Зеркало

«Иногда самое страшное — увидеть в зеркале не его, а себя.

Ту, что осталась жить без него».

Дом всё ещё пах дымом, углём и дешевым одеколоном — резким, но странно родным. Запах Джона. Запах, от которого сжималось сердце, потому что он был везде, а его самого больше не существовало. Элли Харпер стояла в коридоре, вцепившись пальцами в косяк, и смотрела на зеркало. Высокое, с потемневшей рамой, чуть мутное от времени, оно отражало лишь её фигуру: тонкую, потерянную, с глазами, в которых застыл ужас. Когда-то рядом с этим зеркалом стоял Джон. Он брился, торопливо проводя лезвием по щеке, шутил, что «с такими мордами зеркала трескаются сами собой». Мог вдруг повернуться к ней и, прищурившись, сказать: — Ну что, красавица? Повезло тебе со мной. Она смеялась, иногда толкала его в плечо, и мир казался простым. Даже здесь, в грязном Бирмингеме, было утро, в котором было место теплу. Теперь зеркало отражало только её. И тишину. Элли подошла ближе, дотронулась до холодного стекла. Касание было пустым, мёртвым. Но в памяти оживало совсем другое: его рука поверх её ладони, его тёплая кожа. Она закрыла глаза, но перед внутренним взглядом вновь и вновь возникал тот момент — последний. — Вернусь к ужину, — сказал Джон тогда. Он стоял у зеркала, поправлял воротник, и Элли привычным движением пригладила ткань. Он склонился к ней, поцеловал в висок и, улыбнувшись, вышел за дверь. И больше не вернулся. Похороны прошли, как сквозь туман. Черные пальто, траурные ленты, слова священника, которые сливались в один гул. Артур держал в руках бутылку, Томми смотрел куда-то мимо, Полли сжимала её пальцы так сильно, что оставила синяки. Дети плакали. Голос одного из мальчиков — «папа!» — до сих пор стоял у неё в ушах. Элли чувствовала себя чужой в этой семье: она любила Джона, а вместе с ним умерла и её принадлежность к этому дому. Всё остальное стало теперь только для них. Вечером она снова стояла перед зеркалом. Отражение казалось чужим. Бледное лицо, сухие губы, глаза, которые не могли перестать плакать. Элли смотрела на себя и вдруг поняла: она видит женщину, которая когда-то любила Джона Шелби, но больше её самой нет. — Ты обещал, — шёпотом произнесла она, чувствуя, как срывается голос. — Ты говорил, что это всё — не навсегда. Что мы выберемся. Что будет дом у реки, яблоня во дворе. Ты хотел, чтобы дети бегали босиком по траве, Джон… Слёзы застилали стекло, и на миг искажённое отражение стало напоминать его лицо. Она почти слышала его смех. Элли помнила, как они однажды вечером сидели на крыше, смотрели на Бирмингем. Город дышал дымом и копотью, вдали мелькали огни. Джон держал её за плечи и говорил: — Знаешь, Элли, я хочу, чтобы всё было иначе. Не как у Томми. Не как у Артура. Просто тишина. Дом. Чтобы никто не приходил за нами с пушками. — Думаешь, это возможно? — спросила она. Он рассмеялся. — Конечно нет. Но помечтать можно. Она улыбнулась тогда. А теперь это воспоминание обжигало сильнее пороха. В доме было тихо. Но иногда ей казалось что он всё ещё рядом. Шаги на лестнице, смех детей, его дыхание у самого уха. Однажды ночью она почувствовала: кто-то стоит за её спиной. Тепло, лёгкое прикосновение. Элли резко обернулась и, конечно же, никого. Только её собственная тень дрожала на стене. Она начала разговаривать с зеркалом. — Ты не должен был уходить, Джон. — Голос срывался, но она не останавливалась. — Я должна была удержать тебя. Я должна была что-то сказать. Я люблю тебя. Господи, я так люблю тебя. Слова падали в пустоту. В ответ только гулкая тишина. Однажды Элли открыла сундук. Там всё ещё лежала его рубашка. Она прижала ткань к лицу и вдохнула запах табака, дыма и чего-то ещё — запаха, который принадлежал только ему. Она вспомнила, как Джон в этой рубашке вернулся поздно ночью, мокрый от дождя. Он снял её и кинул на стул, а потом притянул её к себе, шепнув: «Ты моя гавань, Элли. Без тебя я тону». Она тогда рассмеялась, назвала его глупцом. А теперь эта фраза врезалась в память навсегда. Ночью Элли снова стояла перед зеркалом. В отражении — пустая комната и её согбенная фигура. Она чувствовала: если будет продолжать смотреть, то сойдёт с ума. И тогда подняла руку. Ударила. Стекло треснуло, звон разнёсся по дому, осколки осыпались на пол. Один впился в ладонь, тонкая струйка крови потекла по пальцам. Но боли она не чувствовала. Трещины на зеркале расходились, как паутина. И среди них ей почудилось его лицо. Улыбка, прищуренные глаза, тень его силуэта. Будто сам Джон вернулся к ней на мгновение. Элли опустилась на колени и прижала ладони к осколкам. — Я люблю тебя, — прошептала она. — И буду любить всегда. Ответа не было. Только холодные куски стекла, в которых отражалась она сама. Но в этой боли было хоть что-то живое. И это было всё, что у неё осталось.