Не вижу, но чувствую

      На поле боя всегда было шумно, особенно, пока там были они с Гоустом. Соуп услышал череду выстрелов, потом противный скрежет металла, крик. Сам пробежал вперед, нырнул под обломки стены и перезарядил винтовку. М4 послушно сменила патроны, но Соуп не успел выстрелить, только повернул голову, как в глаза ударило светом. Взрыв совсем рядом окрасил мир сначала в красный, потом в белый, лицо обожгло огнем. В ушах зазвенело, и свет погас окончательно, только глаза защипало.  Сквозь оглушающий писк прорвался знакомый взволнованный голос.  — Неужели волнуешься за меня, Элти...  Но ответа он уже не слышал. 

— Контузия глаза,— прозвучало сухо где-то над головой. — Ваша сетчатка повреждена. Возможно, временно, но амавроз тоже не исключен. Будьте готовы к худшему.   В палате пахло так же, как всегда пахнет в больничных палатах: болью, лекарствами, слезами и смертью. Соупу этот запах никогда не нравился. Он усмехнулся, почти уверенно, если бы голос предательски не дрогнул в конце.  — Значит, я теперь талисман отряда. Первый в мире слепой сапер.         Джон не видит, как Гоуст тяжело смотрит на него из угла палаты, даже не знает, что тот пришел. Джон шутит, и не знает для кого. Для себя? Ах, если бы. С самообманом у него херово. Врач качает головой и выходит, Соуп слышит удаляющиеся шаги, скрип двери, тихий щелчок замка, чувствует, как запах медикаментов и мужского парфюма становится слабее. Вздыхает, и бинты на голове начинают чесать нос.  Он думает. Врач же сказал, что временно, разве нет? Значит унывать не стоит, через месяц-другой снова будет чистить винтовку, наматывать километры вокруг базы и доставать Гоуста разговорами по рации. Все будет нормально, он же не калека, руки-ноги есть, восстановится и все будет как прежде. Соуп слабо улыбнулся. У него так плохо с самообманом.       Гоуст в углу опустил глаза, отлип от стены, которую старательно придерживал последние двадцать минут.        Соуп услышал шорох и шаги, напрягся, но не успел даже спросить, прежче чем дверь снова скрипнула и все затихло.        Он уже трижды не мог поднять вещь, которую уронил. Гребанная ложка упала куда-то под стол, и Соуп ползал на коленях под ним и пытался поймать эту неуловимую тварь. Спустя пять минут попыток он решил, что она исчезла, через десять — поверил в домового. Еще через пять, громко выругавшись и стукнувшись головой о стол, вылез. Ложку он так и не поднял.        Жить по новым правилам всегда не легко, но раньше у него это как-то лучше получалось.  Лежать где-нибудь в болоте, чувствуя как вода затекает в трусы — нормально.  Ждать цель по шесть-семь-восемь часов на одном месте, не разрешая себе даже почесаться — да каждый день бы так.  Жить без возможности видеть — невыносимо.        Он ненавидел эту слабость. Он был чертовым солдатом, элитой, мужчиной, который всегда и везде был сильным, способным на многое, если не на все. А сейчас он не может поднять блядскую ложку, будь она трижды неладна. Хотелось выть.  Маленькая квартирка, по которой сразу видно, что хозяин бывает там не часто, отозвалась тишиной на гневную тираду о ненужности чайных ложечек. Соуп вздохнул и потянулся к чашке с чаем, заваренную с, о боже блять мой, такими усилиями. Промахнулся, вляпался пальцем в горячий чай. Проматерился. Смешал в речи три языка, три еще выдумал. В тишине квартиры все звуки были особенно громкими, или он просто стал лучше слышать, но дверной звонок заставил его подпрыгнуть и разлить чай. Ну бляяяяять...       По пути в прихожую он успел: словить мини-инфаркт от порожка на кухне, споткнуться о ковер, вписаться лбом в дверной проем и две минуты искать замок и замочную скважину.       Материал двери был приятным, дерево теплое, пальцы плавно скользили по лакированному дубу. Но дверная ручка была всегда не там, где искал МакТавиш. Он автоматически заглянул в глазок, подвис на этом секунду, вздохнул, и наконец-то, открыл дверь.        В нос ударил приятный запах сырости, судя по далеким тихим звукам, на улице лило как из ведра. Запах мужского одеколона, что-то древесное и мускатное, холодное от дождя. Рука протянулась сама. Под пальцами оказалась вещь, наверное куртка, кожаная и мокрая, а под ней что-то мягкое и теплое. Грудь. Это явно была она. Так быстро Соуп руки еще не отдергивал. Над головой прозвучал до боли знакомый родной голос.  — Нравится?  — Какого хера ты здесь?! — Чертов Гоуст, умеет же...ну вот это вот. — Я гостей сегодня не принимаю. — Я в отпуске на месяц. С тобой пожить можно?  Соуп замер. Не, они конечно были друзьями на поле боя, на работе то есть, ходили иногда выпить всей кучей и так далее. Но Соуп никогда не пускал кого-то из отряда так близко, в квартиру. У него не было здесь ценностей или чего-то глубоко личного, просто оно как-то... Не приходилось раньше к месту, границы были другие. А здесь такое и сразу. Соуп замялся.  — Тебе жить негде?  — У меня есть квартира. — Его голос прозвучал насмешливо. Соуп запоздало подумал, что Гоуст наверное снова в маске, а под ней, может быть, поднял бровь. Он же всегда так делает, когда говорит этим тоном.  — Ну, тогда... Ну проходи, наверное.        Он явно не хочет о чем-то говорить. А когда Гоуст не хочет о чем-то говорить, спрашивать его бесполезно, так что Джон просто выдохнул и впустил его внутрь. Тело потянуло за собой воздух из подъезда, Соуп почувствовал как шелохнулись волосы перед глазами, и кожу погладил холодный поток. Странное чувство не видеть, но ощущать чье-то присутствие. Похоже на прятки, когда не можешь выглянуть и посмотреть на того, кто ищет. Мурашки пробежали по коже, звук шагов остановился где-то рядом с ним. Он услышал копошение, шорох, выдох, почувствовал как воздух шелохнулся наверх, руки коснулась ткань куртки.       На кухне было слишком тихо, не считая тикающих на фоне часов. Тик-так, тик-так, тик-так. Гоуст, судя по всему не двигался. Соуп тоже. Они молчали.  Гоуст пришел к нему двадцать минут назад, и сразу после того, как прошел в глубь квартиры, не сказал ни слова. Увидел бардак и решил не комментировать? Пожалел, что пришел? Зачем он вообще пришел? Наконец в оглушающей тишине звякнула ложечка, видимо, Гоуст поднял ее с пола. Ну да, ему же проще. — Нужна какая-нибудь помощь? — Ты жалеешь меня? Они заговорили хором. Соуп сразу же осекся, Гоуст же спокойно ответил, слишком быстро, будто думал об этом раньше.  — Нет. Соуп усмехается, хотя в этой усмешке больше горечи, чем веселья.   — Ну хоть кто-то. Врачи разговаривают со мной так, будто я уже гроб заказал. Гоуст двигает стул ближе, и Джон слышит скрип ножек по полу. Он не видит его, но ощущает — пространство сжалось, воздух стал плотнее. Захотелось его коснуться. Ну, точнее, без этой всей нежности, просто чтобы понять, где он находится, именно так. — Ты жив, — глухо говорит Гоуст. — Этого достаточно. — Для тебя, может, — бурчит Соуп, наклоняясь и пытаясь нащупать стакан. Пальцы скользят мимо. — А для меня? Гоуст берет его руку и почти незаметно направляет к стакану. Джон дергается, и плавно освобождается, находя воду самостоятельно.  — Нет, наверное, — произносит Гоуст уже тише, почти неразборчиво.       Соуп пьет воду, потом откидывается на спинку стула и вздыхает. Спинка стула тихо скрипит под весом тела. — Знаешь, Саймон… — он редко зовет его по имени, только в особенные моменты, когда под маской остро ощущается чужое присутствие. Все же Гоуст и Саймон разные личности, и Джон один из немногих, кто это понимает. — Если это навсегда… меня же уволят, да? В комнате становится так тихо, что слышно, как за окном гудят машины, как скрипят крючки штор, когда легкая ткань колышется от ветра. Гоуст отвечает не сразу. Его голос — ровный, но слишком жесткий, будто каждое слово он выдавливает.   — Да. Джон от него вздрагивает, усмехается, пытаясь превратить напряжение в шутку:   — И тогда я стану совсем бесполезным? Стул снова скрипит, Саймон тоже откидывается на спинку. Вздох.   — Ты уже был бесполезным тысячу раз, Джонни. Хуже от этого не стало. Джон хмыкает, и впервые за день в его усмешке появляется настоящее тепло. — Ты умеешь подбодрить, Гоуст. Правда, хреново. Но все-таки, спасибо. Гоуст остался у него на ночь. Сказал, что на улице уже поздно, а ехать ему далеко. Если математические познания не оставили Соупа вместе со зрением, то было всего около восьми вечера. Но он не спрашивает. Пусть остается. Вряд ли он захочет его обокрасть или что-то в этом роде, это же Гоуст. Может ему просто одиноко, кто ж его, загадку природы, знает.        На кухне пахнет подгоревшей яичницей. Гоуст не уверен, что это именно яичница. Соуп стоит у плиты, упрямо пытаясь перемешать то, что уже давно превратилось в нечто подозрительно несъедобное.  — Ты собираешься это есть? — спокойный голос раздается у двери. — Я собираюсь доказать, что все еще умею готовить, — бурчит Соуп, уронив вилку на стол. Он на ощупь ищет ее, но слышит шорох одежды: Гоуст уже поднял. — Доказал, — сухо заключает он, и вилка снова оказывается у руки Соупа. — Ты так со всеми обращаешься? — Джон пытается усмехнуться, но в груди неприятно сжимается. — Или только с инвалидами? — С напарниками, — коротко отвечает Гоуст. Потом тихо: — С теми, кто упрямо жжет ужин. Соуп подрывается почти сразу, убирая сковородку с плиты, обжигаясь о края и тихо матерясь.        В итоге они едят молча. Яичница — ужасная, но Гоуст даже не морщится. Соуп все ждет, что он бросит тарелку или уйдет, скажет что-то в роде "ну я же говорил". Но он сидит и доедает до конца, а потом относит обе тарелки в раковину и моет.  — Я привык, что все делаю сам, — глухо произносит Соуп. — Ты ведь не обязан таскаться за мной. Гоуст ставит перед ним кружку. Горячий, крепкий кофе, такой же, как Соуп всегда пил на базе по утрам.  — Я в отпуске, — отвечает он просто. Соуп тянется к кружке, слышит тихий скрежет керамики, сразу попадает пальцами на ручку. Гоуст пододвинул. Джон поджимает губы и хмурится.  — Это не ответ, — бурчит он. — Лучше, чем ничего, — произносит Гоуст и садится напротив. С его стороны стола ветер приносит запах чая и молока.       Джон улыбается уголком губ, но на душе скребется беспомощность. Он не хотел помощи. Он не хотел признавать, что она ему нужна. Ну он же... не настолько немощен? Вкус сгоревшей горькой яичницы отвечает категоричное — да, настолько.        Это чувство убивало. Одно дело — полагаться на Гоуста на поле боя, пока госпожа Смерть наблюдает за каждым твоим неудачным шагом, и совсем другое — дома, в своей же квартире, где он неожиданно стал слабее котенка. Слепого котенка. Бесит, бесит, бесит! Глупое, тупое тело, подвело его так сильно.  Стук. Грохот. Он столкнул со стола кружку, бедняжка разбилась.   — Да чтоб тебя! Он тянется рукой на пол, но чужая, теплая, перехватывает его. Запах одеколона, вздох над ухом, шорох.  — Осторожно, тут осколки. — Его спокойствие выводит из себя. — Хватит играть в няньку! Ты думаешь, я беспомощный?!   — Нет. Я думаю, что тебе трудно.   — А тебе? В кайф нянчиться со мной?  — Не знаю. — Теплая рука, что так осторожно сжимала запястье, пропадает, Гоуст встает вместе с осколками, унося за собой приятный запах.       Тем же вечером снова пошел дождь. Гоуст куда-то ушел еще днем, Соуп решил, что отпугнул его, и тот вернулся к себе в квартиру. Радости не было. Квартира резко стала пустой и тихой. Он сел на диван, на ощупь открыл окно, высунул руку, чтобы чувствовать капли кожей. Было приятно, свежий холодный воздух играл волосами, такие же холодные капли мокрыми касаниями скользили по коже, вызывая мурашки. Он закрыл глаза, так казалось, что не видеть — его решение.        Он почти уснул под барабанную дробь ливня, но щелчок двери вернул в реальность. Это мог быть только один человек. — Ты всегда так тихо двигаешься? — спрашивает Соуп, не открывая глаз. — Привычка. — Удобно. Но пугает. Тишина, только капли дождя ударяются об окно. На плечи ложится что-то тяжелое и мягкое. Плед. — Прости, Джонни. Буду топать погромче, — посмеиваясь, говорит Гоуст. Соуп усмехается и укутывается, будто скрывая улыбку.       Утро начиналось одинаково. Джонни долго лежал в кровати, пока не чувствовал кожей едва теплый свет за шторами. Мир теперь был черным, но он все еще пытался "увидеть" — представлял, как солнечный луч падает на стену, как золотятся пылинки в воздухе, как оживает комната. Но все это оставалось лишь в памяти. В эти минуты пустота ощущалась особенно остро — холодная, липкая, будто обволакивающая изнутри, но он все равно представлял. Боялся забыть.        После той яичницы с привкусом угля, готовка перешла к Гоусту. Из кухни доносилась своя музыка — керамический стук кружки о край столешницы, шуршание упаковки, тихий скрип шкафчика. Джон закрывал глаза и слушал ее какое-то время. Запах чая, кофе и теплой овсянки заполнял воздух. Он вставал первым, готовил завтрак, всегда одинаково спокойно и размеренно. Не спрашивал, не говорил — просто ставил тарелку на стол рядом с рукой Соупа и коротко бросал: — Осторожно, Джонни. Горячее.       Джон усмехался — все еще не мог привыкнуть к тому, что рядом живет Гоуст. Не как напарник по операции, а как… сосед? Хранитель? Призрак, осевший в его доме и растворившийся в его повседневности.       Быт стал испытанием. Соуп спотыкался о ножки стола, налетал на косяки, сбивал кружки, а однажды глубоко порезал руку о край тарелки. Кровь пахла железом, и это напомнило ему поле боя — только теперь врагом была его собственная кухня. Гоуст не ругал, не комментировал. Лишь молча переставлял вещи так, чтобы стало безопаснее: сдвинул ковер, убрал ножи подальше, поставил шкаф чуть иначе. Принес инструменты, подпилил острые края у стола, убрал "чертову" ступеньку на кухне, проложил углы и ножки мебели мягким поролоном.  Сначала Джон злился. Однажды, когда Гоуст забрал из его рук нож, он рявкнул: — Черт побери, я не ребенок! — Знаю, Джонни, — спокойно ответил тот. — Но пальцы тебе все же пригодятся. Джон замер, а потом расхохотался. Смех получился глухой, надломленный, но живой. Потом Соуп понял, что больше не бьется обо все подряд. — Стул раньше стоял не тут.   — Тут удобнее.   — Зачем переставил? Чтобы я не спотыкался?   — Может быть.   Соуп вздохнул, смешок остался внутри приятным теплым чувством. — Настоящее приведение, двигаешь вещи и сводишь меня с ума.  — Рад стараться, Джонни.       Вечерами они сидели в гостиной. За окном шумел город — где-то сигналили машины, шел дождь, разговаривали люди в кафе напротив. Телевизора у Соупа не было, так что Гоуст читал вслух: сначала сухие инструкции от врачей, потом статьи, новости, потом сборник анекдотов. Его голос был низкий, с хрипотцой, словно сквозь ткань маски. Джонни ловил себя на том, что слушает не слова, а интонацию. Она тянула к себе, убаюкивала, будто старый винил с теплым потрескиванием. Только анекдоты были не смешные. Но почему-то Соуп все равно улыбался на них.       Прошел уже почти месяц. Отпуск у Гоуста по всем смелым прикидкам закончился уже неделю назад, но он не уходил.  "Почему ты остался?" хотел спросить он. Но губы предательски сжимались, и вопрос так и не звучал. Ответа он боялся больше, чем темноты.       Джон вырывается из сна, будто падает в пустоту. Сердце колотится в груди, на висках пульсирует жар. Горло саднит от крика, ладони липкие, простыня под ними мокрая от пота.       Он тяжело дышит, пытаясь ухватиться хоть за что-то реальное — за скрип кровати, за шум дождя за окном, за далекий рокот проезжающей машины. Промаргивается, пару секунд не понимает, почему темнота не исчезает.  И вдруг — другой звук. Тихий, но отчетливый. Шуршание ткани, дыхание рядом. — Джонни, — раздается низкий ласковый голос. Соуп замирает. Голос слишком близко, он почти ощущает вибрацию в воздухе. По привычке поворачивает голову и щурится, пытается разглядеть темное пятно в кресле у кровати, вспоминает, вздыхает и расслабляет веки. — Ты что, все это время… — хрипит он, голос ломается, будто от чужого веса внутри груди. Гоуст отвечает ровно, глухо: — Ты кричал. Соуп нервно смеется. Смех выходит рваным, почти истеричным — больше похоже на всхлип, чем на веселье. — Ты ненормальный. Спать надо, а не сторожить меня.       Гоуст не возражает. Не объясняет. Просто ложится рядом, и Соуп слышит мягкий скрип кровати. И вот — что-то теплое касается его ладони, потом плеча, тянет вниз.  Джон сопротивляется секунду. Пальцы дрожат. Внутри чувства устраивают бунт — страх, гордость, злость. Но он все же выдыхает. Чужая ладонь — сухая, теплая, тяжелая, надежная — будто якорь, удерживающий его на поверхности. Ложится обратно, сразу чувствует большие руки у себя на талии, притягивающие ближе, к стуку чужого сердца. Джон утыкается носом Гоусту в шею, вдыхает поглубже запах геля для душа и кожи. Выдыхает вместе со страхом и напряжением. Греется о ласковые поглаживания по спине, доверчиво закрывает глаза. — Спасибо, — выдыхает он, едва слышно. Ответа нет. Только дыхание где-то над ухом и теплые губы у виска.  Темнота в глазах тоже, совсем немного, теплеет. Дождь убаюкивал дом равномерным стуком. Соуп уже почти успокоился, дыхание становилось ровнее. Но рука Гоуста все еще лежала в его ладони. — Знаешь, — пробормотал Джон в полусне, — у тебя ладони как у старика. Шершавые, мозолистые. Неудивительно, что маску носишь — лицо, наверное, такое же. Гоуст фыркнул, но не отдернул руку. Тихий шорох, и Джон почувствовал лицом горячую кожу. Снял маску?  — Ну как, шершавое? И вообще, скажи еще спасибо, что ногти подстриг. Соуп тихо хмыкнул, проводя рукой по чужой щеке, скользя по скуле вверх к бровям, потом к переносице. Аккуратными касаниями вниз по спинке носа, оттуда к губам. Мягкие. Они едва заметно тянутся вслед на пальцами, оставляя несмелый поцелуй на кончиках. — Спокойной ночи, Джонни.  Соуп перевел дыхание, отпуская остатки напряжения, и, не отрывая руки от лица, шутливо буркнул:   — Если опять закричу — споешь колыбельную? Гоуст не ответил. Но рядом с ухом послышалось короткое, тихое "хм", похожее на смех, вздох пощекотал нежную кожу.       Холодный свет ламп чувствовался кожей. Соуп сидел на кушетке, ладони сжаты в кулаки. За последние недели он научился различать по тону голоса врачей, когда в их словах нет надежды. — Мне жаль, но мы сделали все возможное, — сказал сухой мужской голос, и тишина после этих слов показалась гуще, чем до этого. — К сожалению, повреждение необратимое. Вы сможете жить полноценной жизнью, но служить — нет. Работа сапера требует зрения. "Полноценной…" — Соуп хрипло усмехнулся. Слово звучало, как издевка.       Он кивнул — не потому, что принял, а потому что спорить было бессмысленно. Мир снова сузился до запаха антисептика и бумажного шороха медицинских карт. Теплая сильная рука посильнее сжала его ладонь, Соуп даже смог улыбнуться.        Когда они вышли из палаты, Гоуст шел рядом, тяжелые шаги гулко отдавались в коридоре. Джонни слышал этот ритм — ровный, надежный, такой же, как всегда. Он глушил гудение ламп, привычный запах одеколона перебивал стерильную вонь больницы. Хорошо, что он пошел с ним, с Гоустом рядом это все кажется не таким гнетущим.  На улице пахло мокрым асфальтом. Дождь уже прошел, оставив в воздухе влажную прохладу. Соуп поднял лицо, ощущая на коже липкий ветер и запах осени.  — Ну что, теперь ты уйдешь? — Он правда старался звучать непринужденно, максимально шутливо, насколько мог. Гоуст остановился, обернулся, чуть приподнял бровь под маской.   — А с чего бы мне? Соуп дернул плечом.   — У меня больше нет… этой жизни. Ни формы, ни службы. Зачем тебе тут торчать? Гоуст засунул руки в карманы куртки и хмыкнул.   — А я, между прочим, официально на пенсии. Соуп моргнул.   — Серьезно? — Угу. — Гоуст чуть качнул головой. — Для восстановления нервов. — Смешок в конце звучал мягко.  Соуп засмеялся, выдохнув, и в смехе этом было что-то совсем новое — легкость.   — Нашел себе терапию, значит? — Покачал он головой. Гоуст чуть наклонился к нему, и в голосе его впервые слышалась не сухая ирония, а теплая уверенность:   — Ага. Живу теперь с одним упрямым шотландцем. И, знаешь, помогает. Соуп повернулся к нему, будто мог "увидеть" это лицо за маской, но видел только черноту и чувствовал тепло рядом, ладонь в руке. — Правда ушел? Ты шутишь? — сдавленно спросил он. — Совсем нет. — В голосе Гоуста слышалось то, что он редко позволял — усталость и одновременно облегчение. — Прайс уже все подписал. Обещал с Газом заходить в гости иногда. Так что надо будет полы помыть.  Соуп замолчал. Горло сжало, а сердце — наоборот, расправилось. Он вдруг ясно понял: он его любит. И что эта любовь — не безответная. Джонни вдруг рассмеялся — тихо, сипло, но искренне.   — Ты сумасшедший.   — Возможно, — отозвался Гоуст.       Они шли медленно, Соуп прислушивался к шагам Гоуста, ориентировался на этот звук. Поднимались по лестнице, и Соуп ловил себя на том, что думает не "моя квартира". Нет. Их. С каждой мелочью — оставленная кружка Гоуста на кухне, его кожаная куртка у двери, его тяжелое дыхание по ночам, его теплые руки на талии — эта жизнь сплеталась во что-то новое. Он открыл дверь, пропуская Гоуста первым, и неожиданно легко сказал:   — Добро пожаловать домой.       Гоуст обернулся, будто проверяя, не шутит ли он. Но Джон только улыбался, уверенным движением разулся и спокойно прошел в глубь, теперь уже их, квартиры. — Жизнь, значит, закончилась? — пробормотал он сам себе и усмехнулся. — Черта с два.