно. В какой-то раз, когда они гуляют по набережной, он выясняет, что Миша окончил московский университет, и они спорят всю дорогу, что лучше: Москва или Петербург. Долго, обстоятельно, с аргументами и подколками.              А кроме того — высокий, красивый, статный. Да, Саше понравился тот гимнаст в цирке, но в какое сравнение может идти он, когда прямо тут, под боком, есть это златоглавое и голубоглазое чудо, и совершенно точно не собирающееся от него, как некоторые, отмахиваться?              Саша даже не помнит, когда и с кем так свободно разговаривал последний раз. Не контролируя лицо, жесты, слова. Смеясь пусть негромко, но открыто.              Интересно, это же чувствуют акробаты, птицами летая под куполом цирка?..              Когда решается поцеловать, все равно внутри что-то обрывается. Ведь… Он мог не так понять, он может случайно оскорбить, может вообще получить перчатку, вызов на дуэль и скандал, который его свежее назначение едва ли пережило бы.              Но — не получает. Только ответ на свои действия: теплые, чуть обветренные губы на своих и вдруг подогнувшиеся собственные колени, что на Мише он практически виснет. Тот, впрочем, удерживает его на весу, даже не напрягаясь. И увлекает за собой к дверям Сашиного особняка, жарким шепотом в самое ухо интересуясь, куда дальше. Саша, не отрываясь, дорогу показывает к личным покоям, от спящей прислуги подальше. К удовольствию исключительно обоюдному.              Проснуться рядом и вовсе прекрасно. Ведь можно со сна обнять покрепче — а то вдруг передумает и испарится? — и так лежать. Миша же горячий, как печка, и лежать на нем, несмотря на сухие, поджарые мышцы и прямо-таки впечатляющую физическую форму, очень удобно. Как раз можно дотянуться до почти светящихся от солнца волос и пропускать сквозь пальцы, как самое настоящее золото — Миша от удовольствия жмурится, как большой кот, и почти мурлычет.              Саше думается, это лучшее, что он вообще слышал. И никакая венская опера в сравнение не идет.              Оторваться друг от друга и встать им все-таки приходится: да, выходной, да, могли бы в постели проваляться хоть целый день, но и планы уже есть. И Мише надо куда-то уходить — он опять не говорит, куда, но настаивать и портить настроение не хочется, — и Саша уже пообещал — от Пьера так просто не отвязаться.              Видеть Сашу на своем балу ему отчего-то очень хочется, никак успех банкета на манеже повторить. Ажиотаж ведь был… Саше просто не до него было. Пьеру вот не очень. Настолько, что тот даже пригласил их обоих. «Бери своего нового загадочного друга с собой», — с тщательно скрываемым раздражением.              Саше тон этот не понравился вовсе, но ни одной достойной причины отказать не придумал. Он тоже не слишком-то дипломатично ушел в прошлый раз — и вину за это стоило бы загладить.              — Пойдешь со мной сегодня? — спрашивает, на ответ не очень-то надеясь.              Балы, банкеты и приемы, как Саша успевает заметить, Миша вообще не жалует — и отказывается каждый раз, стоит заикнуться. Хуже — только с цирком, ведь Миша с ним, как бы его не упрашивали, ходить отказывается. Занят чем-то в это время. Зато у выхода встречает исправно.              Саша же выступления старается не пропускать. По возможности.              Цирк — какой-то другой мир, на Сашину работу не похожий вовсе, уступает разве что Мишиным поцелуям. Он про риск, свободу, хождение по краю. И не оставляющий равнодушным номер. Почему-то спокойно смотреть на то, как летает под куполом этот цирковой нахал, словно забыв, сколько под ним смертельно опасной высоты, у Саши не получается.              Сашу туда возвращается только из-за него.              А акробат теперь, как специально, перед тем, как подняться к куполу, взгляд на ложе задерживает. Сашу увидев, улыбается из-под неизменной маски. Нагло так, самодовольно. Ему словно. И легко срывается с трапецией вниз.              Но ничего кроме, тот позицию свою выразил конкретно. Он Саше интересен скорее. За храбрость, честность, резкость даже — кто бы еще его так прогнал? Губернатор лично разве что. Да и тот не стал бы.              Миша тоже может, наверное. В выражениях не стесняется уж точно.              — Зачем? — лениво интересуется и, стоит Саше чуть запрокинуть голову, с урчанием подставляя горло, тянется к нему обновить уже побледневшие с ночи метки. — Ты же знаешь, меня как-то не прельщают подобные невыносимо скучные мероприятия среди разукрашенных индюков.              — И я никак не переживу это невыносимо скучное мероприятие без тебя, — прерывается, только чтоб урвать с чужих губ еще один поцелуй. — Ты ведь не позволишь этому случиться?..              Миша под ним вздыхает слишком уж наигранно.              — Если только ради этого.                            На бал они приезжают вместе. Договариваются встретиться, когда Миша закончит свои дела, и приезжают. Едва дожидаются окончания официального обмена приветствиями, и у Саши почти сводит челюсть от дежурной улыбки Пьеру, ведь повторять ее приходилось регулярно, и каждый, каждый раз, стоило им в цирке столкнуться, тот не упускал возможности утянуть Сашу в разговор. С таким же дежурно вежливым видом.              Саша был бы не против, если бы не ждала его тогда где-то около касс или главного входа компания поприятнее.              А сейчас и вовсе с ним бок о бок стоит. Они даже танцуют один раз вдвоем, стоит им случайно влететь в пару друг к другу в кадрили. Саша получает прекрасную возможность оценить всю Мишину удивительную грацию во всей красе, ведь двигается он так легко и уверенно, словно создан был для этого. И танцевать с ним одно удовольствие. И не только танцевать, и неважно, если пытался потом все утро повязать шейный платок, чтоб не видно было ничего лишнего.              Разглядывать так близко насмешливые голубые глаза — тоже. А если они так задержались на пару лишних секунд, то никто и не заметит?..              Отскакивают друг от друга почти рывком, стоит только услышать звон за умолкнувшим оркестром. Очень характерным звоном, с каким стучат по бокалу, внимание решив привлечь.              — Я крайне польщен тем, какие важные гости почтили меня своим присутствием, — начинает Пьер, и весь зал, как по команде, оборачивается вместе с ним в их с Мишей сторону. Саша же среди них всех самый высокий чин имеет, так еще и явился с никому неизвестным человеком. Из их круга, а не светится, зато регулярно их вместе видели. И так уже полгорода шепчется по углам, что общается их вице-губернатор непонятно с кем!.. — Однако каково было мое удивление, когда увидел среди приглашенных еще одно знакомое лицо.              И очень, очень Саше не нравится то, как пристально тот Мишу разглядывает. И с три десятка таких же голодных до сплетен и скандалов взглядов. Как ощутимо напрягается за его плечом Миша не нравится еще больше.              Что Пьер тут устроил?..              — И кто же?..              — Неужели вот он?..              — А что?.. — сыпется шквал вопросов в тщательно выдерживаемую паузу, и с каждым Пьер все довольнее становится.              — О, позвольте вам представить нашу новую знаменитость, — выдает наконец, в их сторону кивает, и вокруг стихийно образуется пустой круг, все рядом стоящие отходят на шаг. Стоять в центре такого неприятно, Саша выпрямляется почти инстинктивно. — Мистер Икс, акробат, покоривший своим номером город, сегодня серди нас. Вы, Александр Петрович, выбрали себе такую интересную компанию… Позволите называть вас в таком случае принцем цирка, м?..              …что?              Впрочем, это многое объясняет. И почему не слышали о нем ничего, и почему не появляться среди «разукрашенных индюков» не любит, и почему Саше отказывал раз за разом. Работа во время представлений, да, Миша?.. Господи, мог бы и сам догадаться!              Шум, конечно, поднимается тут же, но Саша их и не слушает, даже колкую шутку Пьера про принца цирка игнорирует. Так вот в чем…              — Вы язык при себе бы придержали, — мгновенно встревает в разговор, стремящийся перейти в настоящую перепалку, на всякую вежливость наплевав, Миша. — Рискуете остаться без него.              — Ну зачем же так грубо, Михаил? — тянет слишком уж довольно Пьер. — Я бы на вашем месте и вовсе бы не высовывался… С вашей-то биографией. Захотели поиграть?.. Хотя, не скрою, вышло красиво. Даже, я бы сказал, жестоко. Заставить поверить, а после…              — Не ваше… — договорить не успевает. Пьер встревает раньше:              — Впрочем, это не все, что мне удалось узнать, — вклиниваясь в общий гомон, улыбается так, что Саша даже сдвигается, чтоб между ним и Мишей оказаться. В самом деле! Ну акробат, ну и что?.. Мало ли чем человек себе на жизнь зарабатывает, тем более, если искусством!.. Ему самому, конечно, сплетни жизни не дадут, но люди поговорят и успокоятся… Пьер, похоже, только начал. — Человек, который вам сейчас известен как господин Пожарский, на самом деле когда-то был уволен с государственной службы. За пособничество революционному движению.              Что…              — Говорили даже, что именно из-за этого дела с местным генерал-губернатором случился инфаркт… — И театральным жестом на Сашу показывает: — И вот же удивительное совпадение, он нашему уважаемому вице-губернатору приходился отцом. Неужели и вы потерпите такого человека в своем обществе, Александр Петрович? Или вам и вовсе не сказали?..              — Я бы посоветовал вам выбирать выражения, — чеканит Саша в ответ. И нет, не будет он молчать, когда этот индюк французский решил, что вправе грязью поливать того, кто ему так дорог стал, еще и историю десятилетней давности припомнить, недвусмысленно указав на некомпетентность управления, раз проморгали у себя под носом афериста!.. Надо же было еще такое выдумать!.. — Не забывайте, с кем вы разговариваете.              Но где-то зашевелилось что-то гадкое и противное, не подозрение, но… допущение. Саша ведь дело читал, когда вошел в права наследства и доступ к архиву получил. И там тоже был человек, которого виновным назвали. Никто и не подумал сомневаться, сам губернатор на личном деле резолюцию подписал об увольнении за «неблагонадежность»…               — А настоящее его имя — Московский Михаил Юрьевич.              Тишина после такая, что слышно даже птиц за окном.              Саша молчит и сам. Имя, да, имя. Он же его помнит. И скандал этот чертов, на всю губернию. Ему тогда и двадцати двух не было, когда вдруг пришли одна за другой новости о громком деле, о скандале, что в губернской канцелярии за людьми уследить не могут, а после о том, что отца удар хватил.              Что было дальше, Саша помнит плохо, но и в причине не сомневался никогда. И этот человек сейчас с ним рядом стоит?.. Кто так головокружительно целовал, в любви клялся, кто только сегодня утром с ним был?..              Да нет, быть такого не может!.. Но, едва обернувшись, видит, как сверлит Миша взглядом Пьера — и ни слова в ответ. И молчание это оглушает больше.              — Это правда?.. — спрашивает Саша у Миши едва слушающимся голосом, так тихо, что никто, кроме него, не услышал бы.              И к ужасу своему понимает — да. Ведь было бы это неправдой, стал бы любой нормальный человек в такой ситуации молчать? Сказал бы хоть что-нибудь в свою защиту?!              Зачем тогда это все было?! Что было сегодня утром, что вообще тогда творилось ещё с весны?..              А. Конечно. Разумеется. Через кого ещё бы добиться пересмотра дела, как не через вице-губернатора?.. А он-то, дурачок, надеялся, что не все равно кому-то на него, а не на его должность, что…              Ошибался, получается.              От понимания, с кем он провел столько, как ему казалось, счастливого времени, так мерзко становится, что Саша застывает на месте с ровным выражением-маской. С таким, с каким обычно отвечает перед губернатором. Пустым. Спокойным. Привычным.              За которым не видно, как вдребезги разбивается внутри него что-то живое и горячее.              — Не прикасайтесь ко мне!.. — почти отшатывается, командует холодно-холодно, стоит заметить, как тянется к нему чужая ладонь — и тут же замирает на середине движения. Слова сказать не дает. — Не желаю от вас ничего слышать! И видеть вас больше.              И раньше бы не желал! Никогда! А ведь как красиво врал, что рад ему, что встречи новой ждет, что… что любит его. А хоть слово правды в этом было?! Так захотелось отыграться?! Уже на нем, раз другого Романова не осталось?!              Глаза отчего-то начинает жечь. Надо уходить срочно, пока… пока не стало хуже, хотя куда уж!.. Попытавшемуся к нему подойти Пьеру Саша выдает что-то едва ли приближенное к приличиям, лишь бы уйти, отвязаться, лишь бы не сейчас! Его он тоже видеть не хочет, насмотрелся уже, спасибо!..              Не тогда, когда больно так, что ощущается физически. В сбившемся с ритма сердце, в горящих от нехватки воздуха лёгких. Саша ведь даже и не заметил, что почти не дышал все это время.              Как оказался дома, не помнит.              Но только за закрытыми на замок дверями собственного кабинета вырывается из груди первый судорожный вздох, слишком уж похожий на всхлип. Рваный, наполовину задушенный. Саша же себя всю дорогу убеждал, что не станет, он даже не помнит, когда плакал последний раз, на похоронах разве что…              А оно того не стоит — он, очередной мошенник, каких они ловят сколько лет, того не стоит, — чтоб так…              В кресло свое валится почти, сгибается пополам, когда понимает: просто не может остановиться, успокоиться, отдышаться. Даже вдохнуть глубоко не может, не сорвавшись. Только и зажимает ладонью рот, чтоб негромко, не услышал никто и не увидел…              Сколько он так просидел, не знает. Просто в один момент замечает, как окружавшая его темнота вдруг рассеивается, меняется теплым утренним светом, совсем как…              Нет уж, хватит! И думать про него тоже!..              Специально, чтобы убедить себя, лезет в семейный архив. Там, где-то под стопками бумаг, находится нужная — Саша забрал себе тогда. Надо же было понять, что произошло, что вообще творилось, пока он сам доучивался и пропустил почти все? А копии дела о внутреннем расследовании хранились тогда у губернатора. И письмо, то самое, с которого все началось, там тоже есть.              Саша его читает, перечитывает несколько раз вдоль и поперек, говорит себе, что тот, кто его написал и тот, кто целовал его буквально вчера, — один и тот же человек. Сомнения любые давит усиленно: не мог ведь отец ошибиться, подписывая свою резолюцию в углу страницы?              Хотя если нашли бы другие доказательства, отправили бы куда дальше, верно?..              Да и стал бы человек, пусть даже и глубоко оскорбленный, так… играть? Улыбаться при встрече, взглядом из-под маски встречаться — теперь-то понятно, что был это один и тот же человек! — стал бы с ним спать?.. В театр бы его, не в цирк, отыгрывать так!..              В дверь вдруг кто-то требовательно стучит. Не запер бы — наверняка бы распахнули…              Господи, вот кому он понадобился? Слуги бы его трогать не стали, пока сам не позовет, тогда по работе кто-то? Срочное что-то, чтоб в выходной его дергать? Неужели не может подождать, пока он хоть в порядок себя приведет?..              Когда на пороге вдруг оказывается гимнастка-наездница, от удивления даже забывает захлопнуть дверь обратно. Непонятно он выразился, что ли?!              — Я не хочу ничего… — и словами давится. Выслушивает — в раздраженную тираду про «двух идиотов, друг друга стоящих» влезть не получилось бы, даже если бы не перехватило так невовремя горло — и нет-нет, да… Сомневается. Потому что тяжело сочинить такую историю на ходу.              — Вы его не знаете, зато знаю я и куда дольше. Он бы так не поступил. Не с тем, кого любит.              Грустную, на самом деле, историю, если есть в ней хоть грамм правды. Потому что Саша даже представить не может, что делал бы сам, окажись он сам в той же ситуации. Без карьеры, без будущего, без имени. Ещё и, если им, цирковым артистам, верить, ни за что.              Наверное, неудивительно, что Миша оказался в цирке, если так.              А может, это он все ещё надеяться хочет, словам акробатки поверить. Что… не только ради выгоды, или мести. Что было там что-то ещё.              — Прочтите, он вам просил передать, — закончив, высовывает Саше в руки конверт. Самый обычный, почтовый, не заклеенный, даже торчит из него уголок письма. — И сделайте выводы.              Отмирает Саша, когда хлопает за её спиной дверь. Конверт разглядывает, как ядовитую гадюку, но письмо вытаскивает. Ну вот что там может быть? Попытки оправдаться, та же самая история, «я не виноват», что?..              Саша в текст вчитаться не успевает, просто на написание смотрит. Долго, пристально, изучающе. К столу возвращается, два письма, старое и новое, одного вроде как человека, рядом кладёт. Сравнивает. Садится.              Почерк. Другой. Совершенно. Другой настолько, что не поменялся бы так и за десяток лет, даже старайся его владелец специально. Другой настолько, что очевидно даже без проверки: писали это два разных человека.              Вывод напрашивается сам собой. Только Саше в него очень верить не хочется. Совсем как не хотел верить в слова Пьера. Но доказательства — два исписанных листка — вот они, перед ним лежат. Настолько реальные, насколько возможно. И папка с личным делом с той самой отцовской резолюцией в углу листа.              И либо отец ошибся, либо… сознательно выбрал, на кого свалить вину, не позволив оправдаться. Даже думать так уже кажется кощунством, но…              Но Саша сам только что сделал то же самое. В точности. По незнанию, но разве ж легче ему от этого?!              Господи, если Миша захочет с ним после этого разговаривать, это будет чудом!..              Подрывается, почти спотыкается об стол, что приходится удержаться за угол, раза с третьего сглатывает гадкий, душащий комок в горле. У него нет сейчас времени на вторую истерику, он и так его потерял слишком, преступно много.              Первым делом едет к себе на работу, гоняет секретарей раскапывать архивы уже там, дело поднять обратно заставляет ввиду вновь открывшихся обстоятельств, экспертизу требует — почему её вообще не сделали раньше?.. — и плевать ему, что выходной. Да, пересмотр время займёт, куда большее, чем день, но и ускорить он этот процесс может.              Может и должен. Его работа, в конце концов, заботиться о гражданах своей губернии. А он и так уже перед Мишей виноват дальше некуда. Виноват так, что не искупить никак и не исправить, но может же хоть сейчас сделать все правильно?..              Лучше поздно, чем никогда, так?              Из кабинета Саша выходит только ближе к вечеру. Что мог сейчас, он сделал, а сейчас… Сейчас ему стоит извиниться. Едва ли можно простить потерянные десять лет жизни, но молчать и дальше Саша просто не в силах, едва ли толк будет от этого… Но в цирк едет все равно. А извинения не примут, так хоть бы и сказать, что дело поднял заново. Помнит же, представление сегодня есть — да и понятия не имеет, где ещё Мишу искать.              Уже около здания замечает новые афиши. О последнем выступлении и завершении номера. О том, что Мистер Икс прощается с городом, уезжает на гастроли перед окончанием теплого сезона — и, скорее всего, его больше не увидят.              — Как последнее?.. — вырывается на выдохе.              Как забыть-то можно было что оно — сегодня?.. Как бы искал тогда, замешкайся Саша хоть на час, когда прошли бы уже все номера, когда Миша исчез бы вместе с труппой? Как смог бы сказать самое важное: «Пожалуйста, прости»?              Если только не… Если только не сделал Саша своими словами, своими действиями так же больно, как было самому, не вогнал в такую же бездну отчаяния, выхода из которой не видно… И, соврать себе не в силах, признает да сделал. А это… это будут последствия.              Это будет не последний номер в сезоне. Он станет последним вообще.              Не будет ни вздоха толпы, ни музыки, ни крика, ничего. Одно свободное падение.              А говорить станет и вовсе некому.              Слышит ещё от входа знакомую музыку из номера — Мишиного номера — и срывается с места. Бежит по коридорам, едва не сбивая по дороге людей, не заботясь о том, как выглядит со стороны, как шепчутся вокруг, как в самом деле припоминают ему новое прозвище ядовито-удивленным тоном, как провожают недовольными взглядами, когда добирается он наконец до зрительного зала, застывает в проходе между рядами, вверх, под купол, уставившись.              Все равно о принце цирка уже судачит весь Петербург.              Оркестр играет завершение. Саша ведь знает этот номер, знает практически наизусть, он столько раз его видел!.. Отличия оттого только виднее: бывшие плавными и лёгкими переходами танца движения превращаются в резкие и слишком рискованные, нахальство и уверенность — в злую, отчаянную сосредоточенность, и без того опасный номер — в поединок с высотой. Без страховки, без сетки. И без маски.              Да кто его вообще пустил выступать?!               Саша знает, конечно, по их разговорам, спорам, прогулками, что не пустить Мишу куда-то, куда ему отчего-то надо, нереально. Он все по-своему делает и гордится тем. Но есть же какие-то границы разумного?!              Когда после последнего, самого сложного элемента, он не выравнивается на трапеции слишком, слишком долго, словно задумавшись, а стоит ли, — Саша не выдерживает:              — Миша! — и, на правила наплевав, сбегает вниз, на манеж, к нему.       

      ***

             Под куполом цирка обычно совсем не так, как перед выступлениями, когда свет, публика, высота и адреналин. Большую часть времени там высоко, темно и тихо. Если не считать негромкий скрип канатов и металлических креплений, конечно.              И, главное, пусто. Никто не поднимается туда, кроме воздушных гимнастов, да и тем что делать в цирке ночью?..              Когда Миша поднимался сюда в прошлый раз, было именно так, что, впрочем, на руку. И так еле вырваться вышло с бала этого гребанного, уворачиваясь от вопросов и мнений… Да и то, только для того, чтоб увидеть, опустевшую уже улицу. И уйти, подняться под купол пустого цирка, как был во фраке, через черный вход и пешком.              Видеть никого решительно не хотелось. Точнее хотелось, но слушать бы не стал. И Миша его, честно, понимает.              Саша же вылетел, почти сбежал с бала, когда сказали… В целом то, что он и сам собирался ему после рассказать. О, едва ли реакция была бы лучше! Но и хуже, чем это, просто не придумать. Потому что лицо у Саши было такое, словно его по спине кнутом огрели, не меньше. И Миша не хотел бы видеть у него подобного выражения больше никогда, а уж тем более быть тому причиной!              Потому что отрицать не может, пусть и не поверил бы в это до их знакомства никогда, что от удушающей вины хочется, если не утопиться, то просто не поймать в нужный момент трапецию, да профессиональная гордость не позволит.              Хотел ведь сказать сам!.. Только в совершенно другой обстановке, чтоб людей рядом не было, чтоб попечитель их где подальше был… Мише никогда не хотелось так сильно съездить по его холеной аристократической роже, ухмылку издевательскую стереть, одни проблемы от него! Но сдержался. Оно, наверное, к лучшему. Нечего раздувать и так… отвратительную ситуацию. Миша же слышал, как подхватили эти стервятники новую песню. Уже к утру про принца цирка знали все.              Потому поспешил удалиться. А цирк… давно уже стал домом. Таким тихим, темным и пустым, но домом. Оно было даже к лучшему. Надо было прийти в себя. Собраться с мыслями. Унять бушующие собственные эмоции.              Сейчас же, за полсекунды до того, как заиграет оркестр к его номеру вступление, удерживать их отчего-то наоборот легко. Почти спокойно. Не было никогда такого, ни перед самыми первыми выступлениями, еще не одиночными, ни когда свой собственный номер представлял.              На манеж выходит со спокойной ясностью, без единой лишней эмоции. И ни на секунду не позволяет себе даже повернуться в ту сторону, где уже как-то слишком привык видеть одно и то же лицо в зрительном зале.              Что-то привычное и постоянное неплохо помогает сосредоточиться. Да и улыбаться своему неожиданно преданному зрителю из-под купола было приятно, а поначалу даже забавно. Саша фыркал, но номер после смотрел как бы не еще внимательнее, чем до. А ведь тогда еще даже не догадывался, что с ним же пойдет поздно вечером гулять и кормить с моста уток.              И всегда возвращался снова. Ну или почти всегда. Но тогда Мише за пару дней успевали посетовать на очередное жутко важное мероприятие, из-за которого он пропустит и выступление, и их возможность встретиться.              Обычно они просто договаривались на другой раз. Обычно Саша так же появлялся на следующем же выступлении и так же фыркал на наглость гимнаста. Но обычно Миша и сам не выходит на манеж с таким убийственно-спокойным видом, когда внутри все только что переворачивалось без участия трапеции.              Что видом своим пугает половину своей труппы, тоже знает. Что шепчутся, через одного тянутся отговорить от выступления. Внимания на них старательно не обращает.              Гордость его, в самом деле, переживет.              Миша поэтому, когда приветствует зрителей, снимает маску. Театрально, красиво. Это ведь его последний номер, он должен получить свое завершение! А возвращаться ему особо не за чем.              И не к кому. Не к чему в этом факте еще и удостовериться лишний раз, посмотрев. Так понятно, что и начинать не стоило…              А в маске, после того, как раскрыли его личность при половине высшего света Петербурга — или сколько их там у Сенье собралось? — уже нет нужды.              Камалия с ним, правда, не согласна вовсе. Ни она, ни даже ее кавалер. Который помощник дрессировщицы с недавних пор.              Они оказывается оба, едва услышали последние новости, бросились его искать. Камалия ведь умная и его знает сколько лет… неудивительно, что явилась, еще не успело рассвести. И отходить потом отказалась, ему в плечо вцепилась мертвой хваткой. Как будто, если отпустит, Миша куда-нибудь непременно денется.              И с тем же упорством выпытала из него по слову, по краткому сухому ответу, что же все-таки случилось, раз весь город теперь гудит о Мишиной настоящей фамилии?..              Миша рассказал. Не хотел, но рассказал. От Камалии у него никогда секретов не было. Не ожидал только, что от него потребуют сделать хоть что-то. Хотя больше-то уж куда?              — Он меня и слушать не станет.              — Так напиши!..              Еще больше не ожидал, что стоило только подсохнуть на бумаге чернилам, Камалия выхватит у него несчастное письмо и умчится с ним к адресату, разрешения не спросив, но предварительно притащит к Мише кавалера своего. Чтоб глупостей не наделал, если дословно.              Миша возмутиться хотел, правда. Что он, ребенок, за ним следить? Но Святослав не мешал, не трогал, даже почти не говорил. Просто отодвинул в сторонку небрежно скинутый на веревочную лестницу фрак и сел рядом.              От такой молчаливой поддержки что-то вдруг оттаяло, наполнилось теплым чувством благодарности. Это… неплохо, когда есть с кем рядом можно просто посидеть.              Только не…              — Он придет, — нарушил тогда тишину Святослав. — Он у вас хороший. Добрый. Преданный. Вас любит. И цирк тоже. Он поймет.              Миша в ответ только фыркнул. Он бы поверил — хотел бы поверить, — но нет. Не после того, как одним письмом попытался и извиниться, и попрощаться, и… «Можете не беспокоиться, я больше вас не потревожу своим присутствием».              Оттого только сильнее удивление, когда, поднявшись под купол за сутки второй раз, почти номер свой закончив, вдруг слышит знакомый, зовущий его голос. Только чудом и вбитыми рефлексами не свалившись с трапеции, спускается нормально вниз, на манеж. Где всем ожиданиям вопреки, перемахнув через ограждение, Саша ждет его.              Взвинченный, растрепанный, с красными глазами, будто не один Миша тут не спал всю ночь, и таким лицом, словно чуть-чуть только не случилось что-то непоправимое. И — все-таки здесь. Все-таки пришел. На него вот смотрит во все глаза.              От удивления даже забывает спросить зачем.              — Прости меня, — на выдохе говорит, сбивается на середине слова. Говорит так тихо, что не стой Миша рядом, то и не услышал бы. И, сглотнув, начинает заново: — Прости меня, пожалуйста.              — За что? — очень стараясь, чтоб голос ровно звучал.              Да и правда ведь — за что? Что поверил Сенье? Так тот в сущности правду рассказал. Что в ней самой справедливости едва ли найдется хоть часть? Так это никого не волновало столько. А Миша уже слишком давно привык, что его не слушают…              — Я не знал, клянусь, не знал!.. — выпаливает почти без перерывав между словами. — Если бы я только, если бы… Я поверил ему, им всем, я даже не подумал усомниться, не послушал… Я…              Когда видит, что глаза у Саши на мокром месте, изображать из себя спокойствие не выходит вовсе.              От внезапных объятий тот все равно дергается как от удара. И в следующий же миг в Мишу вцепляется и шумно дышит куда-то в плечо, успокоиться пытается. Остальной мир на какое-то время и вовсе перестает существовать — он даже и мечтать о таком не мог с минувшей ночи, а тут… Саша здесь, в его руках, так доверчиво прижимается, что отпустить кажется и вовсе чем-то невозможным.              В шаге, правда, от очередного скандала. Или вовсе истерики, Миша не уверен. Потому что, когда сквозь гул в ушах пробивается невнятное шуршание недоумевающей публики, медленно переходящей в аплодисменты, резко вспомнить приходится, что не лучшее это место для разборок — цирковой манеж среди толпы народа. Которому видеть это все совершенно точно не следует.              — Пойдем отсюда, — в самое ухо шепот. — Пойдем куда-нибудь. Здесь… слишком много людей.              У них есть время поговорить. И возможность. Теперь точно есть. Просто не прямо сейчас. Не прямо здесь.              Хватит с них публичности.              — Ко мне, — вздохнув судорожно. — Там у входа экипаж…              Последнее, что видит публика, то, как они оба исчезают за кулисами под шум неожиданных оваций. Решили, что это все часть представления, не иначе. Ну, им же лучше, наверное…              Да и номер в сезоне последний вышел… запоминающимся уж точно.                            Миша просыпается, когда уже давно светло и солнце светит ему прямо в глаза, в знакомой комнате со знакомой резной лепниной на потолке. С такой же знакомой тяжестью на груди: Саша спит, вцепившись в его одежду, не отпуская даже во сне. И сопит, негромко, но забавно. Вызывает странное чувство дежавю.              Память нагоняет почти сразу же. Про все сразу: и про бал, и про Сенье, чтоб тому икалось, и про ночь с письмом, и про выступление, закончившееся… чем закончилось.              Парад-алле Миша проигнорировал. Не развалятся они там без него, в самом деле! А отрывать Сашу от себя и вовсе казалось кощунством, пусть и пришлось вместо объятий предоставить свой локоть — они так хоть со стороны прилично выглядели, если не считать всклокоченный, встрепанный вид и полные неверия взгляды, через раз бросаемые друг на друга.              Ехали в экипаже молча. Там ведь слово скажи — вся плотина сломается… За запертыми дверьми личного крыла можно было говорить. Высказать все, что наболело, все, что думали, сидя по разным углам города.              Успокаивали друг друга тоже долго. И, честно, даже не хотелось представлять, что творилось в этом же кабинете прошлой ночью, увидев засыпанный бумагами стол и явно в спешке перевернутое кресло. На вопросы потому отвечал, к окну повернувшись, темную улицу разглядывая.              — Я могу все вернуть, — выдал Саша, только дослушав правдивую историю. — Чин, должность, имя… Я дело поднял заново, но могу и…              — Не нужно, — прервал тогда на полуслове. — Не надо, правда. Меня все устраивает и так.              У него уже есть дом, дело по душе, а это… ну, Миша как-то уже думал об этом. Не понравилось.              — Тем более, что я сам не меньше виноват. Мог ведь сказать раньше, мог вообще на том банкете не появляться… да что угодно мог, на самом деле. Лучше, чем в итоге вышло.              — Нет!.. — вскидывается тут же. — Не смей! Мы бы тогда вообще не познакомились… нормально. И правды бы не узнали, и… Мы оба виноваты. Но я так рад, что ты здесь сейчас…              Соврал бы, если бы сказал, что он нет. Просто поверить счастью своему было тяжело. И отчего-то страшно.              Саша потом все-таки выключился где-то посередине разговора. Просто в какой-то момент сел в кресло, и усталость вкупе с нервным напряжением доконали его окончательно, потому что уснул мгновенно. Отнести его в кровать Мише сложно не было, Саша ведь легкий, для него, циркового акробата, уж точно, — совсем они в этой своей канцелярии вице-губернаторов не кормят, что ли?.. — но, когда в рукав сквозь сон вцепились чужие пальцы, категорично не отпуская от себя, пришлось укладываться рядом.              Не то чтобы Миша за последние сутки выспался, ага. И вспоминать на утро, что вообще было ночью.              От одной из фраз становится даже почти смешно — и Саша от его фырканья все-таки просыпается. Медленно моргает, разглядывает из-под ресниц и обвивается вокруг него плотнее, ногу закинув поперек него.              — Что смешного? — бурчит.              — Вспомнил, как ты ночью грозился выкупить цирк, — честно. — Чтобы меня на гастроли не пустить.              — Надо будет — выкуплю, — недовольно. Слезать с него и не думает ведь!.. — И вообще, у тебя отпуск. Пусть только попробуют!.. Хорошая, к слову, мысль. Пьера выгоню из попечительского совета заодно. Тоже мне, индюк французский. Будет знать…              И зевает еще так заразительно, что спорить Мише не хочется и самому. В самом деле, «будет знать». Пусть катится в свою Францию обратно… А отпуска у него, если подумать, не было уже очень давно, лет десять точно… И он соврет, если скажет, что хочет куда-то уезжать. И почему это вообще казалось хорошей идеей раньше?..              Но от подколки, беззлобной и самую малость ехидной, не удерживается:              — Ваше высочество решили обзавестись собственным цирковым королевством, м?..              Саша в ответ только смеется, уткнувшись ему куда-то между шеей и плечом теплой, уютной тяжестью. Зарываться пальцами в темные кудри так только удобнее. И, думается Мише, это все-таки лучшее начало дня из возможных, ради которого не жалко… да и вообще ничего не жалко.              Миша чуть поворачивает голову, смотрит в потолок, где лепнина теряется в утреннем свете. Потом — на Сашу. И остаётся рядом.