Я умру за тебя

1941 год. 19 октября. Ленинград. Я просыпаюсь. Поднимаюсь с кровати и первым делом аккуратно приоткрываю шторку, которыми мы с бабушкой перекрыли все окна в квартире. Они дешëвые, но тëмные и через них ничего не видно как с нашей стороны, так и с улицы. Мы в редких случаях оставляли их приоткрытыми. Как раз по таким тихим дням, как этот. Расслабляюсь, когда не вижу никого на улице и не слышу никаких взрывов. Скоро бабушка должна была уйти за хлебом, который ей отдавали по талончику. Она каждое утро за ним ходила и обычно до того, как я проснусь. Но сегодня я намеренно проснулся пораньше. Я начинаю собираться, чтобы осуществить свой маленький побег. Рубаха эта уже насквозь пропиталась всем, чем только можно. Не стирал давно. Да и чем тут стирать-то? Сверху еще отцовский свитер. На улице уже октябрь. Я не уверен в погоде, но лучше я запарюсь, чем замëрзну. Большой он, конечно, да ладно, зато теплый. Бабушка говорит, надо его перевязать, чтобы меньше был, но мне и так сойдет. Сам отец сейчас на войне и мы не знаем, жив ли он ещë. Задумываюсь и смотрю на ковëр, который висел на стене прямо около моей кровати. Помню, в детстве любил рисовать на нëм узоры пальцем. Верчу головой, как бы избавляясь от мыслей и надеваю свои единственные штаны с дырками в нескольких местах. Ну и носки, которые мне бабушка сама связала, разумеется. Я тихонько подхожу к входной двери, до этого убедившись, что бабушки по близости нет. Присаживаюсь и обуваюсь также тихо лицом к двери. Вдруг слышу кашель за спиной и вздрагиваю. Я поднимаюсь на ноги, даже не надев второй кроссовок. Оборачиваюсь на пятах и смотрю на бабушку как маленький мальчик, которого застукали за непристойным. Она серьëзно смотрит на меня, сложив руки на груди.       — Бабушка, милая.. — я смотрю на женщину перед собой, мою бабушку, которая была явно против моих действий, — Пожалуйста. Я ненадолго выйду. Ну тихо же на улице! Я хлеб по талону возьму и вернусь. Еë взгляд моментально смягчается. Но не до конца. В еë глазах всë ещë преобладает серьëзность. Кажется, она не верит, что я встал в такую рань только ради хлеба.       — Честно, только за хлебом? — она смотрит на меня с надеждой. Как же сложно врать самому близкому человеку!       — Честно! — Нагло вру я прямо ей в лицо, — Ба, есть скоро будет нечего... Итоговым ударом становится моë урчание в животе. Даже я этого не ожидал, ведь считал, что мой организм уже начинает забывать такое понятие, как еда. Не то чтобы у нас совсем еë не было... Бабушка делала запасы ещë до начала войны, но сейчас мы экономим на каждой крошке. Ба сдаëтся. Я готов прыгать от счастья. Я наконец выйду из квартиры! Уже очень давно не видел Арсения. Мне остаëтся только надеяться, что с ним всë хорошо, ведь никакой связи мы поддерживать не можем. В это время женщина куда-то отходит, а приходит уже со старым отцовским пальто в руках. Она накидывает его на меня, а в следующую секунду в моей руке уже лежит картонка с моим именем. Именно по этой картонке мне должны выдать хлеб за углом нашего дома. Успею ли я сбегать к Арсению, который живëт намного дальше? Если что скажу, что у нашего дома была ого-го какая очередь и я предпочëл пойти в другую часть города, а не стоять в очереди. Очень правдоподобно, Антон. Я быстро нагибаюсь и надеваю второй кроссовок. Бабушка мне кивает и я с улыбкой до ушей выхожу из квартиры, поправив пальто. В подъезде воняет сигаретами, запах сразу неприятно ударяет в нос. Мы живëм в пятиэтажке на втором этаже. Задержав дыхание и мигом спустившись по лестнице, я выхожу из дома и оборачиваюсь — проверяю, не высматривает ли меня из окон бабушка. Хоть я и сомневаюсь, но, кажется, она сама уверена в благополучие сегодняшнего дня, из-за чего меня так легко и отпустила. Я вдыхаю свежий воздух. Только обойдя наш дом, я сворачиваю в другую сторону. Прости, бабуля, за такую ложь! Иду по пустым улицам Ленинграда, довольный своей удачной миссией. Ещë только рассвет, поэтому нулевое количество людей не кажется мне странным. Уже придумываю легенду, которую расскажу Ба, как приду домой. Бабушка всегда очень рано выходила за хлебом, будто нам его свежим привозят и она хочет горяченьким принести. Сто раз ей говорил, что это не хлеб, а каша с клеем какая-то! Но нам выбирать не приходится. На деле бабушка выходила так рано, чтобы я не ушëл в еë отсутствие. Замечаю деревья, на которых уже практически не осталось листвы, либо они вовсе голые. Только по природе смог осознать, насколько же долго я не выходил из дома. Но я, на минуточку, тоже делом занимался! Не смотря на тишину на улице, я стараюсь идти в тени между домами и не попадаться никому на глаза, накинув на голову капюшон. Опасения лишними не будут. Посередине своего пути я замечаю человека в метрах десяти от себя. Он одет во всë чëрное, и только белая мятая рубашка выглядывает из под массивных рукавов куртки. Вздрагиваю и аккуратно выглядываю на него. Пытаюсь разглядеть его лицо, но он стоит ко мне спиной. Вдруг он оборачивается и меня бросает в дрожь. На лице расцветает улыбка до ушей.       — Арсений! — я радостно вскрикиваю, бросаясь к нему. Кажется, я крикнул слишком громко. Он сразу же смотрит на меня и на его лице появляется улыбка надежды. По пути я мигом осматриваюсь, проверяя наличие людей, и наконец сокращаю расстояние между нами. Тяжело дышу от своего внезапного бега и целую Арса в щëку. Он завороженно прикладывает руку к месту поцелуя, будто мои прикосновения оставляют ожоги. Он смотрит на меня шокировано, с блеском в глазах, словно не верит в моë существование, — Ты чего? Призрака увидел? Я к тебе шëл..       — Антош.. — Арсений наконец расслабляется и обнимает меня, не забыв потеребить мои кучеряшки на голове, — Ты же далеко живëшь. А как бабушка отпустила? — он берëт меня за руку и отводит в наше "секретное место". Если говорить по простому - за гаражами, где нас может увидеть только пустое поле и лес вдалеке. Я это называл гаражной стенкой. Там стояло около двадцати гаражей близко друг к другу и посередине был проход.       — Всë нормально, Арс. Я так скучал.. — я осматриваю его с ног до головы, и снова крепко обнимаю, — А что ты делал на улице? Арсений усмехается, обнимая меня в ответ.       — Не поверишь.. К тебе шëл, — Он это говорит с такой любовью, что у меня невольно слезятся глаза. Мы так и стоим около задних стен гаражей, болтая не о чëм и постоянно держась за руки. Мы так давно не виделись! Улыбка не сходит с моего лица. Солнце медленно поднимается и тень, где мы изначально были по голову, становится всë меньше. Задумываюсь о том, не распереживалась ли ещë бабушка.       — Sie sind irgendwo hier, Kapitän. — мы оба вздрагиваем, услышав уже такой до дрожи знакомый для ушей немецкий язык. Я со страхом и волнением смотрю на Арсения, который вмиг посерьëзнел и крепко схватил меня за руку, отошëл ближе к кирпичным стенам.       — Не бойся, — шепчет он, но мне от этого спокойнее не становится. Сердце бьëтся всë быстрее, и мне уже хочется просто его вырвать. Становится трудно дышать, когда я слышу приближающиеся шаги. Я не хочу умирать... Арсений крепко меня обнимает, зажимает рот рукой. Мы стоим впритык к стенам одного из гаражей. Вполне вероятно, что нас могут не заметить. У меня начинают слезиться глаза от паники, горячие слëзы скатываются по руке Арсения. Фашисты не уходят, так и стоят буквально в двух метрах от нас. Эта минута длится для меня целую вечность. Их там пятеро и все с ружьëм или винтовкой. Почему они стоят на месте? Они переговариваются, но я не понимаю ни слова. Взгляд одного из них падает на меня, он, резко подхватив оружие в руки, развернулся, уже целясь в меня. В одну секунду я теряю мир из под ног и уверен, что сейчас в меня выстрельнут. Я не мог увидеть лицо Арсения, но я почувствовал его резкую смену с серьëзности на тревогу. Мне казалось, что он испугался не меньше, чем я. Рефлекторно прикрываюсь рукой, будто это меня спасëт. Сверху моей руки Арс кладëт свою ладонь. Вдруг слышу крик одного из фашистов:       — Stand! — не знаю, что это значит, но человек, направляющий на меня винтовку, тут же еë опускает, — Wir müssen es anders machen, — Он ехидно улыбается и мне почему то кажется, что нам не стоит ждать ничего хорошего. Сбежать мы не можем, ведь сразу подвергнемся расстрелу. "Главокомандующий", каким он мне показался, начал махать руками другим. Они встали рядом друг с другом в шеренгу.       Я поднимаю голову на Арсения, он осматривает всех шестерых солдат с ног до головы, не понимает, что вообще происходит. Позже он уже оглядывается по сторонам, ищет возможности сбежать. Главокомандующий замечает это и махает рукой уже нам, приказывая разойтись по сторонам. Напуганные до ужаса, мы расходимся, но продолжаем крепко держаться за руки. Меня трясëт, ведь я уже прекрасно понимаю наш исход. Я смотрю на Арсения, которого так полюбил за последний год. В голове проносятся все счастливые моменты, ещë до начала войны. В моих воспоминаниях мы счастливые бегаем именно по этому полю за гаражами, где сейчас нам страшно пошевелиться. Он смотрит на меня в ответ и, кажется, я вижу его небесные глаза в последний раз.       — Я умру за тебя, — тихо шепчу я ему, но этого достаточно, чтобы услышать. Арс махает головой.       — Не говори глупостей, — парень грустно улыбается, поднимая глаза, — Я люблю тебя, — в моей голове до последнего проносилось его признание. Я уже много раз слышал это, но это.. Это ощущалось по-другому. С такой же любовью, с такой же искренностью, но по-другому. Главокомандующий свестит, я резко поворачиваю голову на фашистов. Шесть винтовок было направлено на нас.       — Моя любовь, сегодня нам придëтся умереть, — слышу я от Арса и истерично смеюсь. В следующую секунду я слышу оглушающий выстрел, мы крепче сжимаем руки. Бац! Рука Арсения расслабляется в моей и его тело падает. Я не сразу соображаю, но успеваю его ухватить и сползаю на землю, непроизвольно рыдая. Слëзы стекают с щëк и я не могу успокоиться. Я смотрю на несколько ранений, легонько провожу рукой по окроваленным местам. Смотрю на свою кисть и прикусываю губы из всех сил. Арсений пытается мне что-то сказать и от этого мне только сильнее хочется разрыдаться.       — Прошу не бойся, ведь от пули умирают быстро,— Он говорит тихо, тяжело. Он потратил последние силы на то, чтобы поговорить со мной. Глаза Арсения закрываются.       — Я тоже люблю тебя... Я поворачиваю голову на фашистов, которые явно наслаждались такой сценкой. Один из них посмеялся и... Бац! Антон больше не дышал. Два тела парней так и остались лежать среди поля, держась за руки..