Смотри на меня

Песок под ногами тёплый, будто и не ночь вовсе, греет ступни как мягки ковер. Утром он забивался в ботинки, залезал под бронник и штаны, разве что из трусов его вытряхивать не приходилось. Воздух влажный, вязкий, дышать тяжело, а одежда липнет к телу еще и от пота. Пальцы всё ещё дрожат после стрельбы, от усталости. Все же простоять на стрельбище 6 часов, а потом еще столько же провести в тропическом лесу в обществе с комарами — не тоже самое, что просто отдых на пляже. Капитан сидит чуть поодаль. Прямо на песке. Футболка мокрая насквозь, наверное купался, в пальцах — металлическая фляга. Иногда подносит её к губам, глотает не спеша. Не пьян. Просто... нужен вкус крепкого на языке. Чтобы не думать. Или — чтобы думать тише. — Ты слишком напряжён сегодня, — произносит он без поворота головы. Тон его ровный. Почти тёплый. — Винтовка стоит плохо, по целям не попадаешь. Перед тем как стрелять, выдыхай, а не вдыхай. Ты дергаешься. И как он всегда понимает, что это именно ты. Тело до сих пор на взводе, а язык прилипает к нёбу. — Извините, сэр. — Не надо извиняться за то, что нервничаешь, — теперь он смотрит. С прищуром. Как будто пытается разглядеть что-то сквозь твою кожу. — Тело-то справляется. Голова — вот она чаще мешает, но ничего, со временем станет легче. Ты садишься рядом. Слишком близко — жар от его тела обволакивает, но уходить не хочется. Пусть думает, что угодно, пусть чувствует, как дрожат твои плечи, как тяжело дышишь. — Не знаю, должен ли я быть здесь. — Попытка звучать небрежно с треском проваливается, голос срывается на хрип и выдает все волнение. — Это говорит тот, кто выдержал три круга в аду под тридцать пять в тени и не вырубился? Он усмехается, но не зло, а как-то...с одобрением, что ли. Ты ловишь его взгляд — и почти тонешь. Стальные глаза. Там в глубине что-то темнеет — может усталость, может боль, а может просто запах сигар и дешевого алкоголя. — Я иногда тоже не знаю, что здесь делаю, — вдруг говорит он. — Серьёзно? — Не всё в жизни становится легче с годами. Что-то — наоборот. Особенно, если видел больше, чем хотелось. Он снова делает глоток и передаёт флягу. Берешь не глядя. Металл горячий от его руки. Пьёшь. Обжигает горло. Хорошо. Море шумит впереди, оно сегодня удивительно спокойное. Если бы не подъем в 6 утра, не 10 километров бега по тропикам и не снайперская практика до поздней ночи — вообще был бы райский уголок. Молчите долго. Где-то стрекочет насекомое. Наверное, жалуется на жару. Кожа влажная, воздух словно обнимает, но не нежно — давяще. Эта мысль заставляет улыбнуться. — Ты держишь всё в себе, — его голос ближе. — Привычка. — Плохая. — Удобная. — Хочешь я сделаю ее неудобной? Эти слова прозвучали бы как шутка, если бы не прозвучали у самого уха. По позвоночнику проходит дрожь, пробегает мурашками по коже, оседая в паху. Он приближается к шее. Не спеша. Как охотник — уверенно, почти лениво. Его рука касается твоего подбородка, скользят по скуле легким ветром, заправляют прядь волос на виске за ухо. Потом к затылку, пальцы пробираются в волосы, несильно сжимаю, притягивают ближе. Дыхание, что итак одно на двоих, сбивается, спотыкается. А он всё так же спокоен. — Не быть тебе шпионом, — шепчет он. — Твоя заинтересованность очевиднее, чем тебе кажется. Губы касаются виска. Не поцелуй — просто прикосновение. Но его жар сильнее любого огня. Ты замираешь, но так хочется придвинуться еще ближе. — Не бойся, ты можешь делать что хочешь, я не кусаюсь. По крайней мере пока. Ты смотришь на него. Он не уходит. Не требует. Просто... ждёт. Ждет, пока твои пальцы сами найдут путь. По груди до ключиц, к шраму, который уже почти исчез, но все ещё болит. Он позволяет, более того — отвечает тем же. Его ладони охватывают твою шею, мягко потирая заднюю часть шеи. От этого мелкого жеста возбуждение проходит по телу электрическим током, почти искрится между пальцев. Придвинуться в плотную, положить ладонь на его грудь целиком, надавить всем весом и опрокинуть его на спину, седлая колени. Вот так лучше. Его руки тут же вспорхнули на бедра, сжали, поднялись к талии, обожгли теплом даже через ткань футболки. Ты наклоняешься, медленно, отчего-то даже уверенно, легко целуешь в лоб, проводя кончиком носа по его щеке, целуешь в губы. Пока не глубоко, на даже так чувствуется вкус виски и сигар. Сладко, пьяняще. — Вкусно. — Заткнись, паршивец, — ласково, с улыбкой. Он тянет тебя ближе. Его движения медленные, будто у него на всё есть время. Сердце колотится как в бою от того, как он смотрит, как касается тебя как-то особенно — не жадно, не властно, а с удивительным вниманием, с той самой бережностью, которую не ждёшь от командира с огнём в голосе и стальными плечами. А он просто целует еще раз, на этот раз глубоко и требовательно. Руки скользят под твою футболку, она уже сто раз намокла от его одежды, пальцами к ребрам, пересчитывая, поглаживая уставшие мышцы. Ненужная вещь слетает не сразу, цепляется за пальцы, и улетает куда-то в сторону. Потом вся в песке будет, придется стирать. Но это никого сейчас не волнует, когда Прайс так жадно припадает к шее, кусая, царапая зубами и мягко спускается к груди. — Смотри на меня. Ты смотришь. И не можешь отвести глаз. Его лицо близко, как будто заполняет всё поле зрения. На виске блестит капля пота, борода царапает кожу. Ты чувствуешь, как напряжены его пальцы, как дрожит грудь при вдохе. Снова поднимается к губам, язык касается твоего, и от этого в животе что-то сжимается, ломается. Прайс шумно выдыхает тебе в рот. Ладонь скользит ниже — по животу к паху. — Доверяешь мне? Киваешь. Этого достаточно. Он снимает с тебя всё медленно, будто разворачивает подарок, боясь повредить. Забавно, когда он давал четвертый наряд вне очереди, он тебя не жалел. Сейчас, в целом, тоже не особо жалеет, даже если и касается мягче. Слабо сжимает член рукой, вызывая крупную дрожь по всему телу. Он знает, что делает. И делает это для тебя. Собирает рукой немного естественной смазки, проводит между ягодиц, раздвигая их, легко надавливает на колечко мышц. — Всё нормально, — шепчет он, когда ты сжимаешься под ним. — Ты можешь расслабиться. Ты пытаешься. Глубоко дышишь, воздух обжигает горло похлеще любого виски. В этот момент весь мир сужается до двух тел, сплетённых в движении. Стараешься привыкнуть к пальцам внутри, он успокаивает пылающие щеки поцелуями, щекоча кожу шепотом всяких глупостей, которые на утро никто из вас не вспомнит. Его кожа обжигает, его руки — надёжные, как укрытие от обстрела. Он держит тебя крепко, как будто сам боится отпустить. Твои руки трясутся. Они так не дрожали, даже когда ты в первый раз брал в руки винтовку. Почему-то то, что происходит сейчас кажется более волнительным, чем вся жизнь до этого. Тянешь с него мокрую тряпку, что он называет футболкой, но сейчас это просто ткань, которая бесит. Она с трудом, но все же отпускает тело, которое сразу же возвращается руками к твоему. — Дыши со мной, — шепчет он, и ты подстраиваешься, ловишь ритм его дыхания, неровный, горячий. Он целует тебя снова — медленно, как будто хочет запомнить вкус, запах, форму твоих губ. И ты отвечаешь ему, впускаешь внутрь себя, позволяешь быть ближе, чем кто бы то ни был раньше. Он двигается уверенно, без пауз, но не спешит. Сначала один палец, потом второй — они скользят легко, раздвигая мышцы, растягивая тебя, вызывая легкий дискомфорт, который быстро растворяется в его поцелуях. Он ловит твой взгляд, не отводит глаз, пока работает рукой. Ты чувствуешь, как расслабляешься, как поддаешься ему, как даешь себе право не напрягаться хотя бы сейчас. — Хорошо, — выдыхает он, и ты не знаешь, это тебе или себе. Возможно, обоим. Его пальцы уходят, и ты чувствуешь пустоту, но она длится всего миг. Он расстегивает ремень, медленно стягивает штаны, освобождает себя — твердый, горячий, готовый. Ты слышишь, как он что-то бормочет себе под нос — что-то вроде "черт, ты такой..." Но договорить он не успевает, потому что ты тянешь его к себе, целуешь в уголок рта, в подбородок, в шею, где бьется пульс. Он входит медленно. Очень медленно. Издевательски медленно. Так, словно боится причинить боль, хотя ты знаешь, что можешь вынести больше. Но ты не говоришь об этом — ты цепляешься пальцами за его спину, впиваешься ногтями в плечи, когда он полностью внутри. Губы сжимаются в тонкую линию, тихое мычание почти не слышно, но он обязательно услышит, ты уверен. Это чувство странное, почти неописуемое. Как будто ты стал частью чего-то большего, что нельзя объяснить словами. Он останавливается, давая тебе привыкнуть, лоб упирается в твой, дыхание смешивается. Вы оба дрожите, как будто вот-вот взорветесь. — Скажи, если станет слишком, — просит он, и в голосе нет команды, только просьба. — Не станет. Я хочу еще. И тогда он начинает двигаться. С каждым толчком все глубже, все сильнее растягивая стенки, вызывая новые волны удовольствия, заставляя дрожать и глотать стоны с горячим воздухом. Он двигается уверенно, но не грубо — каждый толчок точный, как выстрел, будто он знает, где тебе нужно глубже, где — медленнее, где — чуть резче. Ты чувствуешь его каждым нервом, каждой клеткой кожи. Песок под тобой смещается от ритма, мелкие камешки впиваются в колени, но ты уже не обращаешь внимания. Всё сосредоточено в этом месте, где вы соединены, в его дыхании, которое становится тяжелее, губах на твоей запрокинутой шее, в его ладонях, которые держат тебя так, словно ты что-то ценное, что нельзя уронить. — Смотри на меня, — снова просит он, и ты опускаешь глаза. Он проводит языком по впадинке между грудей, поднимается к шее, целует горячо, мокро. Одной рукой он приподнимает твою ногу чуть выше, чтобы войти глубже, и ты слышишь, как он шумно втягивает воздух — будто не ожидал, что будет так хорошо. Его движения становятся чуть быстрее, напористее, но он всё ещё контролирует себя. Он всегда контролирует себя. Даже здесь. Прикусываешь его за нижнюю губы, оттягивая. Он мягко смеется, постанывая. — Дерзишь начальству? — А взгляд — потемневший, почти дикий. Но голос все ещё мягкий, почти умоляющий. Ты цепляешься пальцами за его спину, чувствуешь, как напрягаются мышцы под ладонями. Он стискивает зубы, пытаясь сдерживать звуки, но один всё же вырывается — хриплый, сдавленный, почти болезненный. И ты знаешь, что он близок. Очень близок. Но он не торопится, ждёт тебя. Ждёт, пока ты тоже придешь туда, где мир перестаёт иметь форму. Ты закрываешь глаза. Он целует тебя в висок, шепчет: — Не прячься. Ты послушно открываешь глаза. Даже его просьбы — это приказы. По крайней мере для тебя. Пальцы Прайса скользят между вашими телами, находят твой член, обхватывают плотно, уверенно. Он начинает двигаться в унисон — внутрь, наружу, внутрь, наружу. Ты выгибаешься под ним, задерживаешь дыхание, а он ускоряет темп, будто больше не может сдерживаться. Его дыхание становится прерывистым, он прикусывает нижнюю губу, чтобы не стонать слишком громко. Ты первый. Даже предупредить не успеваешь — всё накрывает внезапно, резко, как удар тока. Ты кончаешь с его именем на губах, не позывным, которое срываешься почти как проклятие. Он не прекращает движений, продолжает водить рукой, пока ты трясешься под ним, пока последний импульс не проходит через всё тело. Но он еще не закончил. Ты сжимаешь его, чувствуешь, как он пульсирует внутри тебя, как его дыхание становится короче, как он утыкается лбом тебе в шею, сдерживая стон. От этого голова кругом. Он кончает, не переставая двигаться, будто хочет запомнить этот момент до мельчайших ощущений. Мир замирает. Только песок, соленый воздух, его сердце у тебя под ладонью и тишина, которую разрывает волна, набегающая на берег. Его подбородок — на твоём плече, вы оба ждете, пока дрожь в теле утихнет. — Надо идти мыться. — Лень. — У вас живот в сперме, Капитан. — Это твоя вина. И не поспоришь же. Да и песок так приятно греет ноги, а в руках Прайса хочется жить. Ладно, может вы посидите так еще пару минуток. Всего пару минут.