пророчество детектива

6 сентября. Казино встретило её шумом фишек и смехом, который звучал слишком громко, чтобы быть настоящим. Наташа знала заранее, какой будет реакция. Мужчины здесь не любили конкурентов. Особенно если конкурент был женщиной. Для них это выглядело почти как оскорбление: будто кто-то пришёл в их священную территорию с чужим запахом. Она не взяла ни фишки, ни бокала — просто прошла мимо столов, отбрасывая на ходу взгляды, которые прилипали к ней, как липкая жвачка. Взгляды азартные, оценивающие, иногда откровенно враждебные. Она остановилась у рулетки, где сидел один из тех, кто явно считал себя хозяином жизни. Мужчина с тяжёлым лицом, неприятным запахом перегара и зажатой в зубах сигарой, от которой пепел уже падал прямо на костюм. Его окружали две девушки с безжизненными глазами, скорее украшения, чем собеседницы. Наташа опустилась рядом, как будто ей принадлежало это место. Она сидела так, словно казино построили только для того, чтобы она сейчас положила локоть на зелёное сукно. Её лёгкость и холодная уверенность бесили таких людей сильнее, чем открытое оружие. Он позволил себе ленивый взгляд сбоку, тот самый тяжёлый взгляд мужчины, привыкшего к подчинению. На миг в его глазах мелькнуло раздражение, но тут же сменилось самодовольством: он пододвинул к ней несколько фишек, словно кидая кость собаке. — Любишь споры? — произнёс он, затянувшись сигарой. Голос был хриплый, прокуренный, но слишком самоуверенный, как у тех, кто прожил всю жизнь, не слыша слова «нет» и не платя за собственные ошибки. Наташа чуть приподняла бровь, уголок губ дёрнулся. На лице появилась улыбка — лёгкая, почти наивная, будто она была слишком молода для этого зала, слишком чужая для этого дыма. Но в глазах — в её холодных, внимательных глазах — скользнуло что-то острое, от чего напряглись даже те, кто не умел читать выражения лиц. — Люблю выигрывать, — ответила она тихо, будто это признание в чём-то интимном. Он ухмыльнулся, развалился на стуле, как будто уже держал её в кармане. — Обыграешь — плачу в два раза больше. Проиграешь — получишь в два раза меньше. Но все фишки, что будут у тебя, в итоге вернутся обратно ко мне, — произнёс он, выпуская облако дыма прямо в её сторону. Наташа чуть наклонила голову, словно прислушивалась к невидимому шёпоту. Сделка была паршивая. Не самая выгодная в её жизни, но именно такие и были самыми показательными: проверка не на удачу — на выдержку. — Вы предлагаете игру, в которой я не могу выиграть, — произнесла она спокойно. Голос её скользнул по столу мягко, как шёлк, но в нём прятался металл, который царапал слух. — Но в этом есть своя честность. Иногда я позволяю себе проиграть. Иногда. Он прищурился, уголки губ потянулись в самодовольную усмешку. Смех сорвался с его горла и тут же подхватился всей свитой: гулкий, пустой, больше похожий на хрип ломаных струн, чем на веселье. Она взяла одну из фишек двумя пальцами. Движение было медленным, изящным, будто она поднимала не пластик, а оружие — маленький, но смертельный клинок. Красный свет ламп отражался на её ногтях, и на миг показалось, что она держит каплю крови. Она посмотрела ему прямо в глаза. Тишина, что повисла вокруг, оказалась плотнее дыма его сигары. — Ну что ж, — произнесла Наташа с ленивой лёгкостью, будто речь шла о пустяке, — Давайте посмотрим, кому сегодня действительно повезёт.

***

Она проиграла. Колесо крутилось слишком долго, словно дразня, и в итоге остановилось не на том цвете. Фишки исчезли со стола, а вместе с ними — её двадцать тысяч. Теперь ей предлагали лишь десятку. Десять тысяч долларов за поиски самого разыскиваемого человека в городе. Самого неуловимого. Того, кого все называли ведьмой, шёпотом, как проклятие. Её провели в закрытую кабинку. Дверь за спиной захлопнулась глухо, будто в камере. Шум казино остался снаружи — смех, крики, звон монет. Здесь было другое царство: тишина, пахнущая сигарами и пролитым виски. Лампа под потолком горела тускло, оставляя стол наполовину в тени. Мужчина сел напротив. На столе — бокал с янтарной жидкостью, лёд звенел в такт его движениям. Но главное — пистолет. Чужая рука держала его у её бедра под столом. Давление холодного металла было настойчивым, и Наташа знала: если дёрнется, выстрелят. Но её ладонь уже покоилась на собственной кобуре, под тканью платья. Непривычное равновесие — два хищника, сцепившиеся до первой ошибки. — Я наслышан о тебе, — сказал он наконец. Голос тяжёлый, прокуренный, но слишком уверенный, как у тех, кто привык сидеть выше других. Наташа склонила голову набок. Улыбка не коснулась губ, но взгляд стал мягче, почти игривым. — Приятно знать, что слухи быстро разлетаются, — отозвалась она. Он хмыкнул, заиграл льдом в бокале, наблюдая за ней. Взгляд был ленивый, но внутри пряталась угроза. — Мои люди пойдут с тобой, — сказал он ровно, будто оглашал пункт договора. — Я знаю, ты хороша в драке. Но мне не нужна мёртвая ведьма. Она должна быть живой. Так что тебе лучше не приближаться слишком близко. Лишь помочь найти. Наташа тихо цокнула языком. За десять тысяч? Десять тысяч — за то, чтобы охотиться на миф, на женщину, которую видели лишь в рассказах, в тенях? Сумма казалась оскорбительной, как дешёвый подарок на похоронах. Она откинулась на спинку стула, скрестила ноги и чуть прищурилась. — Да, я помню план, — сказала Наташа ровно, без тени эмоций, — Я пришла сюда лишь ради оплаты. Мужчина рассмеялся, низким, хриплым смехом, который отдавало влажным перегаром. Он медленно залез во внутренний карман пиджака, не торопясь, будто специально дразня. Из-под пальцев торчали несколько купюр, которые он облизывал, а потом медленно пересчитывал. Вид был отвратительный: длинные ногти, следы грязи, запах крепкого спиртного и табака. — Пять тысяч сейчас, пять тысяч после выполнения задания, — сказал он, расставляя купюры на столе перед Наташей, — Договорились? Наташа чуть скосила глаза, издав тихий, приглушённый цокот языком. Она смотрела на деньги так, будто это был не бумажный счёт, а кусок мяса, который нужно было взять, не получив пореза. — Договорились, — произнесла она наконец, едва заметно улыбнувшись. Но улыбка эта не была приветливой. Она была холодной, как нож, спрятанный в рукаве.

***

Наташа вошла в полупустой бар. В полумраке ламп слабый свет отражался от полированной стойки, играя пятнами на коже посетителей. Где-то из старого проигрывателя доносился скрипучий джаз — медленный, хриплый, с долгими тянущимися нотами саксофона, который будто пропитывал стены бархатной тьмой и делал каждое движение ощутимее. После грохота и бликов казино этот тихий ритм казался почти спасением. Почти.  Она всё ещё чувствовала горечь проигранных десяти — а может, и пятнадцати — тысяч, и это раздражение гулом отдавалось где-то внутри.  Бармен, мужчина с лицом, на котором каждая морщина была будто вырезана ножом, поднял на неё взгляд. Слишком долгий, слишком оценивающий. Глаза его скользили по походке, осанке, линии челюсти, как если бы он пытался вычертить её характер по изгибам тела. Потом едва заметно кивнул в сторону — движение было почти незаметно, но Наташа уловила в нём смысл: её внимание нужно направить туда, куда хочет другой. Ведьма. Слово всплыло в голове Наташи, как предупреждение. Но не такая устрашающая, как на фотографиях, не такая холодная, как в пересказах чужих историй. Её движения медленные, почти ленивые, словно каждый жест продуман и задержан. Волосы мягко спадали на лицо, улыбка растягивалась медленно, будто сама вымеряла время, давая понять, что она знает больше, чем говорит, и что каждое её движение — это сигнал.  В этом было что-то почти гипнотическое, что-то что нельзя было назвать ни страхом, ни желанием. Оно было тёмным и сладким одновременно, как дым сигары, который медленно стелется по комнате и оставляет во рту густой, слегка горьковатый вкус. Мягкие зелёные глаза Ванды, глубоко сверкающие в полумраке, задержались на Наташе дольше, чем это казалось возможным; лёгкий наклон головы, едва заметный, растянул момент до хрупкой вечности, и мир вокруг Наташи будто замедлился. Слово «ведьма» зазвучало иначе. Что ж, кто Наташа такая, чтобы отказывать красивой девушке, верно? И всё же шагать к ней казалось одновременно естественным и странно напряжённым. Наташа чувствовала, как полумрак бара словно тянет её к этому месту, растягивая пространство и звук, делая каждый шаг весомым, почти ощутимым. Каждое движение стула под ногами, каждый мягкий скрип пола под каблуками — всё это звучало громче, чем следовало, но Наташа не могла оторвать взгляд от Ванды. Она опустила ладони на гладкую поверхность, пальцы едва касались холодного дерева. Стул тихо скрипнул под её весом, когда она медленно опустилась на него. Наташа чуть сместила плечи, выравнивая осанку, не сводя взгляда с Ванды. — Мисс Максимофф, — начинает Наташа, голос чуть ниже обычного; в горле резко пересыхает, и ей приходится тяжело сглотнуть. — Какая… неожиданная встреча. Наташа даже не искала её. Она ещё не успела толком сделать первый шаг, как Ванда сама нашла её — словно знала, где именно нужно появиться. Слишком быстро, слишком точно. В этом было что-то тревожное, но вместе с тем притягательное. Она что-то знает? Или ей просто нравится играть? Так ли уж трудно было выйти на её след? Или, может быть, никто даже не пытался? — Наташа, — произносит Ванда. Её голос мягкий, почти ленивый. Она задерживает каждую букву, будто пробует имя на вкус, даёт себе время насладиться им. И ей, кажется, нравится произносить его. — У вас необычное имя. Наташа чувствует, как внутри что-то сдвигается. Она могла бы ответить, что имя ничего не значит, что оно всего лишь маска, но язык не слушается. Она слишком сосредоточена на том, как это имя звучит из уст Ванды. — Считаете? — тихо отвечает она, чуть склоняя голову набок, словно проверяя интонацию собеседницы. — Обычно имена либо забывают, либо используют. Моё чаще второе. Ванда приподнимает уголок губ, улыбка выходит неяркой, но от этого ещё более опасной. — Я бы не стала использовать, — отвечает она спокойно. — Некоторое вещи слишком легко потерять, если тратить бездумно. И на секунду Наташа ловит себя на мысли, что не слышит угрозы. Она слышит обещание. Или ловушку. Эта женщина сводит её с ума уже тем, как говорит, как смотрит, как будто знает больше, чем должна. Каждое слово — как затяжка сигары: густое, обволакивающее. — Сколько они вам предложили? — спрашивает Ванда, и её голос звучит почти буднично, но в этой простоте чувствуется точный расчёт. Она смотрит прямо, не мигая, будто уже знает ответ, но хочет услышать его из чужих уст. Наташа чуть склоняет голову набок, как кошка, приглядывающая добычу, и позволяет тишине повиснуть между ними. Она будто взвешивает слова, медленно перебирает варианты, при этом её глаза всё так же прикованы к Ванде. — Хотите перебить цену? — наконец произносит Наташа, и в её голосе слышится ленивое любопытство, смешанное с вызовом. Ванда не сразу отвечает. Её губы приподнимаются, уголки глаз чуть смягчаются — и только после этого раздаётся короткий, тихий смешок. Он звучит не как простая насмешка, а скорее как удовольствие от того, что игра началась.

***

10 сентября.  — …Наташа. Голос пробивается сквозь сон, глухой, настойчивый, будто кто-то дёргает её обратно в реальность. Она резко вскидывается — рука сама тянется к чужой, сжимающей плечо, и на секунду мышцы готовы вывернуться в атаку. — Эй-эй, спокойно, — в темноте сквозит приглушённый смешок. — Ты что, часто просыпаешься от того, что тебя пытаются зарезать? Она узнаёт этот тон быстрее, чем лицо. Клинт. Просто Клинт. Наташа медленно отпускает его руку, моргает, стирая остатки сна и одновременно раздражение. Последнюю неделю она спит урывками — на диванах, в креслах, где угодно, кроме нормальной постели. Мониторы перед ней мерцают холодным светом, камеры наблюдения щёлкают в цикле, показывая всё те же углы и улицы, где она надеется поймать след Ванды Максимофф. И всё это время голова стучит от усталости и злости. Быть убитой какой-то уличной шайкой точно не значилось в её планах. Убить их первой? Ну… это уже приятный бонус. А если удастся добраться до самой Максимофф — так вообще джекпот. Деньги, что та предложила, легко покроют риски, а на работе её, может, даже похвалят. Но не в деньгах дело. Она просто любит сам процесс: охота, игра, азарт. — Ты собираешься так и сидеть тут до рассвета? — Клинт встаёт рядом, облокотившись о край стола, его тень перекрывает часть мониторов. — Или это твой новый стиль жизни: кофе, камеры и бессонница? Она скользит взглядом по нему и криво усмехается. — А ты хочешь присоединиться? — голос звучит чуть лениво, почти насмешливо. Ей хочется закатить глаза, но она сдерживается. Клинт Бартон. Вечная заноза. Её коллега, её случайный партнёр, её самая большая проблема в работе. Он слишком много видит, слишком часто оказывается рядом в те моменты, когда Наташа предпочла бы оставаться одна. И главное — он умеет задавать те вопросы, на которые она никогда не хочет отвечать. Он ухмыляется, будто читает её мысли: — Смотришь на экраны так, словно за ними не просто город, а твоя личная исповедь. Максимофф опять не выходит из головы? Фамилия режет тишину. Она сглатывает, медленно, будто вино с горечью. Ванда. Чёртова женщина, которая прилипла к ней, к её ночам, к этому безысходному ожиданию. — Максимофф — это контракт, — отвечает Наташа, сухо и слишком быстро, чтобы прозвучать правдоподобно. — Контракты не должны лезть в голову. Клинт наклоняется ближе, его тень ложится на неё, будто специально подталкивая к признанию: — Скажи это кому угодно, только не мне. Наташа чувствует, как в груди что-то неприятно дёргается, но снаружи она остаётся камнем. Её лицо — пустая карта, выученное равнодушие. — Ты слишком любопытный, — шепчет она, наконец, и возвращает взгляд на экраны. Он пожимает плечами, отходит, забирает со стола кружку, пробует остывший кофе и морщится. — А ты слишком упрямая. И тишина снова накрывает комнату. Только мерцание экранов и гул города за окном. Наташа думает о том, что охота всегда кажется проще, чем оказывается на деле. Особенно когда цель превращается в призрак — ускользающий, оставляющий лишь следы и тень воспоминаний. Максимофф держит её внимание так же уверенно, как другие держат оружие.

***

12 сентября. Яркие мониторы размывали пространство перед глазами, превращая ночь в бесконечный тоннель из мелькающих картинок. Камеры щёлкали одну за другой, повторяя циклы, будто насмехаясь над её бессонницей. Третий кофе за сутки уже не бодрил, а только оставлял сухую горечь во рту. Пальцы машинально скользнули к сигарете, но привычку она давно бросила, так что оставалось лишь смотреть, как на экране клубится дым — алый, от костра или горящей урны в переулке. В этом городе даже пламя пахнет мусором и отчаянием. Люди задыхаются. Она наблюдает. Всё это стало слишком обыденным: улицы, что никогда не спят, лица, которые не помнят, и бесконечные ночи на грани. Нью-Йорк держал её в зубах, словно собака кость, и отпускать явно не собирался. Телефон ожил внезапно — короткая вибрация, как толчок в сердце. Сообщение. Номер неизвестный. «Если сделка в силе — встретимся в воскресенье в заброшенном складе на Kent Avenue». Глаза скользнули по буквам несколько раз, будто в них могло скрываться что-то ещё, какой-то тайный смысл. Kent Avenue. Бруклин. Улица у воды, где ржавчина на воротах перемешивается с солью, а бетонные коробки давно стали пристанищем крыс, наркодилеров и тех, кто считает себя умнее смерти. Конечно. Слишком прямолинейно. Слишком предсказуемо. Звучит как ловушка. Наташа откинулась на спинку кресла, позволив себе минуту тишины. В голове уже прокручивались варианты: засадят в складе, подожгут, пришлют кого-то с дешёвыми пистолетами и кривыми руками. Её много раз пытались поймать в такие сети. Но каждое подобное приглашение заставляло сердце биться не от страха, а от любопытства. Потому что в этом тексте мог быть не просто аноним. Могла быть она. Максимофф. Наташа поймала себя на том, что снова читает сообщение, будто каждая буква принадлежала лично Ванде. Глупо. Абсурдно. И всё же мозг цеплялся за возможность.

***

14 сентября. Ночью склад выглядел иначе. Его стены, покрытые пятнами ржавчины и следами старых граффити, дышали какой-то безнадёжной тишиной. Тени вытягивались в длинные полосы, ломались о рёбра металлических конструкций. Свет уличных фонарей просачивался внутрь через щели и разбитые стёкла, разрезая пространство на жёсткие квадраты — в них всё казалось застывшей декорацией. Где-то снаружи крикнул кто-то — слишком хрипло для чайки, слишком обыденно для крика человека. Звук остался висеть, пока не растворился в воде гавани. Наташа шла впереди, не оборачиваясь. Люди её нанимателя шли за ней плотной группой, переговаривались полушёпотом, будто не хотели, чтобы собственные голоса слишком громко звенели в этом пустом ангаре. Она вела их глубже, объясняя всё так, словно сама играла роль проводника: — Здесь видели движение. Старая часть склада. Если кто-то прячется, он прячется именно тут. Слова звучали ровно, но внутри у неё уже скручивался привычный холодный комок — не страх, а готовность. Они начали расходиться, будто так им будет легче. Один поднял фонарик, другой оттолкнул ржавую дверь боковой комнаты, третий присел к полу, рассматривая пятна. Они искали следы, как собаки, но сами не замечали, что становятся следами. — Видите что-нибудь подозрительное? — хрипло спросил один, скользнув взглядом по мраку. Вопрос остался висеть. Никто не ответил сразу. Был только звук капающей воды с крыши, гул ветра в металлических балках и шаги, слишком громкие для осторожности. Наташа позволила себе короткую улыбку — тень, мелькнувшую на лице. Для неё всё вокруг было подозрительным: каждый их вдох, каждое движение, даже то, как они держали оружие. Они были шумными, грубыми и самоуверенными. А самоуверенность, как она знала, всегда стоит слишком дёшево. Первый выстрел рванул из её руки, и склад мгновенно вздрогнул. Металл, бетон, ржавчина — всё откликнулось треском. Взрывной звук отразился от стен, а воздух пропитался горечью пороха. Все, кто шел за ней, застыли, глаза вытаращены, руки дернулись к оружию, но движение было уже слишком поздним.  Наташа не ждала. Она выскользнула из тени, дернула за собой ближайшего, схватив за воротник и резко опрокинув в сторону темного угла. Его лицо с глухим стуком ударилось о бетонный пол, дыхание застряло в груди, а ещё до того, как кто-то успел крикнуть, Наташа уже направила оружие на следующего. Один из них метнулся справа, рассчитывая застать её врасплох, но Наташа скользнула под стеллаж — пули свистели мимо. Она резко выскочила обратно и нажала на курок — сначала один, потом второй, третий выстрел. Трое противников рухнули почти одновременно, не успев даже понять, что произошло. Холодная улыбка скользнула по её лицу; каждое движение, каждый залп приносил ей странное, почти болезненное удовольствие — удовольствие от полного контроля, от хаоса, который она вызывала и направляла с безжалостной точностью. — Ошиблись дверью, — прошипела она, и первый, кто думал, что успеет подняться, рухнул снова, теперь уже окончательно. Они стреляли, метались, но почти ничего не попадало — Наташа двигалась быстрее, холодная и расчетливая. Она скользила по полу, ныряла под стеллажи, отбивая залпы, и одновременно врезала пули в тех, кто слишком близко высунулся. Один полез с лестницы — удар локтем в грудь, ломкое хрустящее падение, а затем выстрел в затылок, который заглушил любые попытки сопротивления. Другой рванул сзади — колено в живот, резкий рывок шеи, и крик оборвался на полуслове. Выстрел — падение — шаг — удар — рёв боли и снова выстрел. Каждое её движение оставляло за собой разрушение, каждое дыхание противников сокращалось, пока их тела не замерли одно за другим, пока… хлопки не разрезали глухую тишину.  Наташа обернулась мгновенно, пистолет взведён, взгляд холодный, расчётливый, фиксирующий каждое движение в пространстве. В дверном проёме шла Ванда. Медленно, без спешки, каждый шаг отдавался в тишине как уверенный метроном. Лёгкая, едва заметная усмешка скользила по губам Ванды, размеренные хлопки ладоней, ритмичные и уверенные, перекатывающиеся эхом по всему складу. Казалось, она аплодировала не только тому, что Наташа сделала, но и самому моменту — хаосу, крови, отчаянной точности каждого движения. — Браво, Наташа, — сказала она, двигаясь медленно, словно каждый шаг рассчитывала заранее. Голос мягкий, ровный, но с присущей только ей дерзостью. — Честно говоря, я не ожидала, что ты завершишь «план» с такой… аккуратностью. И с таким энтузиазмом. Наташа не шевелилась, удерживая ствол неподвижно. Каждое приближение Ванды ощущалось как лёгкое давление на грудь — напряжение, острое и плотное, почти ощутимое. Склад растворялся в длинной, натянутой нити ожидания, где каждый звук, каждый скрип шагов превращался в измерение риска. И только когда Ванда подошла на расстояние вытянутой руки, Наташа медленно, почти ритуально сжала пистолет сильнее. Лёгкий толчок, и ствол коснулся лба соперницы. Весь мир сжался до узкого фокуса, где существовали лишь две фигуры: Ванда и её медленно расплывающаяся улыбка. — Смерть — не самое страшное, что может случиться с человеком, — произнесла Ванда тихо, ровно, словно сама себе повторяла это заклинание. — Особенно если она быстрая. Чистая. Без лишних слов и страха. — Ты не боишься смерти? — голос Наташи был ровным, но сквозило напряжение, будто она пыталась измерить расстояние между словами и реальностью. Ванда слегка коснулась запястья Наташи, мягко, почти как будто хотела проверить пульс, но пистолет всё ещё покоился у её лба. Её глаза были прикрыты, и в этом полузакрытом взгляде скрывалось странное наслаждение моментом — ощущение контроля, риска и доверия одновременно. — А ты? — продолжала Ванда, открывая глаза лишь наполовину. — Чего ты боишься, Наташа? Расскажи мне. Наташа изучала её взгляд, пыталась найти страх, но не находила. И смерть? Она больше не пугала. Этот момент, это близкое дыхание, эта игра в контроль и подчинение — вот что резало острее любых пуль. — Мне нравятся преданные люди, — сказала Ванда, улыбка медленно расплывалась по лицу, едва заметная, но с отчётливым оттенком дерзости. — А ты… ты кажешься мне преданной. Наташа не отводила взгляда, пальцы не ослабляли хватку на пистолете.  — Нельзя доверять людям, которых едва знаешь, — холодно предупредила она, слова сдержанные, как выстрел в тишине. — Людям? — Ванда чуть наклонила голову, изучая Наташу, — Нет. Но разве ты не слышала слухи, Наташа? Слепая преданность ослепляет не только того, кто предан, но и того, кому преданы. В этом есть странная красота, не находишь? Она сделала шаг ближе, и даже лёгкое движение казалось продуманным, словно выверенным ходом в игре, где каждая реакция может быть смертельной. Наташа чувствовала, как напряжение между ними растёт, ствол на лбу Ванды становится не просто угрозой — он словно измеряет границы доверия, опасности и чего-то ещё, не поддающегося словам. А слухи? Наташа знала, что запуганные люди способны говорить что угодно — лишь бы выжить. Они пойдут на всё, чтобы сохранить собственную шкуру, и правду там редко найдёшь. А ведьм… ведь их не существует. Или, по крайней мере, так хотелось верить тем, кто ещё пытался сохранить рассудок.

***

15 сентября. Её поймали в узком переулке — грубо, без разговоров. Рывок за локоть, удар в живот, и уже чёрный мешок на голове. Металл багажника захлопнулся с глухим звоном, оставив её в темноте и дрожащем гуле мотора. Она не сопротивлялась. Только мысленно отметила: слишком прямолинейно, слишком грубо. Стиль чужой, но мотив ей уже был понятен. И, как она вчера (еще не) бросила Ванде, — смерти она не боится. Это не то, что держит её бессонной по ночам. Когда мешок сдёрнули, глаза на секунду ослепил яркий свет лампы. Наташа прищурилась, привыкнув к ослепительному белому кругу. Первым, что она увидела — знакомое лицо её «нанимателя». Она усмехнулась, будто встреча была назначена. — Я уж думала, что ты решил не платить мне оставшуюся сумму, — её голос прозвучал спокойно, почти насмешливо, как у человека, которому нечего терять. Улыбка ещё не успела погаснуть, когда по челюсти ударил тяжёлый металл пистолета. Голова мотнулась вбок, во рту мгновенно появился металлический вкус крови. Наташа лишь провела языком по губам, сплюнула тёмно-красное на бетон и посмотрела прямо в глаза. — Значит, решил, — произнесла она тихо, почти с усмешкой, словно сама проверяла его решимость. — Ты помнишь, какой был уговор? — голос его звучал хрипло и тяжело, словно каждое слово было плевком в её сторону. Наташа лишь чуть приподняла бровь, глядя на него с ленивым интересом. Если он так сорвался, значит, сам толком не помнит, где заканчиваются его условия и начинаются его фантазии. Да, она слегка смухлевала — но в её мире это не предательство, а просто способ выжить. А насчёт его людей, которых она уложила… ему совершенно не обязательно об этом знать. — Конечно, — протянула она, как будто обсуждала счёт в ресторане, — Найти Максимофф. Живой. Ну… я и нашла. Щёлк. Его кулак рухнул на стол, пепельница подпрыгнула, окурки разлетелись по бумагам. Он подался вперёд, словно хотел одним взглядом впечатать её в кресло. — Нашла, но не привела её ко мне! — рявкнул он. Наташа чуть склонила голову набок, улыбнувшись так мягко, что эта улыбка раздражала сильнее любого смеха. — Видишь ли, ты сказал «найти». Помочь найти, если быть точной. Я помогла. Нашла. Всё остальное — детали, которые ты, наверное, забыл проговорить в контракте. Если у тебя проблемы с логикой формулировок, может, в следующий раз тебе стоит нанять адвоката, а не меня. — Ты издеваешься? — его голос стал глуже, почти шипение. Наташа лениво откинулась на спинку кресла, взгляд скользнул по лежащему на столе пистолету так же небрежно, как по дешёвой бутылке вина. — Конечно нет, — протянула она, чуть усмехнувшись. — Я ведь на волоске от смерти, а ты уж слишком любишь стучать кулаком по мебели, как будто этим можно выбить из людей верность. Он резко поднялся, стул скрипнул и отъехал назад. Он нависал над ней с такой злостью, будто собирался раздавить одной рукой. Наташа не шелохнулась. Её спокойствие было оскорблением само по себе, и она знала это.  — Она убила моих людей, — произнёс он медленно, каждое слово, как удар молота. Она слегка вскинула брови, не утруждая себя ответом. Мысль мелькнула сухо и колко: людей-то отправила в землю она сама, а не Ванда. Получалось, его злость бьёт мимо цели. Но кто здесь вообще ищет справедливости? — Я не совсем понимаю, зачем я вообще здесь, — проговорила Наташа ровно, так, будто проверяла голос на прочность. Пощёчина прозвучала как ответ — хлёстко, без апелляций. Сопровождалась лёгким треском плитки у стены и звуком, который в её голове обрел привычный тон: «так со мной разговаривают». Она почувствовала тепло крови на губе; нижняя челюсть пульсировала, но боль была знакомой — той, что приходит вместе с работой. Вероятно, она была привычна только ей одной. Другие считали боль сигналом к бегству. Её — напоминанием, что она ещё в деле. Он наклонился через стол, лицо шершавое от ночного курения, глаза плоско светились гневом. Голос у него был короткий, без церемоний: — Привези мне Максимофф живой — не привезёшь, расплатишься жизнью. Слова произнесены легко, но в них не было ни тени шутки. Это была ставка — чистая и простая: выполнить условие или заплатить ценой тела и крови. Наташа сглотнула; пальцы бесшумно сжались на краю стола, но не делала резких движений. Внутри, где мысли были ровнее и холоднее, чем внешняя маска, промелькнула привычная оценка риска и выгоды. Похвала и бонус? Да, бонус никогда не бывает лишним. Не каждый день выбивают из города крупную преступную группу и при этом остаются в живых, чтобы считать деньги. — Значит, это окончательное требование? — спросила она спокойно, иронией в голосе играла не наглая, а расчётливая. — Привести живой — это значит не принести куски, да? Он усмехнулся — жалкая попытка надуться, как у барана перед обвалом. — ЖИВОЙ, — повторил он, с ударением, как будто объяснял базовую математику. Наташа позволила себе лёгкую улыбку, холодную и короткую. Её мысли шли по привычному плану: найти — значит заработать; привезти — значит контролировать ситуацию; не привезти — значит исчезнуть в какой-нибудь могиле за городом. В этом порядке ценностей она училась жить.

***

Наташа сидела на постели, волосы ещё влажные после поспешного душа, тонкая ткань одежды прилипала к коже. На коленях лежали её мысли — тяжелее любого оружия. Она перебирала в голове все группировки, с которыми когда-либо приходилось сотрудничать: слишком длинный список долгов, предательств, временных союзов. Среди этих имён где-то прятался тот, кто сейчас задумал её смерть. Слишком умный. Слишком осторожный. Такого не выследить в лоб. Она найдет его только тогда, когда он сам решит, что пора выйти из тени. И это знание жгло её больше, чем страх. — Наташа? Голос разорвал её мысли так же внезапно, как выстрел. Она не обернулась. Не нужно было. Сама интонация выдала её. Ванда. Наташе было всё равно, каким образом та оказалась здесь, на седьмом этаже, и почему выбрала путь через окно, а не дверь. У Ванды были свои маршруты, свои законы. И уже сам факт, что она вошла так бесшумно, почти не оставляя следов, говорил больше любого объяснения. — Не думала, что ты тратишь ночи на бумажную работу, — голос Ванды прозвучал насмешливо, почти лениво, как будто она застала Наташу за чем-то нелепым. — Ты собираешься войти, или так и будешь стоять там? — рявкнула Наташа, не оборачиваясь. Ванда не ответила на выпад. Лишь тихо вдохнула, почти уважительно выдержала паузу, а затем шагнула в комнату, будто просила разрешения молча, без слов. Она опустилась на край постели — не слишком близко, чтобы не задеть. Наташа всё ещё держала в руках папку с бумагами — чужие досье, имена, фотографии, следы грязных дел. Пальцы машинально перетасовывали листы, но глаза не отрывались от Ванды. Спина оставалась прямой, будто каждый нерв натянут, готовый сорваться. Любое движение гостьи могло обернуться ловушкой — и Наташа это знала. — Тебе нужна помощь? — наконец спрашивает Ванда, её голос мягко прорезает тишину. Наташа выдыхает коротко и сухо, будто признание слабости для неё сродни унижению, и отбрасывает в сторону папку с делами. Взгляд скользит по Ванде — и в нём нет признания, но есть усталость. Сейчас она вовсе не кажется фигурой из слухов и легенд; в её лице читается что-то почти наивное, как в щенке, потерявшем дорогу. — А ты можешь помочь? — Наташа поднимает на неё глаза, голос звучит не насмешкой, а испытанием. Ванда не колеблется и кивает. — Мои способности куда шире, чем один только телекинез, — произносит она серьёзно, без привычных интонаций игры. На губах Наташи появляется слабая улыбка — рефлекс, скорее реакция на звучащую нелепо фразу, чем настоящая насмешка. Но во взгляде Ванды нет ни иронии, ни попытки пошутить. Только неподдельная серьёзность. Телекинез. Слово повисает в воздухе, как пустой звук. Наташа знает цену мифам: запуганные люди готовы поверить в любое чудо, лишь бы объяснить то, чего не понимают. Ванда могла бы держать в страхе целый город, но Наташа не из тех, кто поддаётся на слухи о ведьмах и сказки о магии. — Расскажи о себе, — сказала Наташа, не обращая внимания на необычность темы, выбирая косвенный путь вместо прямой реакции на серьёзность слов Ванды. — Например? — спокойно уточнила Ванда, слегка приподняв бровь, будто предугадывая ловушку. — Какой твой любимый цвет? — продолжила Наташа, голос ровный, почти без эмоций, но с лёгкой насмешкой, которую можно было уловить, только если присмотреться. Ванда на мгновение замерла, потом моргнула, словно не ожидала такого вопроса. Наташа изучала её реакцию, будто это был тест, а не разговор. — Оранжевый и зелёный, — наконец ответила Ванда, ровно, без смущения, но с лёгкой непредсказуемой искрой в глазах. — Любишь «Голодные игры»? — Наташа слегка наклонила голову, наблюдая за реакцией. Ванда на мгновение нахмурилась, видимо не уловив скрытой отсылки. — В плане? — Фильмы, книги… Ты их не знаешь? — спросила Наташа, едва заметно улыбнувшись, в её глазах мелькнул вызов. — Нет, — коротко ответила Ванда, явно озадаченная, но не теряющая самообладания. — Это довольно популярная вселенная, — сказала Наташа, голос ровный, почти без эмоций, словно она обсуждала погоду. — У меня никогда не было возможности прочитать или посмотреть что-то популярное, — призналась Ванда, слегка опуская глаза, — А сейчас у меня и вовсе нет времени на это. Наташа склонила голову набок, изучая её взгляд, и на мгновение в её внутреннем мире промелькнуло лёгкое раздражение — будто кто-то поставил её в неудобное кресло на слишком ярком свету. Она поднялась с кровати без звука, скользя по комнате как тень, и медленно подошла к столу, где ещё лежали её давно заброшенные книги. — Наташа? — тихо позвала Ванда, осторожно, почти робко, как будто боялась нарушить какую-то невидимую грань. Наташа опустилась на корточки, обыскивая заваленный стол бумагами и старыми вещами. Когда наконец её пальцы нашли знакомую обложку, она выпрямилась. Ванда уже стояла за ней, почти вплотную, глаза расширены, взгляд напряжённый, словно она только что поняла, что вступила в чужую игру. — Что такое? — спросила Наташа, голос ровный, с лёгкой стальной ноткой, словно она привычно проверяет реакцию собеседника, — Никогда не встречала женщину с татуировкой? Её взгляд скользнул по отражению Ванды в зеркале, отмечая каждую мелкую деталь: напряжение в плечах, чуть приподнятые брови, лёгкое сжатие губ. В этих жестах скрывалась смесь недоверия и осторожного любопытства, возможно даже испуга. — Максимофф? — голос Наташи прозвучал тише, чем ей хотелось, но достаточно отчётливо, чтобы разрезать тишину. Она обернулась, осторожно, будто ожидала подвоха. В тот же миг пальцы сомкнулись у неё на горле, резкий толчок прижал к стене, и её голова с треском врезалась в зеркало. Хруст стекла разошёлся по комнате, острые осколки посыпались вниз, вплетаясь в её дыхание. На секунду всё расплылось: свет, тени, отражения смешались в мутное пятно. Когда зрение прояснилось, Наташа резко выдохнула — и осознала, что всё изменилось. Ни удушья, ни боли в горле. Зеркала больше не было, стен — тоже, воздух чужой. А Ванда стояла в паре шагов от неё, спокойно, будто и не прикасалась к ней вовсе. Сохраняла расстояние, как будто проверяла её реакцию. — Кто сделал тебе эту татуировку? — спросила Ванда. Голос её был ровным, спокойным, но лишённым той ироничной усмешки, что обычно скользила на губах. Наташа держалась прямо, не позволяя себе обернуться. Всё происходящее и так напоминало сон: слишком резкие переходы, слишком много пустот в памяти. И всё же краем глаза она различала за спиной Ванды громоздкое поместье — высокие стены, глухие окна, будто смотрящие в никуда. Вокруг тянулся сад, и весь он был увит розами. Слишком много роз. Они казались то живыми, то вырезанными из воска, и этот контраст только усиливал чувство нереальности. — Агата, — наконец ответила Наташа. Её голос прозвучал чуть хрипло, как будто имя это было давно забытым, — Тату-мастер из салона «любимица смерти». Она на миг прикрыла глаза, вглядываясь в темноту памяти, будто пытаясь выцарапать из неё хоть что-то живое. Табличка над дверью салона, звонкий удар колокольчика, запах жжёных чернил, густой дым от дешёвых свечей… но всё обрывалось на полуслове. Контуры расплывались, лица терялись, а вместо картинок оставалось лишь ощущение липкой дремоты. Словно кто-то намеренно лишил её того дня. — Слыхала о таком? — спросила она, иронично приподняв бровь, будто сама знала ответ. — Впрочем, вряд ли. Салон давно закрыли. Стёрли с карты, как будто его и не было вовсе. Она чуть качнула головой, уголки губ дёрнулись в почти улыбке. Воспоминания скользили мимо, не давая зацепиться. Всё, что у неё осталось, — это шрамированное тепло под кожей и смутная тень женщины по имени Агата. Её голос, может быть низкий, может — хриплый; её руки, может тонкие, может в перчатках. Лицо — пустота, белое пятно, которое не удавалось воскресить даже усилием воли. — И ты сама выбрала дизайн? — голос Ванды был ровным, почти ленивым. Она сделала пару шагов вперёд, не торопясь, каблуки мягко скользнули по гравию дорожки. Затем Ванда, словно невзначай, обогнула Наташу, оставляя между ними этот аромат садовой сырости и роз, и направилась глубже, туда, где тёмные аллеи расходились веером. Наташа провела её взглядом, потом медленно двинулась следом, будто это было не её решение, а неизбежность. — Нет, — произнесла она наконец, чуть тише, чем собиралась. — Я попросила рисунок побольше, чтобы в случае смерти меня могли хотя бы опознать.  Ванда остановилась у изгиба дорожки и обернулась краем плеча — взгляд её был всё тот же, ровный, но где-то в глубине проскользнуло что-то вроде понимания. — Ты веришь в пророчество? — спросила Ванда так спокойно, будто речь шла о погоде. Наташа едва заметно усмехнулась уголком губ. Детские сказки. Даже во сне Ванда пыталась её поддеть, вбросить слово, похожее на угрозу, заставить колебнуться. — Мне не десять лет, мисс Максимофф, — ответила она холодно, почти лениво. — Пророчества, ведьмы… всё это лишь истории для костра, чтобы пугать детей. Ванда кивнула, будто приняла её слова, но шаги её замедлились. Она остановилась у статуи — каменная фигура женщины на коленях, склонённая голова, вьющиеся каменные волосы скрывали лицо. Её тело было почти полностью обвито живыми алыми розами, с толстыми стеблями и острыми, как иглы, шипами. Цветы выглядели так, будто питались этим холодным камнем. Ванда задержала взгляд на ней. Ни тени улыбки. Только неподвижное, сосредоточенное выражение лица. — Я тоже не верю, — произнесла она негромко. Голос её прозвучал так, будто слова не относились к сказкам, а к чему-то гораздо ближе, осязаемее, к самой крови под кожей. — Говорят, эта статуя стоит здесь веками и однажды станет причиной чьей-то смерти, — заговорила Ванда негромко, не отводя взгляда. — Чьей именно — никто никогда не уточнял. Легенда, страшилка… её любят рассказывать детям, чтобы не бегали слишком далеко за город. Но есть деталь, которую я видела сама. Каждый раз, когда я срезала стебли, розы вырастали снова, в том же порядке, как будто ничего и не было. И делали это слишком быстро, чтобы назвать случайностью. Наташа молча поджала губы и повернулась к статуе. Каменная женщина выглядела на первый взгляд обыденно, ничем не примечательно. Ни лик святой, ни чудовище. Лицо закрыто покоем, который трудно назвать ни счастьем, ни несчастьем — просто отрешённость. Её веки сомкнуты, руки удерживают тяжёлое покрывало, прикрывающее наготу. Алые розы цепко обвивали колени, плечи, шею, будто пытались удержать камень живым. — Тебе стоит обойти её, — сказала Ванда тихо, почти как приказ, но без угрозы. Наташа кивнула и послушно пошла вокруг. Её шаги скользили по гравию сада, дыхание стало чуть медленнее. Когда она оказалась позади статуи, розы тянулись по каменной спине тем же узором, что и её собственная татуировка. Линии совпадали слишком точно, чтобы быть совпадением. Мысль ударила мгновенно, холодом, но осознать её она не успела: в тот же миг тьма оборвала видение. Наташа резко открыла глаза — и поняла, что проснулась.

***

19 сентября. Смерть — это не худшее, что может случиться с человеком. Ванда была права. Детям достаточно страшилки про монстров под кроватью, взрослым достаются факты — куда жестче, чем любые легенды. Факт того, что её могут пытать, прежде чем убить, был пугающим не на уровне эмоций, а на уровне логики: методичный, обыденный ужас, который не оставлял надежды на быстрый конец. Если повезёт и её убьют быстро, стоило бы позаботиться о деталях. Деньги. Елена. Всё, что осталось. Завещание. Мысли о таких вещах почему-то приходят не в полночь, когда ты лежишь в темноте и считаешь удары сердца, а в самый будничный момент — за компьютером, среди жужжания старого системника и запаха дешёвого кофе. Наверное, на выходных она займётся этим. Если доживёт. Сейчас же было другое занятие: камеры. Ряды одинаковых прямоугольников на экране, зернистое изображение, монотонные циклы движения людей. Сегодня она искала не Ванду. Сегодня — нанимателя. Человека, который платил за её смерть. Возможно, удастся его найти до того, как он решит ускорить события. Возможно, удастся посадить его, прежде чем всё пойдёт по самому мрачному сценарию. — Детектив Романофф, у меня для вас хорошие новости, — прозвучал голос слишком бодрый для этого отдела, слишком лёгкий для серой атмосферы, где стены пропахли пылью и усталостью. Клинт. И, конечно, он плюхнулся прямо на край её стола, рассыпав своим весёлым нахальством тишину вокруг. Наташа не подняла глаз. Внутри мелькнула сухая мысль: придурок. — Из твоих уст это звучит скорее как предупреждение, чем как надежда, — сказала она, не отрываясь от экрана. — А ты всё равно заслушаешься, — ухмыльнулся он, и, не спросив, протянул руку к её клавиатуре. Наташа дёрнула было пальцами, но не остановила — позволила. Пусть думает, что выигрывает маленькие игры. Пусть считает, что его легкомыслие обезоруживает. На самом деле она просто не хотела тратить усилия. Экран мигнул, и вместо коридоров, заброшенных складов и дворов с камерами наружного наблюдения появилось другое изображение. Белый прямоугольник комнаты допросов, холодный свет сверху, металлический стол, два стула. Камера медленно расфокусировалась, словно и она сама не хотела показывать, что там происходит. — И? — Наташа чуть откинулась на спинку кресла, скрестив руки. — Это должно меня приободрить? Клинт улыбнулся, но улыбка вышла хитрой, почти звериной. — Барон Гельмут Земо, — произнёс Клинт так, словно представлял важного гостя на приёме, а не человека, которого только что вытащили из-под обломков чужих сделок. — Прямиком из Соковии. Слово барон прозвучало почти издевательски. В этом городе титулы давно потеряли вес, а кровь текла одинаково — и у нищего, и у бывшей аристократии. И это должно было её приободрить? Наташа позволила себе короткий взгляд на экран. Камера допросной показывала мужчину, сидящего слишком прямо, слишком спокойно — будто металлический стул под ним был троном, а не инструментом давления. Она задержала дыхание на секунду, словно втягивая в лёгкие запах холодного железа, сигарет и давнего страха, что всегда висел в таких комнатах. Затем вернула себе маску привычного равнодушия. Улыбки — ни намёка. — Он утверждает, что у него есть послание, — продолжил Клинт, лениво поигрывая её клавиатурой, будто это был реквизит в дешёвом шоу. — Специально для детектива по организованной преступности. Видимо, бедняга не в курсе, что наш великий детектив — это ты. Наташа сдвинула брови так едва заметно, что это можно было принять за игру теней на лице. — И?  Клинт наклонился вперёд, опершись локтем о её стол. — И вопрос в том, пойдёшь ли ты сама услышать, что он шепчет, или позволишь мне заняться этим. Он улыбнулся — той своей лёгкой, наглой ухмылкой, которой обычно прикрывал раздражение и скрытую тревогу. Но Наташа слишком хорошо его знала, чтобы купиться. Её взгляд снова упал на экран. Земо сидел, скрестив руки, словно время работало на него, а не против. Таких людей редко ломают. Они либо ломают сами, либо делают вид, что сломались — чтобы потом обрушиться на всех сразу. — Скажи, Клинт, — произнесла она холодно, почти лениво, — Когда человек добровольно просит меня прийти, это больше похоже на приглашение вежливого хозяина или на капкан, который он сам для себя расставил? Клинт пожал плечами. — Думаю, зависит от того, в каком настроении ты войдёшь в комнату. Наташа позволила уголку губ дрогнуть — намёк на усмешку, слишком хрупкий, чтобы считаться улыбкой. — Тогда, пожалуй, я посмотрю, чего стоит его послание. Она поднялась со стула, тихо, без резких движений. В её походке было что-то хищное, но не громкое — скорее, как у тени, которая ещё не решила, будет ли она союзником или приговором.

***

Когда Наташа входит в комнату, на лице Земо на долю секунды появляется удивление — быстро сменяющееся мягкой, уверенной улыбкой. В нём читается удовлетворение: кажется, ход событий сложился именно так, как он хотел. — Какая приятная неожиданность, Наташа, — произносит он, голос ровный, с лёгкой ноткой иронии. — Я тоже рада вас видеть, барон, — отвечает она, скользя взглядом по его комнате. — В Соковии всё ещё используют титулы? — добавляет она с лёгкой насмешкой, усаживаясь на стул напротив него, держа осанку ровно, но с едва заметной напряжённостью. Земо слегка наклоняется, ладони сцеплены перед ним, взгляд тёплый, но холодно сосредоточенный. — В Соковии титулы — это не способ показать своё превосходство и не инструмент командования, как, возможно, бывает в других странах, — начинает он, и в его голосе слышится гордость. — Это часть традиции, способ поддерживать порядок и помнить о своей ответственности перед людьми. Он делает лёгкую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Наташа наблюдает за ним, внимательно вслушиваясь, но в её глазах почти не читается впечатление — только привычная маска равнодушия, которую она носит для таких, как он. — И какова же ваша ответственность перед людьми? — спрашивает Наташа, голос ровный, холодный, с едва заметной иронией. Улыбка Земо не сходит с лица. Он сидит, слегка откинувшись в кресле, взгляд устремлён куда-то вдаль, словно видит Соковию такой, какой она была прежде. В нём читается смесь задумчивости и тихой гордости за страну, от которой остались лишь развалины. — Соковия была маленькой, хрупкой страной, постоянно зажатой между чужими амбициями, — сказал он, голос слегка смягчился, но сохранил твёрдость. — Но мы знаем цену крови и цену верности. И я — лишь один из многих, кто остался предан нашей правительнице, и верю, что титулы важны не ради гордости, а чтобы поддерживать порядок в стране. Наташа склонила голову набок, не спеша просматривая досье на Земо. Взгляд скользил по страницам, отмечая каждое действие, каждую деталь — ничего противозаконного, по крайней мере на территории Нью-Йорка. Она сдерживала улыбку, едва заметно, когда он упомянул правительницу. Судя по всему, он предан старым порядкам Соковии и верит в идеалы, которые для неё давно стали абстракцией. Но кто она, Наташа Романофф, чтобы судить? В её мире порядок часто порождал хаос, а преданность нередко приносила боль. — Так вы пришли с посланием от вашей правительницы? — спросила Наташа, не поднимая взгляда от досье. — Я надеюсь, вас не расстраивает, что она не появилась лично, — ответил Земо, мягко улыбаясь. — Уверен, если бы она знала, что детективом являетесь именно вы, она бы обязательно предупредила вас о Дрейкове. Наташа подняла взгляд, скользнула глазами по его лицу и спокойно сложила руки перед собой, словно проверяя реакцию. — Дрейков? — пробормотала она, едва приподняв бровь. — Ах да… — барон слегка наклонил голову, словно выбирая слова. — Мисс Максимофф сообщила мне, что её «дорогую подругу» шантажирует господин Дрейков. Наташа нахмурилась. «Дорогая подруга»? Это о ней? — Позвольте открыть секрет, — продолжил Земо, голос стал чуть мягче, но каждая фраза отдавала тонкой угрозой. — Его найти непросто, если у вас нет особых… способностей. Мы не хотели пачкать руки в крови, поэтому решили передать это дело в ваши руки. Интересно… Земо умеет говорить без лишних слов, оставляя пространство для собственной фантазии. — И что у вас есть на него? — спросила она, ровным голосом, но с явной долей осторожности. Земо слегка улыбнулся, глаза его сверкнули холодным блеском. — Всё, — произнёс он тихо, уверенно, будто одно это слово уже заключало в себе весь потенциал угрозы. — Каждое движение, каждый контакт, каждый шаг. Всё, что он сделал… и что он планирует.

***

21 сентября. Быть пойманной на этом приёме никогда не входило в её планы. Никогда. Быть замеченной, возможно — но не среди людей, чьи улыбки кажутся искусственными, а взгляды — выверенными как удары опытного бойца. Здесь, среди золотых ламп и приглушённого света люстр, каждый жест, каждый бокал, каждый смешок — потенциальная ловушка. Наташа ощущала это всем телом, всем дыханием. Забавно, если задуматься, что крупные преступные организации устраивают подобные вечера. Смысл? Чётко определить невозможно. Может быть, они ищут новых союзников, потенциальных предателей или людей, готовых рискнуть ради денег и власти. Возможно, это простая иллюзия роскоши — маскировка для тех, кто считает себя хозяином мира, хотя на самом деле всё держится на лжи и страхе. Наташа скользнула взглядом по комнате, отмечая людей, которых знала по слухам, и тех, чьи лица казались знакомыми из темных уголков её памяти. В каждом взгляде читалась осторожность, скрытая агрессия, терпение, выверенное на годы выживания в теневой игре. Она чувствовала себя одновременно гостем и мишенью — граница между ними исчезала с каждым мгновением. Спасибо, Земо. Не только за досье на её потенциального будущего убийцу, но и за приглашение в этот тщательно выстроенный театр.  — Не кажется ли вам странным, что все вокруг — в дорогих костюмах и масках, а вы словно пришли к себе домой? — произнёс мужчина, скользя взглядом по её фигуре, с лёгкой, почти незаметной насмешкой в голосе. Из-под рукава его пиджака выглядывала металлическая ладонь — она задержала взгляд на этом. Перчатка? Протез? Лёгкий блеск металла говорил о том, что скрывать тут уже нечего, а значит — уметь с этим работать придётся. Наташа отметила себе про себя: позже придётся наведаться к нему, изучить детали. — Не вижу смысла прятаться, — ответила она ровно, словно это был не вопрос, а констатация факта. Он сделал шаг ближе, и Наташа ощутила холод металла, когда он схватил её за локоть. Теперь сомнений не осталось — это был протез. Она сдержанно скользнула взглядом по его фигуре, оценивая вес, длину и возможные ограничения движения. Каждая деталь здесь могла стать оружием, каждая мелочь — подсказкой о его характере и возможных намерениях. — Госпожа Максимофф не терпит нарушения правил, — прошептал он, почти так, будто боялся, что слишком громкий звук может потревожить воздух вокруг. — «Госпожа»? — переспросила Наташа шёпотом, но с явной насмешкой, позволяя голосу скользнуть между иронией и вызовом. — Вам стоит переодеться, если не хотите, чтобы вас выставили за дверь, — продолжил он, слегка наклоняясь, как будто его слова — не угроза, а предостережение, требующее внимания. Наташа едва сдержала улыбку. Слова мужчины могли быть важны, да, но после того как он назвал Ванду «госпожой», воспринимать его всерьёз ей не хотелось. И всё же странное чувство любопытства закралось в её разум: почему именно Ванда удостоилась такого титула, и что это значит для того, что будет дальше? — Баки, — произнесла Ванда, голосом, который вмещал в себя одновременно предупреждение и спокойную уверенность. Мужчина, или «Баки» — имя, которое Наташа едва могла воспринять всерьёз, словно родительская фантазия пересеклась с реальностью — отпустил её руку и сделал два шагa назад, слегка наклонив голову в знак уважения или привычного ритуала. Ванда же шагнула к Наташе с мягкой, почти ледяной улыбкой. Её движения были плавными, выверенными, а взгляд — таким, что казалось, он считывает всё, что ты думаешь, ещё до того как мысли обретают форму. Если бы не ночи, которые Наташа провела вспоминая её голос, она бы едва узнала её сейчас. — Ты не соблюдаешь дресс-код, — сказала Ванда ровно, без капли раздражения или разочарования.  В её голосе не было грусти, только тихая точность. Слова висели в воздухе, как незримое одеяло правил, которые, казалось, никого особенно не тревожили. — Я не собираюсь участвовать в вашем «чудном» маскараде. Я пришла сюда искать Дрейкова, — ответила Наташа, сжимая кулаки, но не поднимая голоса. — Тебе не стоит так открыто заявлять о причине своего присутствия, — сказала Ванда тихо, но с ледяной точностью в голосе. — Ты ведь не хочешь, чтобы главным событием вечера стала поимка детектива? Наташа лишь тихо цокнула языком, не спеша опуская взгляд на свои руки, сжатые в лёгкий кулак. — Не ты ли пригласила этого детектива? — её голос был раздражённым, почти прерывистым, но не терял остроты. Ванда слегка наклонила голову, будто оценивая Наташу не как угрозу, а как эксперимент.  — Я пригласила человека, чья жизнь мне безразлична, чтобы он пришёл с командой, а не в одиночку. Ты правда думаешь, что справишься с целой организацией сама? Наташа почувствовала, как по спине пробежал холодный импульс раздражения. Сотни людей она уже убрала с пути, посадила тех, кто думал, что он вне её досягаемости. Дрейков? Да она справится с ним с закрытыми глазами. Но Ванда, похоже, не осознавала этого — или намеренно проверяла. — Нет, не справишься, — сказала Ванда внезапно, ровно, почти как факт, который не обсуждается. Наташа замерла. Было ли это прямым ответом на её слова или на её мысли, которые она не произнесла вслух? Пока что она не могла понять. — Баки позаботится о том, чтобы твоя одежда и маска соответствовали мероприятию, — сказала Ванда, её голос был ровным, почти ласковым, но за ним скрывалась стальная строгость. — И тебе не стоит слишком открыто высовываться, а тем более нападать на кого-либо. Понятно? Наташа сжала челюсти, сквозь стиснутые зубы едва слышно выдавила:  — Да. Ванда слегка наклонила голову, будто не удовлетворилась ответом, словно проверяя не слова, а саму готовность Наташи слушать.  — Я не расслышала тебя. — Да, понятно, — повторила Наташа чуть громче, ощущая, как напряжение между ними становится почти ощутимым, как тонкая нить, натянутая до предела. Ванда улыбнулась — лёгкая, почти невинная, но с оттенком предостережения улыбка. 

***

— В чем смысл собирать всех в одном здании, если она знает, что они собираются её убить? — спрашивает Наташа, уже переодевшись, пытаясь натянуть на себя нелепую маску, которая кажется ей символом какого-то фарса. Баки молча протягивает ей парик, и на мгновение его взгляд задерживается на её лице, будто оценивая её внешность. — Нет, — буркнула Наташа, прерывая молчание. — Боюсь, ваши волосы слишком выделяются. С таким цветом вас легко узнать среди гостей, — сказал Баки ровным голосом, почти без эмоций, но с той холодной точностью, что всегда вызывала у Наташи внутренний зуд. — Все уже видели меня, — хмыкнула Наташа, но её голос звучал скорее как рикошет, не доходя до того, чтобы убедить кого-либо. — Видели только люди, работающие на госпожу Максимофф, — поправляет он, и это слово словно застряло в воздухе между ними. Наташа сжимает челюсти, её пальцы сжимаются вокруг парика. Внутри снова подшучивает над тем, что Баки так почтительно называет Ванду «госпожой». Ей казалось, что этот титул давал Ванде некий скрытый вес, который Наташа привыкла игнорировать, но сейчас он остро царапал её внимание. Она медленно провела пальцами по прядям парика, оценивая, насколько это изменит её образ. Маска — всего лишь аксессуар, думает она, инструмент, который должен скрывать её истинное лицо. — Они не собираются её убивать, — неожиданно произнёс Баки, и голос его был ровным, почти холодным, — На самом деле некоторые верят, что именно вы та, кто может это сделать. В основном это славянский народ, который наслышан о пророчестве. Наташа чуть растерянно надела парик, почти с разинутым ртом, не скрывая лёгкой иронии. Какая нелепость, думала она. Слепая вера в пророчество, в сказки, которые… Снились ей? — Про статую женщины? — выдавила она, медленно склоняя голову, словно проверяя, не пытается ли Баки подшутить над ней. Он кивнул, не произнеся ни слова больше, но этого было достаточно. В сознании Наташи сразу всплыли обрывки сна: холодный камень, алые розы, шипы, переплетённые вокруг фигуры, которая будто следила за ней даже сквозь время. В памяти они были смутными, расплывчатыми, но оставляли ощущение неизбежности — будто предсказание начинало подталкивать события к тому, что должно было случиться. И при этом эти люди полностью уверены, что она — инструмент их судьбы, что её руки должны решить исход их странного предсказания. Наташа едва заметно сжала челюсти. Она не любила, когда другие решали её роль за неё. Но одновременно её кровь слегка оживилась: быть той, кого считают «выбранной», значит, что в её руках остаётся контроль. Контроль, который она всегда умела удерживать — даже когда все вокруг слепо верили в мифы. — Давно ты работаешь на неё? — спрашивает Наташа, не отводя глаз, изучая каждую линию лица Баки, каждое движение его пальцев. Он слегка кивает, будто взвешивая, сколько сказать. — Я бывший военный, — говорит он ровным, но чуть хриплым голосом, с лёгкой горечью, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Сама Соковия, честно говоря, не имела особого значения на карте мира, но оказалась между более крупными державами. Когда немецкая организация внедрилась в столицу под предлогом помощи, США воспользовались ситуацией и устроили бомбардировку. Он замолкает, взгляд устремлён куда-то вдаль, будто через прозрачное стекло воспоминаний, сквозь дым и развалины. — Мне приходилось работать и с американцами, и с немцами, — продолжает он, — Но не по собственному желанию. Служил тем, кто казался сильнее, влиятельнее… Так что, возможно, восстановить Соковию теперь — это попытка искупить чувство вины за то, что когда-то работал на неправильных людей. Наташа слушала, не отводя взгляда, оценивая каждую паузу, каждую тень сожаления на его лице. Честно говоря, такого развернутого ответа она явно не ожидала. В нём была не только история войны, но и тихая, почти болезненная твердость человека, который видел, чем оборачивается преданность чужим амбициям. Но Наташа никак не могла уловить связь. Каким образом бомбардировка Соковии, годы войны, разрушенные города, дома, стертые с лица земли, и тысячи сломанных судеб вдруг привели к тому, что Ванда Максимофф стоит во главе одной из самых опасных и влиятельных преступных организаций Нью-Йорка… а может быть, и всей страны? В её сознании это не складывалось в цельную картину: от звука сирен и грохота обрушивающихся зданий — к блеску маскарадных залов, подчинённых голосу одной женщины. 

***

Это было, пожалуй, официально самое глупое и скучное мероприятие, на каком ей когда-либо доводилось бывать. Бессмысленное, затянутое, насквозь пропитанное претенциозностью. Наташа ходила из угла в угол, словно тень, беря любой бокал, что оказывался в её поле зрения. Ей всё равно, что наливали — шампанское, сухое вино, крепче… жидкость была лишь поводом держать руки занятыми. Она слушала. Врезавшиеся в воздух слова звучали на десятке языков — немецкий, французский, итальянский, редкий акцент балканских говоров. К счастью, она знала их все: слух выхватывал обрывки переговоров, фразы о сделках, угрозы, обещания. Но лица — лица стирались из памяти. Бессмысленные маски, одинаковые улыбки. Как будто она стояла среди марионеток, а за ниточки дёргала чья-то невидимая рука. — Хватит метаться, — тихо, но властно произнесла Ванда, поймав её взгляд как капканом, именно в тот момент, когда Наташа шла следом за Дрейковым. — Хорошо, — без особого сопротивления ответила Наташа и остановилась. В следующее мгновение Ванда приблизилась слишком близко. Её рука легла на талию, чужая ладонь ощущалась через тонкую ткань, тёплая и слишком уверенная. А потом — нос, коснувшийся её шеи, дыхание, которое не имело права быть таким спокойным. И Наташа не отстранилась. Не возникала. Просто стояла, позволяя этому странному жесту случиться. В её голове было больше вопросов, чем ответов. Ванда… она даже не в её вкусе. Слишком спокойная, слишком тихая для той, кто держит в руках целый город. — Если убьёшь его при всех и без причины, — шепчет Ванда, её губы почти касаются уха Наташи, — Наживёшь себе врагов, которых не переживёшь. Наташа едва заметно сжимает кулаки, взгляд её всё ещё прикован к Дрейкову, но голос выходит холодным, сухим: — И что ты предлагаешь? — Я уже говорила, — продолжает она медленно, будто каждое слово имеет вес, — Я пригласила сюда человека, чья жизнь мне безразлична, чтобы он пришёл не один, а с командой. Чтобы на случай крови её проливали другие. Но я не ожидала, что появишься именно ты. И уж точно не одна. Она склоняется ближе, медленно проводя носом по её шее, будто вдыхает её запах. Улыбка на губах Ванды едва заметна, как у кошки, что играет с мышью. — Ты не можешь умереть, Наташа. Это противоречит пророчеству. Тишина между ними становится гуще музыки и шёпотов в зале. Наташа едва слышно цокает языком, словно пытаясь сбить эту вязкую атмосферу. Снова это проклятое пророчество. Ей смешно. Ей тошно. Неужели Ванда — Ванда! — настолько глупа, чтобы верить в древнюю басню, в сон, в видение? Или… наоборот. Настолько умна, что превращает миф в оружие, в оправдание собственных планов. И всё же вкрадчивый холод пробегает по её позвоночнику: Ванда говорит так, будто не боится умереть от её руки. Будто ждёт этого. Будто желает. — Не желаю, — говорит Ванда тихо, почти равнодушно, но в голосе есть сталь. — Пророчество лжёт. Наташа хмурится, но не успевает возразить: ногти Ванды мягко, но ощутимо врезаются в её талию, будто проверяют, насколько глубоко можно зайти, прежде чем она оттолкнёт. Голова кружится, и Наташа с досадой понимает, что виной не только напряжение вечера. Сладкий запах её духов обволакивает, заполняет лёгкие, просачивается в кровь и кажется почти ядом — медленным, томным, от которого не хочется спасаться. — Люди любят сказки, — продолжает Ванда, чуть наклоняясь ближе, её дыхание касается кожи Наташи. — Верят, что чистое зло может одолеть только любовь. Но, — её зубы режут мягко, — Любви к тебе я не испытываю. Зачем мне этот миф? Гораздо полезнее верить, что славный детектив встанет на мою сторону. Что она поймёт, где её сила, и поможет мне. А тогда… — пауза, почти шёпот, — Я помогу ей. Наташа сжимает челюсти, но тело предательски не слушается. Этот запах, этот голос, этот яд — они делают её уязвимой. И всё же она не отстраняется, не вырывается. Напротив: ей мучительно хочется, чтобы Ванда не убирала руки. И потому её следующий вопрос звучит слишком тихо, слишком зависимо: — Каков твой план?

***

24 сентября. — Нат! — окликает её знакомый голос, раздражающе бодрый. — Наташа, не спи на рабочем месте! Она вскидывает голову слишком резко, от этого кружится в глазах, локоть задевает бумажную чашку, и холодный кофе растекается по столу тёмным пятном. Отлично. Ещё одно напоминание, что сон — это роскошь, а не право. Перед ней, конечно, смеётся Клинт. Смеётся так, словно сам он когда-либо был безупречен, словно его руки никогда не дрожали после бессонных ночей и виски. Какой же он всё-таки придурок. И что её дьявол дёрнул согласиться на эту работу, где каждый день приходится видеть его лицо? — Это всё воздействие Максимофф на тебя? — продолжает он, склонившись ближе и ткнув пальцем в её экран. — Я думал, она хотя бы выглядит посимпатичнее. Наташа прищуривается, цепляясь за сарказм, чтобы не выдать раздражения. На мониторе — её неудачная попытка обрисовать лицо Дрейкова. Схематичные линии, слишком жёсткий овал, блеклые глаза. Она знает, что рисует отвратительно; её оружие — факты, досье, записи с камер. Художник из неё тот ещё. Она откидывается на спинку стула, скрестив руки. — Если ты считаешь это портретом Максимофф, — бросает Наташа сухо, — Значит, твоя фантазия умерла задолго до твоей совести. Клинт лишь ухмыляется, довольный, что снова вывел её на реплику. — Нужна помощь? — с ленивой ухмылкой спрашивает Клинт, опершись локтем на её стол и заглядывая в монитор. Вопрос, который Наташа могла бы ожидать от него, но точно не сейчас, когда глаза саднят от бессонницы, а курсор на экране упорно выводит уродливое подобие человеческого лица. — А ты можешь помочь? — бросает она, не поворачивая головы, но пальцы нервно стучат по клавишам. — Ну, фоторобот я составляю получше тебя, — отвечает Клинт с наглой самоуверенностью, чуть наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть её кривую попытку изобразить Дрейкова. Его голос звучит так же легко, как всегда — но именно эта лёгкость бесит её больше всего.

***

Пару часов кропотливой работы, бесконечные чашки чёрного кофе, миллионы раздражающих вопросов от Клинта и её отрывистые ответы, которые больше напоминали рычание, чем речь. Глаза резало, в висках стучало, но доска наконец приобрела законченность. Фотографии, фрагменты отчётов, распечатки, стрелки маркера, соединяющие лица и имена — всё встало на свои места. Благо, Клинт действительно умел составлять фотороботы. Хоть в чём-то его бесполезное присутствие приносило результат. Но сейчас он был не тем привычным Клинтом, с его ухмылками и колкими шуточками. Лёгкость исчезла; в чертах застыла серьёзность, редкая для него и потому заметная. Он устроился на краю стола, согнувшись вперёд, локти упёрты в колени, пальцы сомкнуты у губ. Поза — сдержанная, почти молитвенная, но в глазах читалось не покаяние, а холодный расчёт. Он смотрел на доску, словно пытался сложить из обрывков чужих жизней единую картину, и, похоже, впервые действительно вникал в то, что они собрали. Наташа устроилась в кресле напротив доски, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, словно пытаясь найти удобное положение для мыслей, которые никак не желали уложиться в порядок. Она крутила стул, слегка наклоняясь назад, потом снова вперёд, руки опирались на подлокотники, пальцы нервно сжимали ткань, будто каждая мелочь могла выдать её состояние. Казалось, она ищет отвлечение от напряжения или прячется за видимостью лёгкой небрежности. Но в какой бы точке ни останавливался стул, куда бы не уводило её тело, взгляд неизменно возвращался к центру доски. К Ванде.  — Можно подытожить? — спросил Клинт, не поднимая головы, словно проверял работу часов — тихо и без спешки. Наташа кивнула, коротко, почти механически. Пальцы её постукивали по подлокотнику стула в нервный такт. — Итак, — продолжил он, растягивая слова, как чтобы дать ей возможность опровергнуть, — Ты берёшь на себя работу с преступными организациями: устраиваешь контакт с нужными людьми, пользуешься их связями, чтобы расчистить себе дорогу, и параллельно следишь, чтобы те же люди оказались за решёткой.  Наташа перестала вертеться в кресле и медленно вдохнула, позволяя лёгким наполняться густым, горьким ароматом кофе, который висел в комнате, как дым. На мгновение она прикрыла глаза, будто пыталась собрать воедино мысли, размотать клубок усталости и напряжения, но тень Ванды на доске снова притянула взгляд, не давая полностью расслабиться. — Да, — сказала Наташа коротко. Голос ровный, как нож по металлу. — Всё верно. Он сделал паузу, будто впервые всерьёз осознав масштаб того, чем она занимается, искоса посмотрел на доску, на её скрещённые пальцы, потом на саму Наташу — и скривился, как тот, кто только что услышал неприятную шутку. — Ты… убиваешь преступников? — выплюнул он, слово выпало из него легко, почти детски, но в тоне зазвенела попытка понять. Ах, Клинт. Милый, наивный Клинт. Он ещё не ведает, какой ценой достаётся каждая мелочь в этой работе, когда каждый шаг — баланс на лезвии между законом и личными правилами выживания. Он не знает, как тонки границы между выбором и необходимостью. Наташа не сразу ответила. Её рот сжал ткань чашки, но она опустила её, не позволяя кофе выдать дрожь в руке. В комнате повисла плотная пауза — звук мокрых листьев за окном казался громче пустых слов. — Ликвидирую при задержании, — сказала она ровно, будто перечисляла пункты в протоколе. Голос был хладен, без оправданий, как абзац в контракте: коротко, ясно, без лишних эмоций. — И многих ты ликвидировала?  Сотни. Может тысячи — Наташа уже давно перестала вести точный счёт; цифры теряли значение в той же мере, в какой терялась ответственность у тех, кого она закрывала. Формально её должность — детектив по организованной преступности: бумажки, ордера, отчёты. На практике границы стерты. В её мире «работать против закона» — не про анархию, а про выбор методов, когда официальные механизмы не успевают или куплены. Человек, который систематически убивает других — остаётся преступником, независимо от вывески. Её задача — делать так, чтобы таких людей либо посадили, либо они перестали дышать и больше не причиняли вреда. Иногда «посадить» и «ликвидировать» — это один и тот же пункт в её списке приоритетов; иногда — разница между отчётом и выживанием. Она переводит взгляд на Клинта — на его легкую гримасу, на те самые глаза, которые не привыкли смотреть в сущность вещей. Сложно объяснить этому человеку цену каждого решения, цену каждой ночи, когда приходится выбирать между бумажной чистотой и реальным исходом. — Пару десятков, вероятно, — отвечает она наконец, голос ровный, чуть сухой. Клинт минуту молча всматривался в неё — сначала в его взгляде мелькнула настоящая удивлённость, будто он ожидал услышать что-то куда более «правильное». Потом выражение на лице как будто сдало позиции: удивление смягчилось в смирение, привычное для людей, которые привыкли к чужим странным объяснениям. — Есть ли вероятность того, что тебя посадят за те методы, которыми ты выполняешь свою работу? — спрашивает Клинт. Его голос звучит спокойно, почти лениво, но в этой лёгкости угадывается настоящая проверка. Наташа откидывается на спинку стула и делает несколько оборотов вокруг своей оси, как будто простое движение помогает ей собраться с мыслями. Она смотрит на доску, на лица, на ниточки, соединяющие одно имя с другим, и обдумывает: кому поверят? Детективу с безупречной легендой или преступникам, которые привыкли лгать, чтобы спасти собственную шкуру? Или, может быть, бывшему военному, про которого при желании можно сочинить любую историю — и она будет выглядеть убедительно. — Только если ты, придурок, решишь разболтать кому-то, — наконец произносит она с ледяной усмешкой, — И то не факт, что тебе поверят. Клинт ухмыльнулся — лёгкая искорка азарта в уголках глаз, спрятанная за его привычной маской беззаботности. Он положил ладони на колени и наклонился чуть вперёд, словно собирался вытянуть из тишины ещё один секрет. — И Максимофф тоже? — спросил он спокойно, как будто произносил имя в случайном порядке. — В твоём списке? Наташа дернулась, резко отводя взгляд от доски. Она смотрела куда угодно — в окно на мокрый асфальт, на тёмную полку с папками, на пятно света от лампы — только не на фото Ванды. Придурок подловил её — Причём тут она? — коротко спросила Наташа, тон ровный, но в нём проскользнуло раздражение. Клинт пожал плечами, будто признавая, что вопрос на поверхности слишком очевиден. Его голос был мягок, но в словах чувствовалось деловитое любопытство. — Слушай, присмотрись сама, — сказал Клинт, голос мягкий, но внимательный. — В её деле нет ни одной из привычных меток: она не убивает по заказу, не торгует оружием, не перевозит запрещённое. В официальных сводках — чистый лист. И всё же нитки тянутся к ней. Скажи мне, зачем ей здесь быть, если она не преступник? Наташа стиснула губы. В голове её уже сложилась цепочка — не отвечать прямо, держать паузу, позволить Клинту выпадать в догадках. План нельзя было озвучивать вслух, не здесь и не сейчас. Мысль шла чётко: если Ванда просто ищет союзников, если ей на город наплевать — она удобный инструмент. Если же сотрудничает с теми, у кого кровь на руках, значит она соучастница, даже если руки чисты. В любом случае — через неё можно вытащить остальных: сделать её центром, подтянуть за ниточки и заставить запутанных выйти на свет. — Нет, она не из преступников, — ответила Наташа, голос тёплый и расчётливый одновременно. — Ванда знает людей — не тех, кто стреляет и считает деньги, а тех, кто тянет нитки: связных, курьеров, тех, кто держит двери открытыми. Если мы научимся двигаться по её связям, она станет нашим лоцманом: через неё мы доберёмся до глав и заставим систему сделать своё — тех, кого нужно — посадят. Понимаешь? Клинт хмыкнул, улыбка слегка остыла в глазах. — Значит, используешь её как приманку? — спросил он, и в голосе слышалась смесь одобрения и опаски. Она ничего не сказала. Пальцы сильнее сжали подлокотник, кожа побелела на костяшках. Взгляд на мгновение потерял ту осторожную холодность, которую она обычно держала при себе: стал чище, уязвимее, словно открывал что-то глубоко спрятанное. Но уже через секунду эта прозрачность исчезла, уступив место прежней маске — сдержанной и недосягаемой. — Если нужно — использую, — произнесла Наташа тихо, так, чтобы это было больше обещанием себе, чем кому‑то ещё. — Всё ради результата. Клинт улыбается своей дурашливой, нарочито беззаботной улыбкой и кивает, будто только что одобрил чужую игру, правила которой сам не понимает. Соскальзывает со стола — дерево скрипит в знак протеста — и идёт к выходу. Кажется, у него врождённая тяга садиться туда, куда не положено: на столы, на подоконники, на край чужого терпения. И всякий раз он будто проверяет — сколько ещё она выдержит, прежде чем сорвётся. — Знаешь… — бросает он на ходу, не оборачиваясь, — Лицо у тебя каменное. Но руки всё выдают. И, не дождавшись ответа, просто выходит, оставляя Наташу в тишине. А вместе с тишиной — в той пустоте, где его замечание звучит громче любых слов. Неужели понял? Или просто бросил реплику наугад, надеясь, что она дрогнет?