grief

В спальне темно. Как и в длинном узком коридоре. Вычищенная и расставленная по местам кухонная утварь тоже увязает в темноте. Быть может, редкие линии света от фар проезжающих машин освещают бывшую комнату Криса, но у него нет никаких сил сейчас это проверять. Он и в лучшие свои дни не любит заходить в комнату, что лишилась хозяина на такой долгий срок. У него не хватило духа убрать чужие вещи и превратить детскую во что-то свое. Глупо продолжать надеяться, что Крис вернется. К Баку никогда не возвращаются. Тихий вдох с трудом проникает в грудную клетку. Кажется, будто даже ребра скрипят от натуги. Тяжело дышится. Конечности неподъемные и пустые одновременно. Он сейчас весь – сплошная дихотомия. Тяжелый и пустой. Нужный и забытый. Ищущий и потерянный. “Ты будешь в порядке, Бак” Глазам становится горячо и больно. Он не обращает на это никакого внимания. Плевать. Все равно здесь только он сам и темнота. Никто не увидит, не узнает. “Ты будешь им нужен” Дрожащий выдох разрезает тишину спальни. Это чертовски обидно, что последние слова Бобби для него оказались ложью. Он не в порядке. Он им не нужен. Каждый из них сейчас со своей семьей. Каждый пытается справиться с горем рядом с близким человеком и последнее, чего хочет Бак, – это осуждать их или обижаться. Он рад, правда рад, что они могут разделить это чувство. Снять с себя хоть немного. Почувствовать рядом чье-то тепло. С трудом повернувшись на бок, Бак подтягивает колени к груди в попытке согреться самостоятельно, одному. Вроде бы где-то сбоку лежит одеяло, но, пошарив рассеянно рукой вокруг себя, он его не находит. Ну и пусть. Все равно бы не помогло. Внутри больно и холодно. Мерзло, неприятно и одновременно жгуче остро. Опять эта сраная полярность. Вечно его бросает из одной крайности в другую. Обхватив себя руками в подобии объятия, он лежит на боку и думает, не случается ли у него в данный момент какой-нибудь сердечный приступ. Такой затяжной инфаркт, что начался еще тогда, в лаборатории, и все никак не может закончиться. Раньше Бак считал, что “разбитое сердце” – это когда грустно. Он наивно думал, что Эбби разбила его сердце своим уходом. Тейлор – своим предательством. Родители – ложью. С каждым таким разом что-то ломалось внутри. Он ошибался. То, что было тогда и то, что сейчас… Это как сравнивать ушиб и открытый перелом. Сейчас плохо настолько, что это не разбитое сердце, нет. Это перемолотый в труху бесполезный орган, который сверху присыпали солью для верности и максимума ощущений. Это больно настолько, что невыносимо на физическом уровне. Бак в своей жизни испытывал много боли. Он падал, обжигался, дробил кости и получал электрические разряды. И теперь он может понимать разницу. От сломанной ноги поможет обезболивающее. От горя такая таблетка не спасет. Он знает – пробовал. Все, что остается – это лежать в темной холодной постели и дышать через раз в попытках дожить до утра. Он так и делает. Ведь выбора нет. Только прокручивать снова и снова в голове тот день. Каждый свой шаг и каждое слово. Слышать чужой голос, рассыпаться на части и не забывать дышать. Ему просто хочется перестать испытывать это хоть ненадолго. Заснуть на чуть-чуть, дать себе передышку. Он так устал. Вот если бы был способ как-то уменьшить боль. Или…перенаправить. Быть может, дать ей возможность вытечь из него в физическом проявлении. Как пробоина в корабле. Как гной из раны. Чтобы он понимал и видел источник своей боли. От мелькнувшей в голове мысли он на мгновение испытывает сначала страх, потом – стыд. Эмоции эти короткие и быстрые, и не задерживают его должным образом, потому что в следующие секунды он осознает себя стоящим в ванной. Рука привычно нащупывает выключатель. Яркий свет режет по привыкшим к темноте глазам. В отражении зеркала – осунувшийся незнакомец с заросшими щеками и синяками под глазами. Ему никогда не шла щетина. Бак смотрит на этого мужика с тяжелым взглядом и пытается вспомнить, когда он видел в отражении себя счастливого. Вроде бы совсем недавно. В другой жизни. Взгляд падает ниже. Стакан с одной зубной щеткой, почти полный тюбик пасты, средство для бритья, бритва. Нет, будет слишком неудобно, а маленьких тонких лезвий в доме нет. Да и зачем бы они были нужны нормальному человеку, каким он был еще пару минут назад. До этой идеи. Бак выключает свет и идет на кухню. Загорается подсветка над плитой, беззвучно выскальзывает из стойки небольшой нож. Начищенное лезвие, прохладный металл. Обычно им удобно резать овощи. Когда-то он готовил этим инструментом для прежних хозяев этого места. Когда был не один. Когда чувствовал себя живым. Он стоит, пялясь на нож, несколько долгих минут, наверняка со стороны выглядя как маньяк. Облизнув пересохшие губы, медленно обхватывает лезвие ладонью и сжимает. Сначала несильно, а затем все крепче и крепче, пока кожу не пронзает ощутимый дискомфорт. Резкая боль в руке ошпаривает вместе с осознанием, что он вообще творит, и Бак, будто испугавшись кого-то, резко разжимает пальцы, бросая нож в раковину. Дышит шумно, уставившись на пару маленьких красных капелек на полу, и чувствует, как его немного отпускает. Как пульсирующая боль в ладони, имеющая реальную причину, будто бы перетягивает внимание на себя. Бак убирает свое место преступления, перевязывает руку и умудряется поспать пару часов без сновидений. Он говорит себе, что больше не будет делать этого. Конечно, не будет. Единичный случай. Разовая слабость. На следующий день Мэдди интересуется, что произошло у него с рукой, а Чимни с тусклым оттенком юмора спрашивает, не разучился ли Бак держать нож с нужного, тупого конца. Бак врет, что случайно порезался, пока готовил ужин, и ему верят. В конце концов, они теперь хотя бы думают, что он действительно что-то ест, и успокаиваются достаточно, чтобы забыть о нем до следующего дня. Приезд Эдди глухо ощущается тусклым отблеском чего-то светлого и родного. Прежний Бак был бы так рад его возвращению. Бак настоящий просто… чувствует хоть что-то положительное впервые за эти дни. Ощущает тепло. Отголоски привязанности. Вязкое и тяжелое осознание собственных чувств, которые не приносят ему радости. Его любовь была такой яркой раньше. Занимала все мысли, отнимала и давала дыхание, стоило Эдди появиться рядом. Сейчас Бак рассеянно представляет, что произошло бы, будь Диаз тогда в лаборатории, и содрогается. Эдди теплый и живой, когда Бак обнимает его. Хочется продлить касание, зарыться лицом в чужую шею и позорно громко разрыдаться, но, конечно же, он этого не делает. Эдди не его успокоительное. Бак все еще должен справляться один. Он почти забыл, что словами Эдди умеет бить не хуже, чем кулаками. “Ты действительно думаешь, что я не сделал бы все возможное, чтобы спасти его?” “Я не знаю, Бак. Меня там не было.” Между зароком никогда больше так не делать и вторым случаем не проходит много времени. Облегчение от приезда Эдди оказалось кратковременным. Теперь Бак чувствует двойную волну своей боли и чужой, что сливаются вместе в цунами, из которого в этот раз он может не выбраться. Запершись в ванной, Бак слышит эхо чужих слов в своей голове и не может заставить себя выйти, чтоб еще раз взглянуть Эдди в глаза. В конце концов, Диаз приехал не ради него, а для прощания. Глупо было надеяться, что кто-то захочет помочь Баку выплыть из этой агонии. Он должен справиться сам. В ванной с грозящей так не вовремя перегореть лампочкой Бак режет свое бедро несколькими кровавыми линиями. Они горят той самой благостной болью, что ему необходима. Даже забавно, как уверенно он считал, что никогда этого больше не сделает, а за лезвиями на кассе магазина потянулся, даже не задумавшись. В хозяйстве пригодится. Для хозяйства, как же. Самому себе врать бесполезно. Разгневанный алый дракон боли из грудной клетки переползает на ногу, затаившись там небольшими очагами порезов. Их можно скрыть одеждой. Никто не увидит, но он сам будет чувствовать и знать. Будет ощущать себя живым. Утром Бак не обнаруживает Эдди в доме. “Уехал в аэропорт” До боли знакомая концовка. Меняя повязку, он почти что без колебаний добавляет к ряду полос еще парочку. Одной больше, одной меньше, какая теперь разница. Зато они с ним весь день. Ноют и болят, отвлекая внимание от мыслей в собственной голове. От того, насколько он в действительности оказался бесполезным куском дерьма, не способным спасти или удержать рядом самых близких. Весь день вплоть до вечера Бак не чувствует себя способным запихнуть в рот хоть какое-то подобие еды. Раньше он постоянно хотел есть, особенно между вызовами на смене. Любил повторять рецепты, стремясь к совершенству. Любил видеть гордую и довольную его успехами улыбку Бобби. Он никогда этой улыбки больше не увидит. Никогда. Эта мысль вспарывает его изнутри эффективнее любого лезвия. Бак сидит в джипе у дома с выключенным зажиганием несколько минут, упершись лбом в руль, и пытается взять себя в руки. Пытается заставить себя вернуться в пустое помещение с холодными стенами. В одиночество. Единственное живое и теплое место в нем – пульсирующая огнем нога. Он впивается в неё пальцами, увеличивая накал боли, и шумно выдыхает. Ладно. Ему просто нужно добраться до кровати. Рухнуть в неё и провалиться во что-то, напоминающее сон. И лучше бы получилось и дальше игнорировать подступающий к глотке комок тошноты. Закрывая дверь, Бак совсем не ожидает увидеть за ней кого-либо. Но Эдди здесь. Не уехал. Вернулся. У него в темных глазах отголоски вины и чего-то еще, хрупкого и надломленного. Эдди привез Криса и Пепу, свою семью, прямиком к Баку, и это… Это действительно замечательно. Бак правда скучал. Видеть подросшего Криса волнительно. Приятно и тепло наблюдать, как вся семья Диаз общается между собой, по какой-то причине позволяя Баку быть свидетелем их тихой любви. На какое-то время Бак позволяет себе отвлечься на что-то действительно хорошее. Прочувствовать что-то помимо холода и пустоты. В этом доме наконец-то снова пахнет домашней едой и слышатся разговоры. Он снова полон жизни, и даже если Бак не может так же легко и быстро напитаться теплом, он рад быть частью этого воссоединения. Вечером Пепа ласково прощается с ними, а Крис, уставший от перелёта, уходит в свою так и не изменившуюся комнату. Эдди расставляет кружки по местам, выглядя до боли родным в этой обстановке. Бак наблюдает за его фигурой взглядом, чувствуя себя слишком тяжелым и неповоротливым даже для попытки подняться со стула. Он слишком устал. Ему слишком больно и на физическом, и на другом, более глубоком уровне. Диазы здесь сейчас. Но они уедут обратно. Бак не знает, насколько хорошо он готов справиться с этим в гипотетическом будущем. Тошнота все еще здесь, с ним, из-за неё он едва ли съел хотя бы кусочек притягательно пахнущей и наверняка вкусной еды Пепы. Нога все еще горит огнем. В груди все еще тяжело и пусто, пусть вид Эдди на кухне и заставляет его чувствовать что-то забитое и нежное в груди. Это чувство как щенок, которого раз за разом пинали ногами, отчего тот забился под диван, но в глубине души надеется на ласковую руку, что появится из ниоткуда. Надежда всегда сидит в Баке до последнего и порой он ненавидит себя за это. – Хей. – Эдди садится напротив Бака, подвинув стул ближе. На плече его влажное кухонное полотенце. Под глазами тени, волосы в беспорядке. Он выглядит осунувшимся. Бак не хочет вспоминать, как выглядит сам. – Бак, я… Мне жаль. Я сорвался на тебя вчера. От удивления в первые секунды слова не идут. Бак может только пялиться на Эдди с этими его большими карими глазами, полными неловкой вины. Когда молчание затягивается, удается прочистить горло и выдавить неуверенное: – Эм, да ничего страшного. – Я зациклился на себе. – Продолжает Эдди, отводя взгляд так, будто ему тяжело говорить. – Даже представить не могу, каково тебе, ведь ты… Был там. Видел всё это. От напоминания, прозвучавшего вслух, все внутри покрывается ледяной коркой то ли паники, то ли безопасного безразличия. Снова эта сраная дихотомия. “Я люблю тебя, ребёнок” “Ты будешь в порядке” Ощутив подступающую к векам влагу, Бак сглатывает судорожно и опускает ладонь на больное бедро. Давит кончиками пальцев в центр повязки, чувствуя, как от боли сводит судорогой мышцы, как пропитываются новой выступающей кровью бинты. Ему нужно отвлечься. Срочно. Нужно закончить разговор и уйти. – Все нормально. – Выдыхает голосом наверняка максимально далёким от нормального. Не смотрит на собеседника, вместо этого сверля взглядом подставку для ножей у раковины. Как давно он стоял посреди этой кухни в одиночестве и сверлил взглядом лезвие? – Я понимаю, что ты не специально, Эдс. Тебе было больно. – Тебе тоже. Баку удается выдавить улыбку. – Спасибо, что привёз Криса. – Меняет тему топорно и слишком очевидно. Плевать, каким образом, но он хочет уйти от темы, в которую неизбежно сворачивает их диалог. – Было круто снова увидеть его. Эдди молчит несколько мгновений, что патокой растягиваются между ними в гнетущую тишину. Бак кожей чувствует чужой взгляд, но не может себя заставить посмотреть в ответ. Он и в лучшие времена был не в состоянии противостоять глазам Эдди и их способности вытягивать из него всё дерьмо. – Крис соскучился по тебе и был рад приехать. – Наконец отвечает Диаз, будто бы приняв правила игры. Притворство нормальности. – Хотел поддержать тебя. – Ему удалось. И Бак не врет. Он действительно рад, что Крис здесь. И что Эдди здесь. Даже если это значит, что он развалится на части, когда Диазы вернутся обратно в Техас. – Тебе стоит поспать. Голос Эдди звучит тихо и будто бы даже взволнованно. Бак все-таки поднимает взгляд на его лицо, освещенное тусклыми лампочками кухонного гарнитура. В этом свете Эдди выглядит бледнее обычного. Поспать. Хах. Точно. Будто сон может принести облегчение. Темные глаза Эдди продолжают смотреть на него со странным выражением, так что Бак просто кивает. Препираться нет ни сил, ни желания. Он и впрямь устал, ни к чему делать вид, что это не так. Выдохнув, Бак собирается встать со стула, к которому по ощущениям успел уже приклеиться, и интересуется тихо: – Есть смысл предлагать тебе лечь в комнате? Эдди отрицательно качает головой. – Нет, Бак. Теперь я здесь гость, а не наоборот. Губы ломает горькая улыбка. Бак старается не допустить горечи в собственный голос. – Да. Точно. И предпринимает попытку все-таки встать, опершись о кухонный стол. То, как неожиданно и по-предательски подламываются колени, вынуждая его плюхнуться обратно на стул, со стороны наверняка выглядит очень неуклюже. Тошнота снова подкатывает к горлу и приходится задержать дыхание, хотя вряд ли ему есть, что исторгать наружу. В последние пару суток он едва ли съел что-то, что не было бы чашкой кофе и конфетой, что втихаря всучила ему Джи Юн, когда он был дома у Чима с Мэдди. – Бак? Эй, тебе плохо? Голос Эдди раздается совсем рядом, будто он приблизился вплотную. Чувствуется затем на запястье прикосновение, словно Диаз принялся считать его пульс, что совсем уж смешно. Открывая глаза, Бак натыкается на чужое лицо в непосредственной близости от своего. Эдди слез со стула и сидит теперь на корточках перед ним. Тревога в карих глазах, что была скрытной, теперь цветёт во всей красе. Даже такой, изможденный и уставший, Эдди один из самых красивых людей, что Бак в своей жизни видел. И понимать это сейчас почти что обидно, настолько это не вовремя. – В норме. – Выдавливает Бак с тусклой улыбкой в надежде, что его просто оставят в покое. Как звери уходят подальше в лес умирать в одиночестве, чтобы никто им не помешал. – Просто ноги затекли. Эдди хмуро вглядывается в его лицо и только сильнее сжимает пальцы вокруг чужого запястья. – Нихрена. У тебя истощение. – Эдди… – Когда ты ел нормально в последний раз? Бакли тяжело вздыхает, вяло пожимая плечами. Бурчит в ответ: – Недавно. Морщинка меж темных бровей становится только глубже. Голос Диаза тяжелый. – Бак. – Эдди. Может, на Бака этот тон оказал бы влияние раньше, но не сейчас. Они сверлят друг друга взглядами несколько секунд. Хотя именно сверлит Диаз. Бак же просто смотрит на него, впитывая на подкорку каждую черту. От отросших прядей темных волос до плавной линии челюсти. От длинных ресниц до изгиба рта. Он мог бы смотреть так же на картины в галерее, куда мама водила его пару раз в детстве. Там была одна, что очень нравилась маленькому Эвану. Бушующий океан с маленькой лодочкой посреди гигантских волн. Теперь эта лодочка – он сам. Эдди мог бы стать его берегом. Но этого не произойдет. Видимо, поняв, что своими тяжелыми взглядами он ничего не добьётся, Диаз вздыхает. – Ладно. – Не отпуская чужого запястья, он поднимается во весь рост, и Бак не находит в себе сил вырвать руку из его хватки. – Давай мы прост-... Начавшаяся было фраза умирает на полуслове. Чужие пальцы, просто державшие запястье, напрягаются. Протянув вторую руку, Эдди обхватывает теперь обеими ладонями конечность Бака, поворачивая её к свету. Даже в тусклом освещении виднеются на кончиках пальцев темные пятна. Осознав, что это, Бак подрывается со стула, игнорируя головокружение, и пытается выдернуть руку из хватки. Эдди ладонь не отдает. Спрашивает только хрипло: – Это откуда? – Ниоткуда. Ответ Диаз полностью игнорирует, шаря взглядом темных глаз по всему телу Бакли в поисках источника цвета, и Бак чувствует просто тотальную потребность спрятаться. Убежать. Превратиться в невидимку, только бы никто не узнал, насколько жалким он может быть. – Ты был ранен и никому не сказал? – Допытывается Эдди, хмурясь. Конечно, он даже предположить не может истинную природу случившегося. Бак просто надеется, что Диаз не увидит пятно на бедре. Как он мог не заметить, что повязка протекла настолько сильно? Идиот. – Или… ты заразился тогда? В лаборатории? Что за чушь. Как будто Бак смог бы спокойно разгуливать по городу и ставить под удар Криса и Пепу, зная, что является источником какой-нибудь заразы. Разозлившись, он все-таки вырывает руку из чужой хватки и выходит из кухни, стараясь не прихрамывать. Конечно же, Эдди идет прямо за ним. Бак шипит: – Отвали, Эдди. – В чем дело, черт возьми? – Просто свали на диван. – Ты правда думаешь, что я просто свалю? – Раньше у тебя с этим проблем не было. Баку становится жаль, стоит только этим словам слететь с губ, но они имеют эффект достаточный для того, чтобы Эдди запнулся. Воспользовавшись его заминкой, Бак шмыгает в маленькую ванную, что когда-то принадлежала Диазу, и облегченно выдыхает, опершись о дверь спиной. Такой хороший был вечер. Обязательно нужно было испортить его. В этом весь Эван Бакли. Чувствуя, как от усталости дрожат конечности, Бак сползает по двери на пол, вытягивая ноги к унитазу. В ярком освещении хорошо видно алое пятно, расползающееся по бедру. В тусклых лампочках кухни на темной ткани оно было почти незаметно. Неуклюже и кое-как Бак стягивает штаны, оставаясь в одних боксерах. Отпинывает испорченную одежду к корзине для белья и смотрит на повязку, что еще утром была белой. Как же он жалок. Как разочарован бы был Бобби, увидев его сейчас. Бак рассеянно протягивает уже испачканные в красном пальцы, чтобы ткнуть ими в повязку. Волна боли отвечает ему раскаленным языком пламени, что лижет мышцы бедра вплоть до колена. Возможно, с глубиной утренних порезов он переборщил. Слишком невыносимой была мысль, что Эдди бросил его вот так – даже без объятия на прощание. Слишком сильно хотелось эту мысль заглушить. “Ты будешь им нужен” Нужен. Как же. Никому он в сущности не нужен. Слишком зацикленный на себе. Слишком проблемный. Слишком… везде слишком. Как Бобби вообще мог любить его? Глазам жарко и мокро. Что-то сидящее глубоко внутри дрожит и трясётся. Он не хочет оставаться один, но делает всё, чтобы это произошло. Поделом. Значит, так нужно. Может, вездесущая и всезнающая Вселенная просто оберегает людей от присутствия Эвана Бакли в их жизнях. Эдди, должно быть, уже собирает вещи. Будить Криса сейчас он не станет, но с утра… Может, он позволит Баку попрощаться. Хотя Бак на его месте бы не позволял. Дрожащий вздох втягивается в легкие с тихим всхлипом. – Бак. – Раздается вдруг спокойным знакомым голосом по ту сторону двери. Так, словно Эдди сидит рядом. Будто никуда не уходил, а слушал все это время чужие судорожные выдохи. Бакли удивленно замирает. – Дай мне войти. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. “Ты будешь в порядке” “Ты будешь им нужен” Легкие сжимаются в подступающей истерике. Бак качает отрицательно головой, чувствуя, как горячие капли срываются с лица тяжелыми солеными гирями. Голос будто бы не его, когда он выдавливает едва слышно: – Я не в порядке, Эдди. Несколько мгновений по ту сторону звучит тишина. Затем раздается тихий стук, как если бы Эдди прислонился лбом к двери с той стороны. – Эван, впусти меня. Пожалуйста. – Эдди всегда произносит его имя как-то по особенному и этот раз не исключение. Бак задерживает дыхание, прислонившись затылком к двери, когда Диаз добавляет спустя пару секунд. – Я не хочу вламываться, но сделаю это. Ты же знаешь. Это отсылает Бака в тот вечер, когда он точно так же пытался достучаться до Эдди в этой же комнате. Вот только Диаз тогда не ответил, слишком погруженный в себя и свое горе. Бак помнит, как тяжело было видеть Эдди таким. Как хотелось защитить его, уберечь от любой боли. Укрыть в своих руках и позволить показать эмоции без страха получить в ответ презрение или насмешки. Крис тогда был напуган и сбит с толку. Бак не хочет, чтобы Эдди пришлось снова пугать сына грохотом выломанных дверей. Не хочет, чтобы в первую же ночь здесь Крису пришлось видеть слом очередного взрослого человека в своей жизни. Бак хотел бы встать, открыть дверь и встретить Эдди лицом к лицу. С прямой спиной и открытым взглядом принять чужую реакцию. Оставить себе хотя бы малую долю гордости, которая лишь чудом в нем сохранилась после всего, что происходит в его жизни. Бак хотел бы быть достойным человеком, выдерживающим удары судьбы стойко. Человеком, которым Бобби мог бы гордиться. Но все, что он в состоянии сделать, это чуть сдвинуться, чтобы не прижимать дверь своим телом. Чтобы Эдди мог протиснуться в образовавшуюся щель словно какой-то преступник. Бак продолжает сидеть на полу посреди ванной комнаты и это наверняка выглядит жалко. Трусливо. Отвратительно то, насколько он не способен держать в узде собственные эмоции и реакции. Именно поэтому столько людей от него отвернулось. Потому что он сраная катастрофа. Бак не хочет видеть реакцию Эдди, поэтому не смотрит на него, сверля взглядом бочок унитаза. Там небольшая трещинка прямо сбоку. Напоминает молнию. Темная паутинка на белом фоне. Странно. Раньше он её не замечал. Тепло Эдди приближается. Тень нависает над Баком, когда Диаз склоняется ближе, пытаясь уместиться в таком маленьком пространстве. Руки Эдди касаются бедра. Они горячие. Осторожные. Бак пытается игнорировать тот факт, что сидит перед ним в одних боксерах и футболке. Или что прямо сейчас Эдди видит, в какое месиво он собственноручно превратил свое бедро. Легче сосредоточиться на паутинке в форме молнии на белом фоне унитаза. Да, она забавная. – Dios mio, Бак… Зачем ты… Почему? Чужой голос глухой и сдавленный. Неверящий. Потрясенный. Бак не знает, слышно ли в нём разочарование. Это было бы логично. Разочаровывать близких ему не впервой. “Почему?” Эдди действительно спрашивает это? Почему? Приподняв голову, Бак устало смотрит в чужие темные глаза. Ему уже все равно, что будет дальше. Что о нем подумают. Самое страшное уже случилось. Хуже быть не может. Лицо Эдди чуть расплывается от слез, что копятся под веками и готовятся вырваться на свободу. – Потому что Бобби умер. – Он впервые говорит это вслух. Жевать лезвия было бы приятнее, но он все равно повторяет дрожащим голосом. – Бобби умер, Эдди. Он сказал, что любит меня, а потом взял и умер. И я не смог его спасти. Он понимает, что плачет, только когда Эдди притягивает его к себе вплотную. Положив ладонь на затылок, почти что вдавливает в свое плечо, и Бак цепляется за него с хриплыми судорожными вздохами. Его ломает прямо на холодном полу крошечной ванной в руках лучшего друга, которого он безнадежно любит годами. Вряд ли хоть когда-то в своей жизни Бак ощущал себя хуже, чем сейчас. Ни в холодном родительском доме, ни под пожарным грузовиком, ни в цунами. Ни когда его бросили в аэропорту как ненужного пса, ни когда он не мог дышать, кашляя кровью. Бобби умер. Он умер. И Бак больше никогда не спросит у него совета. Не вызовет теплой улыбки. Не услышит собственное имя, сказанное особенным укоризненно нежным тоном. Таким, каким мог говорить только Бобби. Только он один. Бобби умер и Бак вынужден как-то жить с этим дальше. Должен смириться. Держаться. Впервые после прихода в 118 он действительно остался один. Без подстраховки. Без надёжного плеча за спиной. Без… без Бобби. Это невыносимо. Купаясь в истерике, что зрела в нем с того самого дня, Бак судорожно цепляется за Диаза. Дышит его запахом. Слушает сердцебиение. Чувствует под ладонями напряжённые мышцы. Эдди что-то говорит успокаивающим тоном, но Бак не вслушивается в слова, только в их мерную спокойную интонацию. Слёзы выжимают его до дна. Когда они кончаются, Бак молча наблюдает за тем, как Диаз снимает старую повязку, обрабатывает порезы и накладывает новые бинты. Умом он понимает, что должен испытывать стыд, но сил на это нет никаких. Под веками мелькают только картинки осторожных рук, жжение антисептика, шуршание стерильных пластырей. Эдди помогает ему подняться, доковылять до кровати, сменить футболку и улечься на подушку. Все это время он молчит, но в движениях его не чувствуется отчужденности. Напротив, чужие теплые руки проводят то по предплечьям Бака, то по спине, то по спутанным волосам. В момент, когда Диаз тщательно укрывает его почти как Криса, когда тот был малышом, Бак находит в себе смелость коснуться чужого запястья. Смелости посмотреть в чужие глаза у него нет. – Останешься здесь? – Спрашивает он у одеяла. Голос сиплый от слез. Рука на чужом запястье дрожит. – Пожалуйста. Только сегодня. “Хотя бы сегодня. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста.” “Хотя бы один раз.” “Я не уверен, что переживу эту ночь в одиночку”. Бак уверен, что не позволил своим мыслям вырваться наружу ни единым словом, но Эдди почему-то соглашается. Кивает, отходит, чтобы погасить свет, а затем ложится рядом. Бак готов не спать только ради того, чтобы запомнить, каково это – лежать с Эдди рядом в одной постели. Слышать дыхание. Чувствовать жар тела. Ему до боли хочется протянуть ладонь, чтобы найти ей чужое тепло, коснуться хотя бы кончиками пальцев. Но он не чувствует, что вправе делать это. Особенно после всего, что произошло. Бак просто лежит, практически не шевелясь, и думает о том, что будет завтра. Как он посмотрит Эдди в глаза. Что скажет. Неожиданностью становится то, как чужая теплая рука скользит к его ладони, цепляет за плечо, тянет ближе. Бак податливо сдвигается с шумно стучащим внутри сердцем, пытаясь осознать, что Эдди сейчас притянул его к себе на грудь. – Не думай ни о чем. – Спокойно и ровно раздается сверху, пока на голову ложится горячая ладонь, впутывается пальцами в кудри. – Спи, Эван. Все будет хорошо. Выдохнув, Бак позволяет себе осторожно перекинуть руку через чужой бок в полуобъятии. Укладывается поудобнее на чужой груди, находя успокаивающий стук сердца под ухом, и закрывает глаза. Он засыпает меньше чем за минуту. Сон темный и состоящий из пустоты.

***

Просыпается Бак с ощущением, что его переехал экскаватор. Все тело ломит как после интенсивной тренировки, голова раскалывается, к горлу подкатывает осточертевшая тошнота. Открыв кое-как тяжёлые веки, Бак осознает, что он один. О том, что Эдди вообще не был плодом его воображения, говорит только чуть примятая подушка рядом и тщательно подоткнутые края одеяла. Бак берет пару минут передышки, после чего всё-таки заставляет себя подняться и хоть немного прийти в человеческий вид. Он умывается, кое-как натягивает домашние штаны, морщась от стреляющей боли в бедре, и с усталым разочарованием чувствует начинающий нарастать дискомфорт в груди. Эта боль никуда не девается. Бак от неё уже устал. Выходить из комнаты не хочется. Стыд и паника от вчерашних событий удерживают как гигантские гири, привязанные к ногам, но прятаться вечно не выйдет. Ему нужно принять последствия своего срыва, какими бы неприятными они ни были. Нужно поговорить с Эдди как взрослый человек. Нужно прийти в себя в том числе и для будущих похорон. Он не может развалиться на части перед Афиной, она заслуживает иметь рядом надежного друга, а не размазню. На кухне остро пахнет свежим кофе. Крис насыпает сахарные колечки в две неглубокие миски. Эдди возится с чем-то у кофемашины, так что видны только его движущиеся лопатки под тканью старой армейской футболки. Какое-то видео играет с телефона, прислоненного к сахарнице прямо напротив Криса. Такая тихая уютная картинка, что Баку почти что жаль портить её своим присутствием. – Эм, доброе утро, ребята. Голос звучит каким-то хриплым и больным. Бак опасливо и медленно проходит к столу, наблюдая за Крисом, наливающим теперь в обе тарелки молоко. – Привет. – Подросток подвигает одну из тарелок через стол, не отвлекаясь от телефона. Бак автоматически берет протянутую ему ложку. – Давай ешь. Бак моргает. Смотрит на сосредоточенного Криса, затем на Эдди, что облокотился о кухонную столешницу бедром и с улыбкой наблюдает за ними. Во взгляде старшего Диаза усталость и тревога мешаются с нежностью, когда он проговаривает тихо, словно уточняя: – Крис полюбил командовать. Бак опускает ложку в молоко, вяло помешивая колечки. Сглатывает, думая, как запихнуть их в себя, а затем снова поднимает взгляд. Эдди даёт ему шанс вести себя так, будто между ними ничего не случилось. Или не хочет устраивать разговор при Крисе. В любом случае, Бак рад, что ему на голову не падает необходимость объясняться перед Эдди с самого утра. Поэтому, слабо улыбнувшись, Бак отвечает негромко и даже слегка дразняще: – Интересно, от кого эта черта. – Давай-ка без намёков. – Эдди ворчит для вида, садясь за стол. Кофе в его чашке пахнет очень заманчиво. Видимо заметив тоскливый взгляд Бака, Диаз добавляет. – Если справишься с завтраком, награжу тебя кофе. – Как щедро с твоей стороны. Угощать меня моим же кофе. Крис раздраженно шикает на них и Эдди изображает целую пантомиму с закрыванием рта на ключик. Бак не может сдержать слабой улыбки, все-таки зачерпывая первую ложку немного размокших колечек. Слух улавливает обрывки видео, что все еще играет прямо перед Крисом. Прислушавшись повнимательнее, Бак осознает, что это не просто какой-то развлекательный ролик. – Это что… химия?... Эдди кивает и склоняется поближе. Он наверняка делает это чтобы не мешать Крису их разговором, но Бак все равно замирает от ощущения чужого тепла на своей коже. От Эдди пахнет кофе и солью. В голову тут же лезут воспоминания минувшей ночи. Того, насколько Диаз теплый и уютный, если прижиматься к нему под одеялом. – Крис перевелся на дистанционное обучение до конца семестра. – Что?.. Когда? – Утром. Бак моргает недоуменно и непонимающе. Мозг коротит, не желая складывать факты в стройную цепочку логики. – Но зачем? Вы же… Вы же собирались обратно. Эдди молчит, пристально глядя Баку в глаза. Взгляд его тяжелеет, словно бы спадает вуаль напускной легкости, которую он накинул как только Бакли зашел на кухню. – Мы нужны здесь. Так что задержимся. – Наконец проговаривает Диаз и отпивает кофе. Бак слышит невысказанное “нужны тебе”, и сглатывает. Грудную клетку впервые за долгий срок затапливает теплом. – Если ты не против делить с кем-то дом, конечно. Бак улыбается, сжимая в пальцах ложку, и не может перестать смотреть в эти темные глубокие глаза. Эдди здесь. Он не ушел и не собирается. Он здесь. – Я не против соседей. – Ломким голосом, пока на фоне учитель объясняет тему кристаллических решеток. – Одному тут… скучно. Пустота и тьма внутри немного отступают.