Часть 1
1 октября 2025 г., 17:11
— Иди, Квинт, иди, скажи ему, что случилась беда.
Квинт не знал, опасная ли эта беда или как обычно. Единственная по-настоящему опасная беда случилась тут еще до его рождения, и самой нудной его обязанностью, наследством этой катастрофы, было носить амфоры с тессерами для починки нанесенного землетрясением вреда. Диоклет-мастер работал в комнате в дальнем конце виллы: чинил мозаику и отломанные руки и носы упавших статуй. Сейчас вроде бы не трясло, гул под ногами и слабые пару толчков в день вряд ли стоило воспринимать как что-то серьезное. Или хотя бы интересное.
— Квинт! Квинт, дери тебя Селен вместо хозяина! Квинт!
* * *
Скарб собрали быстро. Господин велел домочадцам взять с собой только маленькие узелки с вещами, их и собирали. Сундуки с серебряной и стеклянной посудой, монетами и тканями все время хранились отдельно запертыми, их так и погрузили на три телеги: две свои и одну, которую чудом удалось найти в наем. Квинт даже не представлял, сколько часов повозки с вооруженным сопровождением выезжали из их совсем небольшого города. Но выехали, слава Геркулесу, преодолевшему столько действительно серьезных трудностей, а не это вот беспокойство. Как бы ни уважали их господина, никак нельзя было обогнуть бесконечную вереницу людей, сливавшуюся в поток мелкими ручейками с каждой улицы на дорогу, ведущую к Неаполю. Мимо проснувшейся рокочущей горы, из которой иногда вылетали искры, маленькие темные облака и кусочки легких пористых камней, таких же как те, что уже обильно лежали на ее склонах.* * *
В это лето звезд на небе было так много, что они ходили посмотреть на них ночами с другом Пелеасом, сыном греческого торговца, возвращения которого из моря вечно ждали и ждали. Они ходили на берег, подальше от факелов с прибрежных террас, и спорили, что значат лишние звезды вокруг четкого знака созвездий, кто теперь таскает хитоны из терм, раз кривой Ораст слег, а его внук все еще берет деньги, чтобы за ними присматривать. И вот уж когда они присматривают за всего лишь медяк, то добрый чистый горожанин непременно возвращается к собственной целой и не настолько чистой, как он сам, одежде. Но иногда Квинт ходил смотреть на небо с господином, и тогда факелы на их собственной террасе гасили, а они лежали на триклинии просто рядом вдвоем. Господин рассказывал о легендах, задыхаясь, когда Квинт в нетерпении лез к нему под одежду руками. Но не прерывал рассказа. Казалось, ему это доставляет удовольствие. Квинту очень нравилось доставлять удовольствие, будто каждое движение его пальцев затмевало господину звезды и даже богов, глядящих через них с небес.* * *
Проклятый всеми богами триерарх так и не уехал. Доспех все еще был на нем, но штаны валялись на полу, поэтому через клинья защитной юбки мелькала в движении мускулистая задница, Странно гладкая, бледная, черные волнистые дорожки волос заканчивались не намного выше колен. Господин тоже был одет, хотя вся ткань тоги, которую обычно так тщательно укладывали и расправляли, и которую он носил изящно и с достоинством, а Квинт всегда думал, что вот как так можно, чтоб не слезло, не задралось и не перекрутилось, может это достоинство дается вместе с именем и происхождением. Милетская тонкая шерсть теперь была сдвинута, сбита в стороны, скомкана. Так же непристойно, как все происходящее. Господин хрипло громко выдыхал и подавался бедрами назад. Его гость, капитан триремы, приплыл со своего корабля на здоровенной лодке с дюжиной гребцов. Лодка стояла, врезавшись в песок берега прямо у виллы, и Квинт уже бегал отнести им оставшиеся в доме хлеб и вино. Они едва заметили Квинта и даже еду, жадно, механически откусывая и тревожно глядя в сторону Везувия. Явно желая как можно скорее уплыть обратно, в знакомые опасности моря. Гребцы смахивали с лакированных расписных досок лодки горячие легкие камни и тлеющие деревяшки, иногда прилетающие с ветром. Капитан о них совсем не думал там. С господином. Капитан, несмотря на свой ранг и принадлежность к высокому имени Цецилиев Метеллов, стонал, не стесняясь голоса и почти жалобно, высоко, когда не шепотом, просил господина уехать с ним. Как будто они были парочкой ровесников Квинта, убегающих от родителей, а не взрослыми почтенными мужами, предающимися странной богопротивной страсти. Как будто у триерарха это было последнее средство убеждения. Против которого господин не должен, не сможет устоять. Квинт не стал смотреть, высунул обратно любопытный нос, задернул занавесь поплотнее, и встал перед ней в проходе, лицом к остальному дому. Пемза дважды за минуту упала в имплювий со звонкими шлепками, легкая и продолжающая дымиться на поверхности бассейна. Квинт отогнул стоящий от увиденного член вниз, зажал между бедер. Больно, зато не видно. Больнее было в груди, в животе, в горле, ревность душила его и сминала его внутренности почище морской глубины при нырянии или во время порки. Даже незаслуженной порки. Через эту скребущую сердце и схватывающую дыхание боль, пробивалась жаркая отвратительная надежда. Ей, конечно, не суждено было сбыться, но теперь Квинт не мог не думать о том, как бы он мог занять место триерарха позади господина. Квинт не пустил раба с подносом с перепелкой, явно купленной у лавочницы с их улицы, — с фруктами и кувшином вина. Странно, что лавочница еще осталась в городе, когда вокруг уже не было почти никого. Сказал, что сам отнесет, но поставил пока на пол рядом, прислушиваясь к шорохам и звукам, прикладывая сгиб руки к глазам, промокая слезы ревности, чтобы не обтирать их ладонью, как дешевая деревенщина. От смешков, которые он услышал потом, после того, как кончились длинные хриплые стоны, Квинт все-таки слышно, с неожиданно громкими соплями от слез, вдохнул горького судорожного воздуха. Это было едва ли не больнее всего предыдущего — смех после секса. Квинт знал, как удовлетворенно это ощущается. Как будто весь мир для довольного тебя готов спеть гимн. Квинт знал как это бывает, так что сходил еще за кувшином воды. И отнес поднос в комнату. Ему даже нравилось думать, как он ставит свои обязанности выше чувств. Но ничего похожего на расслабленный отдых после соития не было. Триклинии оставались пустыми. Гость и господин стояли на террасе, глядя на море и совсем не глядя друг на друга. Все слова и просьбы были произнесены. И, похоже, отвергнуты. «Пусть тебя сохранит Посейдон», — сказал гость, уходя сначала внутрь дома, а потом выходя наружу и стремясь к своей лодке. Быстрыми ровными шагами, отринув прошлое, никак внешне не сказавшееся на нем, с его командирской осанкой и блестящими фигурными орденами. Уходя от своего любовника, от случившегося между ними, отказываясь. В дверях потрепал провожающего Квинта по волосам, усмехнулся нерадостно. Ушел.* * *
Весь город уже уехал, ушел, уплыл. В доме их осталось пятеро. Господин, Квинт и трое рабов, чтобы грузить на тележки библиотеку. Подводы с большими ящиками, куда можно было бы удобно снимать с полок свитки, ждали с минуты на минуту уже третий день. За ними послали в поместье еще до того, как первое черное облако поднялось из Везувия, только земля едва дрожала. А потом посылали второй раз, когда уже все началось. Триерарх предлагал вывезти часть книг на его корабль, но господин только округлил глаза. Не дай Гермес, промокнут по пути, испортятся, кидать их кучами на дно лодок что-ли? Да и что такое вообще эта «часть», если сейчас, вот-вот приедут пять глубоких телег с ящиками и мешками, и мы сможем увезти всё? Горожане исчезли, а подводы все никак не приезжали. Квинт стоял у входа в комнату, и глядел на фигуру господина на свету открытой террасы, контрастном полумраку дома, и думал, что сам он не специально отказывался от каждой возможности уехать, даже когда господин стал настаивать. Просто естественным казалось дождаться. Уехать вместе с той ценностью, что господин почитал превыше собственной безопасности. Быть рядом. Возможно, быть таким же важным, таким же ценным, как то, ради чего они здесь остались почти совсем одни. На самом же деле, Квинт просто не хотел знать, что значит быть не рядом.* * *
— Это титаны сражаются за свободу? Что это? — в который раз спросил Квинт. Земля вздрагивала, то слабо, то сильнее. Некоторые свитки уже упали с полок, но господин не спешил их поднимать. Даже повалившиеся бюсты не трогал. Просто смотрел на высокие стеллажи со своими драгоценными папирусами. — Не знаю, Квинт. Но трясет уже сильно. Пойдем к лодочным аркам, там безопаснее. Квинт собирался, как полагалось, почтительно пропустить господина, прихватить пальмовую ветку от главного входа, чтобы отгонять слепней, но господин сжал его руку выше локтя и поволок к тому коридору, что вел сразу к морю. Квинт едва успевал перебирать ногами, задранный локоть нарушал шаг, но перечить господину не казалось возможным. Сзади коротко грохнуло, зазвенело, а потом глухо посыпалось, и Квинт начал оглядываться, чтобы посмотреть или даже чтобы побежать исправлять причиненный ущерб. но твердые пальцы господина, которые могли быть такими мягкими иногда, когда он ласкал его или когда готовил его к своему члену, теперь неумолимо сжимались, господин тащил его вперед, и шаг все ускорялся. Они спустились по скрытой лестнице спереди дома, а не как правильно, через главный выход. Побежали к берегу, к огромным, выдолбленным в скале укрытиям для лодок. На этой скале стояла чуть ли не половина города, и укрытия были сама крепость, сама надежность и безопасность. Главное было добраться до них, что потом дурного могло случиться? Землю трясло мелко и гулко, все немногие оставшиеся в городе люди уже пришли сюда же. Говорили, что тут спаслись все, кто оставался в городе во время ужасного землетрясения 16 лет назад. Самих лодок давно не было — уплыли с людьми и их пожитками еще днем, тогда же, когда все уходили по сухопутной дороге. Только остов одной, полуразобранной раньше для ремонта, и которую срочно пытались восстановить за день, жалко торчал с берега голыми деревянными ребрами. Сначала последние жители Геркуланума стояли снаружи огромных длинных пещер, потом начали туда по одному прятаться, потом все, кто был, плотно набились внутрь. Содрогания земли стали ритмичными, будто это была не легендарная битва гигантских существ за свободу, а один дышащий страшный великан. Потом наоборот, колебания стали редкими и сильными. Вход нечем было закрыть, и было видно, как летят в море камни и доски, глиняная черепица и раскаленные угольки, шипящие в воде. Все старались вжаться поглубже, и набивались плотнее. Постепенно Квинт, который поначалу сидел рядом с господином, очутился между его раздвинутых ног, прижатым спиной к груди. Почти как тот двухлетка с матерью неподалеку от них, с которого соседи сняли обделанную тряпку, и старательно прикопали в песок на полу, удачно нанесенный на камень с моря прибоями. Мать только благодарила и укачивала другого ребенка — младенца, из-за которого не могла сделать это сама. И из-за которого, наверное, не смогла уйти из города. Квинт не обделывался, к счастью, но близость господина — пожалуй, единственное, что удерживало его от криков и плача. Удержаться от рыданий и вскриков не могли большинство окружающих. К счастью, люди старались не беспокоить соседей, будто из приличия замыкаясь в ужасе в себе или в самых близких. Квинт обнимал руку господина и в тускнеющем среди белого дня свете рассматривал кольца на ней. Квинт видел их раньше, поэтому сумрак глубоких лодочных сараев не мешал ему любоваться драгоценными камнями и пальцами, на которые были надеты эти перстни. Снаружи совсем потемнело, зашумело, затрясло. Квинт смотрел в лиловые и красные грани камней. Господин гладил его по макушке. Стало так жарко. Очень темно. Очень жарко. А потом ничего не стало.
