Трещены в стекле.

Шестнадцатилетний Хан Джисон был юношей, чья внешность казалась слепком с хрупкой фарфоровой статуэтки. Его волосы, цвета горького шоколада, мягкими прядями падали на лоб, обрамляя лицо с нежными, почти девичьими чертами. В больших, выразительных глазах, казавшихся бездонными в полумраке его комнаты, таилась тихая, глубокая дума. Он был замкнут и молчалив, словно все шестнадцать лет жизни провел не в шумном Сеуле, а в убежище собственных мыслей. Его семья была скорее строгой, чем доброй, особенно мать — женщина с непроницаемым лицом, которой едва исполнился тридцать один год. Отчим, Бан Кристофер Чан, мужчина двадцати восьми лет с осанкой танцора и резкими, но удивительно гармоничными чертами лица, в доме появлялся редко, его работа и характер оставались для Джисона загадкой, размытым пятном на периферии его мира. В тот день, вернувшись из школы, Джисон поднялся на второй этаж, в свою обитель. Его комната, бывший чердак, преобразованный в жилое пространство с панорамным окном, впускавшим внутрь все небо, была его крепостью. Она была скромна, но до краев наполнена уютом. У стены стояла одноместная кровать, застеленная мягким пледом, рядом на подставке молчаливые стражники замерли гитара и электрогитара. Рабочий стол, идеально чистый, с мощным компьютером, дышал порядком. Рядом с монитором алели в кашпо комнатные цветы, а неподалеку притаился вход в небольшую гардеробную. Но главным украшением комнаты были обитатели кровати: три плюшевых свидетеля его жизни. Большой, потрепанный временем медведь, словно хранитель детства; маленький заяц, ровесник многих тайн; и новенькая, еще пахнущая свежестью фабрики, квокка — подарок от его парня, ведь Джисон испытывал к этим улыбающимся зверькам нежную привязанность. Рядом с игрушками, свернувшись калачиком, посапывал котенок — белый комочек с угольно-черными пятнами, подобранный на улице совсем крошкой. Джисон назвал его Бам, что означало «Ночь», и уже месяц тот избирал для сна исключительно его подушку. Словно на автомате, юноша опустился на край кровати, разбудив тишину скрипом пружин. Из-под подушки он извлек кожаную тетрадь — свой личный дневник. Пальцы сами нашли нужную страницу, испещренную аккуратным почерком. Он взял ручку, и слова, с трудом пробивавшиеся сквозь толщу пережитых эмоций, легли на бумагу. «Сегодня… что-то изменилось. Что-то перевернулось внутри, заставив мир заиграть новыми красками. У нас с Хёнджином была… первая близость. Он был так нежен, так бережно ко мне прикасался, словно я хрустальный. Когда у меня не вышло… когда я не справился, он не рассердился. Не было в его глазах ни раздражения, ни упрека. Только теплое, всепонимающее спокойствие. В его объятиях я чувствовал себя не неумелым подростком, а… единственным и желанным. Я люблю его. Кажется, до самого дна моей души». — Джисон, иди есть! — резкий голос матери, долетевший с первого этажа, прорезал тишину, словно лезвие. Юноша вздрогнул, поспешно захлопнул дневник и, прикрыв его краем пледа, спустился вниз. На кухне его ждала тарелка с дымящимся раменом и небольшой порцией пасты карбонара. Мать, с тряпкой в руках, лишь кивнула ему, разворачиваясь к лестнице. — Пыль сегодня вытираю, — бросила она на ходу и направилась наверх. Возвращаясь к уборке, женщина зашла в комнату сына. Ее цепкий взгляд сразу же выхватил непривычную деталь — уголок кожаной обложки, торчащий из-под пледа. Она на мгновение замерла, потом, с почти бессознательным движением, подошла к кровати. — Личный дневник? — ее губы искривила легкая усмешка. — Интересно… Тяжесть тетради в руках показалась ей значительной. Словно принимая судьбоносное решение, она открыла ее. Страницы, пахнущие чернилами и легкими духами, что она всегда запрещала сыну использовать, встретили ее ровными строчками. Она пробежала глазами по нескольким предыдущим записям, ища что-то, сама не зная что. «…Мы гуляли в парке, когда начался дождь. Не просто морось, а настоящий ливень, обрушившийся с неба с яростью. Хёнджин, смеясь, скинул с себя куртку и накрыл нас обоих. Мы бежали по мокрым дорожкам, и я чувствовал, как бьется его сердце так близко… Он привел меня к себе. Его квартира такая же огромная и немного пугающая, как и его статус — сына самого влиятельного человека Сеула. Но в тот момент она была просто нашим убежищем. Мы были мокрые до нитки, дрожали от холода, и он растер меня полотенцем, а потом… потом его губы прикоснулись к моей шее. Это был первый засос. Ощущение было странным — смесь легкой боли и невероятного тепла, разливающегося по всему телу. А после он вручил мне одну-единственную белую розу. «Не обращай внимания на их шепот, — сказал он, и его голос был тверд. — Одноклассники тебе просто завидуют. Завидуют, что ты рядом со мной». Я хотел ему верить…» Женщина с силой перевернула несколько страниц, бумага захрустела у нее в пальцах. Ее взгляд, холодный и острый, как лед, упал на последнюю, самую свежую запись. Ту самую, что он только что сделал. Она читала, и с каждым словом кровь отливала от ее лица, оставляя на скулах лишь два резких, ярких пятна румянца. Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжелым, давящим. Даже котенок Бам, почувствовав неладное, насторожил уши и беспокойно взмахнул хвостом. Она всегда говорила, открыто и жестко, за обеденным столом и в разговорах с подругами: «Геев не поддерживаю. Это против природы и против моих принципов». И вот теперь эти самые, ненавистные ею понятия, написанные рукой ее сына, смотрели на нее с pages его дневника. Ее сын. Ее тихий, послушный Джисон. Он был… этим. Словно стеклянный колпак, под которым она выстраивала его жизнь, разлетелся на тысячи осколков, исказивших все, что она считала правдой. Женщина вышла из комнаты сына, сжимая в руке кожаную обложку дневника, будто трофей или улику. Пальцы ее белели от напряжения. Она не просто унесла его — она изъяла, конфисковала частную собственность, переступив через невидимую черту, которую сама же когда-то провела, уча ребенка понятиям личных границ. Ее шаги по коридору были быстрыми и отрывистыми, пятки гулко стучали по паркету, нарушая вечернюю тишину дома. Она скрылась в своей спальне, и через мгновение послышался глухой звук захлопывающейся дверцы шкафа — тайник, где отныне будет томиться чужая исповедь. Вернувшись на кухню, она застала Джисона, доедавшего свою порцию. Он сидел, сгорбившись над тарелкой, и в его позе читалась усталость от долгого дня. Воздух был густ от запаха рамена и невысказанных слов. — Придет отец, мы с тобой поговорим, — бросила она ледяным тоном, не глядя на него, и вышла в зал, оставив за собой шлейф тяжелого, гнетущего предчувствия. Джисон замер с поднесенной ко рту палочкой. Лапша медленно сползла обратно в тарелку. Он ничего не понял, но сквозь непонимание в сердце прокрался холодный, цепкий страх. Причина гнева матери была скрыта в тумане, и от этой неизвестности становилось еще страшнее. Закончив есть механическими движениями, он, словно автомат, убрал за собой и, поддавшись внезапному порыву к очищению, направился в душевую. Просторная душевая, облицованная прохладным, отполированным до блеска мрамором, встретила его густым паром, запотевшими стенами и ощущением временного убежища. Он вспомнил слова Хёнджина, его заботливые наставления: «Ты слишком напрягал мышцы, солнышко. Прими дома теплый душ, чтобы не болело». Вода, горячая и почти обжигающая, хлестнула на него, смывая не только дневную грязь, но и желая снять внутреннее напряжение. За большим матовым окном душевой уже полностью воцарилась ночь, черная и непроглядная, а Джисон простоял под струями очень долго, будто надеясь, что они смогут смыть и тревогу, подтачивающую его изнутри. Он рассматривал свое отражение, смутное и расплывчатое в запотевшем стекле. Его тело, худощавое и изящное, с длинными линиями и хрупкими, почти девичьими запястььями, было испещрено отметинами. Фиолетовые и багровые засосы, словно тайные печати, украшали его бледную кожу на шее, ключицах, на внутренней стороне бедер. И они ему не были противны. Напротив, прикосновение к ним вызывало странную, щемящую нежность. Это были метки его любимого человека, доказательства его желания, его страсти. Он медленно водил по ним ладонями, чувствуя под пальцами легкую пульсацию, вспоминая каждое прикосновение. Смыв гель с тела, он снова нанес его, уже не с целью очищения, а как ритуал. Его руки скользили по своим ногам, торсу, грудной клетке, чуть массируя нежный, плоский живот, где еще сохранялся легкий мышечный дискомфорт. Ему нравилось это ощущение — заботы о себе, умащения собственного тела, которое кто-то другой нашел красивым и желанным. Это был тихий, интимный акт самопринятия в мраморной крепости, пока за дверью его реальный мир готовился рухнуть. Резкий, громкий звук открывающейся входной двери заставил его вздрогнуть и выключить воду. Сердце бешено заколотилось в груди, предчувствуя беду. Папа пришел. Хотя он никогда не называл его «папой». В его устах это обращение звучало бы фальшиво. Для него этот мужчина всегда был «Кристофер-сси» или просто Бан Кристофер — сдержанно и почтительно, как обращаются к старшему наставнику или строгому учителю. Завернувшись в мягкое, махровое полотенце, он натянул просторные, свободные шорты, спускавшиеся ниже колен, и широкий белый лонгслив из тонкого хлопка. Выбравшись из душевой, он предстал перед родителями, и в пространстве между черными шортами и теплыми носками, на его бледной коже, стали особенно заметны алые следы страсти. Он чувствовал на себе их тяжелые взгляды, будто физическую тяжесть. — А вот он, — прозвучал леденящий душу, строгий голос матери. Она стояла на кухне, опершись рукой о столешницу, ее поза была напряжена, как у хищницы, готовящейся к прыжку. В проеме коридора, не снимая пальто, застыл Кристофер. Он был облачен в дорогие, безупречно сидящие на нем вещи. Его брюки, сшитые из мягкой шерсти, имели элегантный, расширяющийся книзу крой, напоминающий брюки-клеш, что придавало его высокой и подтянутой фигуре еще более внушительный и стильный вид. Шелковая рубашка цвета слоновой кости, с пышными, собранными у манжета рукавами, была прикрыта длинным жилетом из той же ткани, что и брюки, который идеально облегал его узкую, почти женскую талию, подчеркивая аристократизм и безупречный вкус. Джисон инстинктивно сомкнул руки перед собой, бессознательно принимая защитную позу. Он все еще не понимал, в чем его вина, но его взгляд упал на знакомый кожистый переплет в руках матери, и все внутри него оборвалось, уступив место леденящему ужасу. — Кристофер! — голос женщины взвизгнул, срываясь на истерическую ноту. Она потрясала дневником, как оружием. — Ты просто полюбуйся! Твой сын в шестнадцать лет уже… ведет половую жизнь!! — она выкрикнула это слово с отвращением. — И еще… с парнями!! Как мне это понимать?! Она метнулась к Джисону, ее взгляд, полный ненависти и разочарования, скользнул по его ногам, задержался на открытых участках кожи, а затем, будто впервые заметив, впился в его шею. — Ты посмотри на него! На его ноги! И на… на шею! — она с отвращением сморщилась. — Фу! Он позор нашей семьи! Позор! Страх, обида и чувство чудовищной несправедливости подняли в Джисоне волну горького протеста. — Ты не имела права читать это! — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Это мое личное пространство! — Заткнись! — ее крик был подобен удару хлыста. Ее лицо исказила гримаса гнева. — Меня не интересуют твои оправдания! Ты… ты один из этих! Я не для того тебя воспитывала! Ты позоришь меня! Хан опустил голову, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам. Его не ругали за двойку или непослушание — его унижали и отчитывали за то, что он любит. За его самые сокровенные, искренние чувства к другому человеку. Это было похоже на публичную казнь, где палачом выступала его собственная мать. Кристофер все это время молчал. Он стоял, как неприступная скала, его лицо оставалось маской невозмутимости, лишь внимательные, глубокие глаза переводились с жены на сына, будто анализируя каждое слово, каждую эмоцию. Его молчание было оглушительным. И тогда в Джисоне что-то надломилось. Волна отчаяния и бессильной ярости, смешанная с унижением, вырвалась наружу. Сорвав с лица дорогие очки с тонкой титановой оправой, без которых мир превращался в размытое пятно, он с силой швырнул их в стену. Хрупкий пластик с сухим хрустом разлетелся на несколько частей. — Вот тебе! Все! — это был крик души, истеричный и полный боли. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и побежал вверх по лестнице, на ходу слыша, как мать кричит ему вслед: «Вернись сию же минуту! Я кому сказала!» Он ворвался в свою комнату, в свое единственное убежище, и захлопнул дверь, не запирая ее — сил уже не оставалось. Добравшись до кровати, он рухнул в самый темный ее угол, в нишу, куда не доставал свет от окна, и натянул на голову большой плед, создав себе кокон из ткани и тьмы. И тут же, словно почувствовав его отчаяние, маленький Бам пронырнул под край пледа и устроился у него на коленях, тычась влажным носом в его дрожащие ладони. И только тогда, в полной безопасности этого импровизированного укрытия, сквозь ткань пледа пропитались первые беззвучные, горькие слезы. Он плакал, а котенок, мурлыча, терся о его руки, пытаясь отогреть его разбитое сердце. --- На кухне. Повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом холодильника. Воздух был пропитан запахом недоеденной еды и ядовитыми испарениями только что отгремевшего скандала. Кристофер, наконец, снял пальто и аккуратно повесил его на спинку стула. Его движения были медленными и обдуманными. Он подошел к жене, которая, тяжело дыша, смотрела в окно в черную пустоту ночи. — Зачем ты взяла его дневник? — его голос прозвучал сухо, без единой ноты эмоций. Это был не упрек, а констатация факта, требующая рационального объяснения. Жена резко обернулась. Ее глаза блестели от непролитых слез гнева. — Тебя только это интересует?! — выдохнула она с презрением. — А то, что твой сын — гей, простите за выражение?! Мне нужно на улицу, срочно. Мне нужен воздух. Не дав ему ответить, она накинула первую попавшуюся куртку и, громко хлопнув входной дверью, исчезла в ночи. Кристофер еще мгновение постоял в центре кухни, его взгляд упал на осколки очков у стены. Он тихо, почти неслышно покачал головой, и в его обычно невозмутимых глазах мелькнула тень чего-то сложного — не гнева, не осуждения, а скорее усталой грусти. Затем он развернулся и медленно, не спеша, поднялся по лестнице на второй этаж. В прихожей он слышал лишь одно — прерывистое, сдавленное дыхание, доносящееся из-за двери его «сына». Сделав небольшую паузу, он подошел к двери и постучал в нее костяшками пальцев — сдержанно, но твердо. Стук прозвучал как приговор. Стук в дверь прозвучал для Джисона как удар грома, от которого сжалось все внутри. Он не ответил, затаив дыхание, словно надеясь, что отчим, не получив ответа, просто уйдет. Но в глубине души он понимал — это наивная, детская надежда. Глухое, давящее чувство стыда наполняло его с головой, жгучее и беспощадное. Было стыдно не за свою любовь к Хёнджину — это чувство было для него чистым и настоящим. Стыд возникал от того, что эти хрупкие, бережно хранимые тайны его сердца, его сокровенные переживания, были теперь выставлены на обозрение этому конкретному человеку. Кристофер был для него чужим, почти мифическим существом, тенью, живущей в том же доме, но в параллельной вселенной. Джисон специально скрывал всю свою личную жизнь, ограждал ее высоким, непроницаемым забором, и теперь этот забор был варварски снесен. Он не доверял им — ни матери, чья любовь была условной и попирающей все границы, ни этому молчаливому, всегда корректному мужчине, чьи истинные мысли были скрыты за маской безупречной вежливости. Он никогда не плакал при Кристофере, никогда не жаловался, не просил о помощи. Даже в тот ужасный день, когда острая, скручивающая боль в животе заставила его согнуться пополам на первом этаже, а матери не было дома — он и ей бы не сказал, — он просто сидел в гостиной, бледный и покрытый испариной, слушая, как из кабинета доносится ровный гул компьютера. Он не посмел постучать, не решился обнажить свою слабость. Доверия не было. Ни к кому. — Джисон, пожалуйста, позволь мне войти, — голос Кристофера, обычно такой ровный и безэмоциональный, прозвучал из-за двери неожиданно мягко, даже заботливо. В нем не было и тени гнева или осуждения, которые только что разрывали воздух на кухне. Эта нехарактерная интонация заставила Джисона на мгновение замереть. Возможно, это ловушка? Возможно, за этой мягкостью скрывается очередной удар? Но сил сопротивляться уже не оставалось. — Входите, — тихо, почти беззвучно выдохнул он, все еще не в силах перейти с этим человеком на «ты». Эта формальность была его последним щитом, символической дистанцией, которую он отчаянно пытался сохранить. Дверь открылась беззвучно, впуская в комнату высокую, строгую фигуру отчима. Кристофер вошел, осторожно прикрыв дверь за собой, но не наглухо, оставив щель — жест, полный неожиданного такта, будто давая понять, что Джисон в любой момент может прервать этот разговор. Его взгляд скользнул по комнате, по гитарам, по панорамному окну, за которым царила непроглядная ночь. Он медленно подошел к кровати и сел на самый ее край, сохраняя почтительную дистанцию, вторгаясь в личное пространство юноши минимально, с поразительной чуткостью. Он сидел молча, не начиная разговор, давая Джисону время собраться с мыслями, и его спокойное, хоть и непроницаемое присутствие, вдруг не казалось таким уж враждебным. Тишина в комнате повисла густая, напряженная, будто наполненная невысказанными словами. Джисон, все еще укрытый пледом, чувствовал, как под ним ворочается Бам, и сжимал в руках плюшевую квокку — молчаливого заложника его тревог. Наконец, он набрался смелости, чтобы задать самый главный, самый страшный вопрос. Он резко сглотнул слезы, вытирая лицо рукавом лонгслива, стараясь, чтобы голос звучал твердо, без предательской дрожи. — Вы будете меня ругать за то, что я люблю парня?.. — его голос все же сорвался на полуслове, выдавая всю глубину отчаяния и страха. Кристофер не ответил сразу. Он внимательно смотрел на юношу, и в его обычно холодных, аналитических глазах, казалось, мелькнуло что-то теплое, почти отеческое. — Что за глупости ты говоришь? — его голос по-прежнему звучал мягко, как тихая, умиротворяющая мелодия после какофонии криков. — Зачем мне ругать тебя за то, что ты любишь парня? Джисон замер, не веря своим ушам. Он приготовился к гневной тираде, к осуждению, к новым обвинениям, но не к этому… принятию. — Если у вас с этим молодым человеком есть настоящие чувства друг к другу, взаимное доверие и, что самое главное, все происходит по обоюдному и осознанному согласию, — Кристофер делал акцент на каждом слове, будто вбивая в сознание юноши простую, но такую важную истину, — то я совершенно не против этого. Более того, я уважаю твой выбор. Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в самое сердце, растопить ледяную скорлупу страха. — Но если, конечно, это не секрет… сколько лет твоему молодому человеку? — спросил он, и в его интонации не было допроса, лишь спокойная, взвешенная любознательность. — А после я перейду к главному, о чем хотел с тобой поговорить. Эта фраза, сказанная так спокойно и обстоятельно, внушала странное доверие. Впервые за долгое время Джисон почувствовал, что его не осуждают, а пытаются понять. Что его не видят исчадием ада или «позором семьи», а просто человеком, который влюбился. — Правда?.. — это был сдавленный, полный надежды шепот. Джисон медленно, будто боясь спугнуть этот хрупкий миг, высунул голову из-под пледа. Его глаза, красные от слез, смотрели на Кристофера с немым вопросом. Он инстинктивно прижал к груди игрушку-квокку, подарок Хёнджина, а котенок Бам, почувствовав движение, устроился у него на коленях поудобнее, продолжая громко мурлыкать. — Ему… — Джисон замолчал, снова на минуту уходя в себя, боясь реакции. — Двадцать один… он из двенадцатого класса… Он произнес это быстро, почти проглатывая слова, готовый к тому, что эта разница в возрасте вызовет новую волну негодования. Пять лет разницы в шестнадцать — это целая пропасть, о которую, как он знал, многие спотыкались. Он сжал пальцы на мягком мехе квокки, ожидая, что сейчас спокойный тон Кристофера сменится на строгий и осуждающий. Услышав возраст, Кристофер не нахмурился, не изменился в лице. Напротив, уголки его губ дрогнули в едва заметной, но искренней улыбке. Она не была снисходительной или насмешливой; в ней читалось понимание и легкая ностальгическая грусть, будто он вспомнил что-то свое, давно ушедшее. — Двадцать один... Вполне сознательный возраст, — произнес он мягко, его голос был похож на теплый бархат. — В этом уже есть определенная зрелость, ответственность. Мне куда спокойнее от мысли, что твой избранник — не сверстник-подросток, готовый на необдуманные поступки под влиянием эмоций, а молодой человек, который, я надеюсь, способен нести ответственность за свои действия и, что важнее, за тебя. Джисон, ожидавший чего угодно, но только не этого, почувствовал, как камень спадает с души. Он даже выпрямил спину, откинув с плеч тяжелый плед, будто сбрасывая часть давившего на него груза. Его пальцы, все еще сжимавшие игрушку, немного расслабились. — Он хороший... Честно... — тихо, но уже с большей уверенностью проговорил он, впервые за весь вечер глядя Кристоферу прямо в лицо, а не в одежду или в пол. — Он не заставляет меня насильно что-то делать... Он заботится о моем комфорте... Последнюю фразу он произнес почти шепотом, но в тишине комнаты она прозвучала на удивление четко. Он говорил правду, потому что этот человек, этот всегда далекий отчим, реагировал не так, как все. Он слушал. И это робкое доверие, пробивавшееся сквозь толщу страха и стыда, было самым ценным, что произошло за этот вечер. Кристофер кивнул, его внимательный, аналитический взгляд не отпускал Джисона, но теперь в нем читалось не осуждение, а глубокая заинтересованность. — О комфорте? — переспросил он тактично, давая понять, что улавливает важность этого слова. — Расскажешь об этом моменте подробнее? Если не хочешь — можешь не говорить, я сразу перейду к другой теме. Он специально оставил ему пространство для маневра, право выбора. Он не давил, не требовал, не настаивал. Это был не допрос, а предложение поделиться, если есть желание. Джисон сглотнул, его пальцы снова забегали по мягкому ворсу квокки, выискивая несуществующие соринки. Говорить об этом было невероятно стыдно, неловко, это было похоже на публичное обнажение души. Но желание быть понятым, донести, что его отношения — это не нечто грязное и постыдное, а нечто, где о нем действительно заботятся, пересилило смущение. — Сегодня например... — начал он, запинаясь, и слова выходили отрывистыми, обрывочными. — Когда мы... выбирали позу... он предложил лечь мне на живот... Мне было не очень... не комфортно, но я не сказал об этом... Сказал, что все удобно... Он замолчал, чувствуя, как горит его лицо. Он не смотрел на Кристофера, уставившись в колени, где мурлыкал Бам. — Но Хёнджин... он заметил. Всегда замечает. И спросил: "Милый... если тебе некомфортно, почему ты не говоришь? Уже не первый раз ты скрываешь дискомфорт... Мне важно, чтобы тебе было хорошо, чтобы тебе было комфортно..." Джисон повторил эти слова почти дословно, и в его голосе послышались первые, едва уловимые нотки чего-то теплого, защищенного, что он ощущал рядом с любимым. Это был контраст с ледяным ужасом, который он испытывал час назад на кухне. Кристофер слушал, не перебивая, его лицо оставалось спокойным и серьезным. Когда Джисон закончил, в комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была не давящей, а задумчивой. — У тебя прекрасный партнер, Джисон, — наконец произнес Кристофер, и его голос прозвучал с неподдельной, глубокой искренностью. — Цени это. Умение слушать и замечать малейшие нюансы твоего состояния — это признак не просто влюбленности, а настоящей заботы и уважения. Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое сердце, и его выражение лица стало более суровым, но не по отношению к юноше. — А теперь о том, что произошло сегодня. То, что сделала твоя мать... — он четко обозначил субъект действия, — Взять без спроса твой личный дневник, прочесть его и начать унижать тебя при, в твоем случае, постороннем человеке, — это неправильно. Это очень низко и недостойно с ее стороны. Будь на моем месте кто-то другой, менее понимающий, тебя могли ждать куда более суровые последствия. Кристофер обвел взглядом комнату — его гитары, его игрушки, его убежище — и его взгляд вновь вернулся к Джисону, твердый и ясный. — Но поверь мне. Я совершенно не имею ничего против твоих, — он намеренно сделал акцент на этом слове, подчеркивая принадлежность выбора, — отношений, и того факта, что они с парнем. Это твой личный, осознанный выбор, и я уважаю его. И то, что ты в таком возрасте начал половую жизнь, я тоже не осуждаю. Тебе хочется познавать что-то новое, узнавать свое тело, это естественно — гормоны, доверие к партнеру... Тут он замолчал, и Джисон, успевший уже расслабиться, инстинктивно сжался снова, впиваясь пальцами в плед. В воздухе повисло это «но». Он боялся его, ожидая подвоха, скрытого условия, которое все испортит. — Но... — Кристофер выдохнул, и его строгое выражение смягчилось. — Мне бы очень хотелось, чтобы впредь ты не замыкался в себе с такими вещами. Понимаю, что просить об этом сейчас, после случившегося, крайне сложно. Доверие, подорванное таким образом, восстанавливается долго. Он наклонился чуть ближе, но не нарушая дистанции, и его взгляд стал пронзительным, полным неподдельной озабоченности. — Но ты должен понимать, секс — это очень серьезно, Джисон. Особенно в твои шестнадцать. И скрывая дискомфорт, боль, сомнения или вопросы, ты можешь допустить ошибку, последствия которой будет очень трудно, а иногда и невозможно исправить. Не только физическую, но и моральную. Тот факт, что твой парень сам это видит и останавливается, говорит о нем многое. Но ты тоже должен учиться говорить. «Нет». «Стоп». «Мне некомфортно». Это твое право. Твое тело, твои чувства, твои границы. И их нужно защищать, в том числе и словами. Джисон слушал, затаив дыхание. Это был не упрек. Это было... наставление. Предупреждение. Забота. В его голове впервые за этот вечер начали проясняться тучи. Кто-то взрослый, из «их» мира, не кричал на него, не оскорблял, а говорил с ним на равных, объясняя важные, по-настоящему взрослые вещи. Он смотрел на Кристофера, и в его глазах, еще недавно полных слез, теперь читалась не детская обида, а медленное, трудное осмысление. — Я... я понял, — тихо выдохнул он, и его собственный голос показался ему чужим, более взрослым. — Я... я постараюсь. С Хёнджином... мне проще. Он... он слышит. Он не сказал «я буду вам все рассказывать». Это было бы ложью, и оба они это понимали. Доверие — не включатель, который можно щелкнуть по желанию. Но в его словах прозвучало обещание самому себе — стараться быть честнее хотя бы с тем, кому он доверял. И это был первый, самый важный шаг. Слова Кристофера, тихие, взвешенные и полные неожиданной заботы, повисли в воздухе комнаты, наполненной вечерними тенями. Они медленно оседали в сознании Джисона, как целебный бальзам на израненную душу. Он не шевелился, боясь спугнуть хрупкое ощущение безопасности, которое вдруг возникло посреди всеобщего хаоса. Впервые за весь вечер его мышцы начали по-настоящему расслабляться, а ледяной ком страха в груди понемногу таял, сменяясь робкой, почти невероятной надеждой. Он слушал тишину, прислушивался к собственному дыханию и к ровному, спокойному присутствию человека рядом. За окном ночь окончательно вступила в свои права, превратив стекло панорамного окна в черное, непроницаемое полотно, усыпанное редкими точками далеких огней. В этой тишине, нарушаемой лишь размеренным мурлыканьем Бама, робко родился шепот. — Можно?... — голос Джисона дрогнул, он сам поймал себя на том, что бессознательно мнет край своего лонгслива пальцами. — Обнять.. вас..? Он произнес это так тихо и неуверенно, словно просил о чем-то запретном. Даже после всей проявленной доброты и понимания, глубоко внутри сидел старый страх — страх быть отвергнутым, оттолкнутым, получить в ответ ледяную стену непонимания. Он приготовился к тому, что Кристофер вежливо, но твердо отклонит эту дурацкую, детскую просьбу. Но вместо этого он увидел, как мягкие лучи света от настольной лампы уловили новую, более теплую и открытую улыбку на лице отчима. Она разгладила морщинки у его глаз и сделала его строгие черты удивительно мягкими. — Можно, Сони, — прозвучал ответ, и от этого нового, уменьшительно-ласкательного имени, которое он никогда от него не слышал, по телу Джисона пробежали мурашки. Это было не просто слово; это было принятие. Разрешение быть не просто Джисоном, а Сони — тем, кого можно обнять, кого можно приласкать. Словно бабочка, боящаяся повредить хрупкие крылья, Хан медленно, очень осторожно подполз по кровати ближе. Его движения были скованными и неуверенными, он словно боялся обжечься о внезапно проявленную теплоту. Затем, затаив дыхание, он обнял Кристофера. Это был не порывистый, сильный объятие, а скорее робкое, почти невесомое прикосновение, в котором читалась вся его неуверенность, вся потребность в поддержке и благодарность за то, что его не оттолкнули. — Спасибо... что не ругали меня... — прошептал он, уткнувшись лицом в дорогую шелковую ткань жилетки. Он чувствовал под щекой ее прохладу и легкий, едва уловимый аромат парфюма — древесный, сдержанный и успокаивающий. И тогда случилось то, чего он в глубине души так жаждал, но не смел даже надеяться. Кристофер ответил на его объятие. Его руки, сильные и уверенные, мягко, без суеты, обняли его в ответ. В этом прикосновении не было ни панибратства, ни фальши. Была твердая, надежная поддержка. Было спокойное, взрослое принятие. В этом объятии Джисон впервые за долгие годы почувствовал себя не обязанным, не виноватым, не «проблемным» подростком, а просто ребенком, которого в трудную минуту поддерживает старший. — Не за что, Сони, — тихо сказал Кристофер, и его голос, такой близкий, вибрировал у самого уха Джисона. — Мне не за что тебя ругать. Ты не совершил ничего дурного. Ты просто живешь, чувствуешь, любишь. И за это нельзя ругать. Я могу лишь просить тебя быть осторожнее и... помнить, что теперь у тебя есть я. Не обязательно рассказывать все. Но если будет трудно, страшно или по-настоящему больно — моя дверь всегда открыта. Обещаю, реакция будет точно не такой, как сегодня на кухне. Он мягко похлопал его по спине, как бы запечатывая это обещание, и медленно отпустил, давая ему личное пространство. Но в воздухе между ними уже висела невидимая, но прочная нить доверия, только что сотканная из искренности и взаимного уважения. Джисон отстранился, его щеки горели от смущения, но на них также играла робкая, почти невесомая улыбка. Он снова почувствовал себя застенчивым, но уже по-другому — не из-за страха, а из-за переполнявших его новых, теплых чувств. — Я... я постараюсь запомнить, — сказал он, наконец поднимая на Кристофера взгляд, и в его глазах, еще недавно полных слез, теперь стояли решимость и благодарность. — И... спасибо. Снова. Просто... за все. Он потянулся к своему потрёпанному большому медведю, усаживая на свои колени. — Завтра купим новые очки, — мягко сказал Кристофер, поднимаясь с кровати. — И, Сони... Не прячь дневник. Не позволяй никому, даже самым близким, заставлять тебя прятать твои мысли и чувства. Твое право — записывать их. Ее право — не вторгаться в них. Джисон кивнул, сжимая в руке осколки. Они больше не казались ему символом сломанной жизни, а скорее напоминали о том, что иногда старые, хрупкие вещи должны разбиться, чтобы уступить место чему-то новому, более прочному. Кристофер вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив Джисона наедине с его мыслями, с мурлыкающим Бамом и с тихим уютом комнаты. Буря миновала. Она оставила после себя выжженную землю в отношениях с матерью, но посеяла семя чего-то нового и важного с тем, кого он всегда считал чужаком. Джисон медленно лег, прижав к груди игрушку-квокку, и впервые за этот долгий, бесконечно тяжелый день его дыхание стало по-настоящему ровным и спокойным. За окном по-прежнему была ночь, но теперь она несла с собой не страх, а обещание нового дня, в котором, возможно, станет чуть больше понимания и чуть меньше одиночества.