неконтролируемо

      Шиын всегда думал, что тишина — это его естественная среда.       В ней всё всегда расставлено по местам: звуки не мешают, мысли не разлетаются, а сознание остаётся кристально чистым, позволяя сосредоточиться на учёбе. В тишине он мог существовать так, как умел, — размеренно, спокойно и без суеты.       Но с тех пор как в его жизнь вошёл Сухо, тишина перестала быть привычной гаванью спокойствия. Перестала быть чем-то само собой разумеющимся. Стала чужой, почти тревожной, потому что в ней отсутствовало то, к чему он неожиданно привык.       Отсутствовал смех, в котором будто бы всегда больше жизни, чем в любом другом человеке. Отсутствовал басистый голос, срывающийся на лёгкую хрипотцу, когда Сухо спорил о глупостях или пытался доказать очевидное. Отсутствовал его взгляд, тёплый и пронзительный, способный видеть то, чего не замечали другие, видеть в Шиыне что-то гораздо большее, чем видит он сам.       Отсутствовал и сам Сухо, целиком и полностью, со всем своим нелепым обаянием и безудержной энергией, заполнявшей собой всё вокруг.       Иногда Шиын ловил себя на мысли, что он начал искать этот «шум» от Сухо, будто его собственное сердце и сознание не могло полноценно работать без этого уже такого приевшегося и родного фона.       И каждый раз, когда он об этом задумывался, ему становилось страшно.       Он сидел за партой в пустой аудитории, пока одноклассники отдыхали на улице во время длинного перерыва. Окно было распахнуто, и лёгкий осенний ветер, гуляющий по кабинету, перебирал страницы открытой тетради, словно упрекая Шиына за невнимательность и несосредоточенность. На бумаге — аккуратные записи, но буквы уже давно потеряли смысл: они больше не складываются в понятные слова, а из них — в предложения.       Мысли упрямо уходили в сторону, туда, где доносились чужие голоса. Как ни странно, Шиын мог различить среди них голос Сухо. Он просачивался через открытую форточку и был далёким, но в то же время слишком близким, чтобы не обращать на него внимания.       Тяжелее этого было только бороться с мыслями о собственной неполноценности в глазах Сухо. Голоса же, скорее всего, доносились со стороны спортивного стадиона, оттуда, где Шиыну, если быть честным с самим собой, совершенно не было места. Он и без чьей-либо помощи понимал: физическая активность и он — понятия несовместимые. И будь он оптимистом, всё равно ногой бы не сунулся в место, где есть хоть одно упоминание слова «спорт». Что уж говорить, если даже в своих самых смелых фантазиях он не мог представить себя ни на футбольном поле, ни на баскетбольной площадке.       Шиын шумно выдохнул и уткнулся головой в раскрытые ладони. Он ненавидел собственную неспособность отвлечься, когда дело хоть самую малость касалось Сухо. Ненавидел, что каждый раз, когда глаза автоматически находят того среди толпы незнакомцев, внутри всё замирает, будто кто-то нажал кнопку «пауза».       Шиын знал, как сдерживать гнев, как прятать вселенскую усталость, как не показать слабости даже тогда, когда она захлёстывала до тошноты. Но как спрятать то, что распирает грудь при одном взгляде на Сухо — нет.       Ан Сухо — это слишком много всего и сразу. Это бесконечный поток энергии, который невозможно удержать в обыденных рамках. Это привычка хватать за плечо, подтверждая самому себе: «я рядом». Это лёгкие шрамы на руках, оставленные драками, и улыбка, которая каждый раз делала эти шрамы чем-то абсолютно неважным.       И именно эта улыбка сводила Шиыина с ума. Потому что, на самом деле, она могла быть адресована кому угодно, но внутри хотелось верить, что хотя бы иногда — только исключительно ему.       — Эй, — чужой голос вырвал его из мыслей.       Шиын вздрогнул, слишком резко подняв голову. Сухо стоял в дверях, держа в руках две пластиковые бутылки с водой, — чуть растрёпанный, с привычной дерзкой полуулыбкой.       И как только успел оказаться здесь? Шиын не думал, что за размышлениями пролетит столько времени.       — Ты опять прячешься в классе? — беззлобно спросил Сухо, приближаясь к нему. Оказавшись в паре метров от нужной парты, он решил подшутить: — Лови!       Шиын, застигнутый врасплох, поймал бутылку и окинул Сухо немигающим взглядом. После всё же коротко ответил на вопрос, стараясь вернуть себе ровный тон:       — Тут тише.       — Ты же понимаешь, что это ненормально? Я имею в виду, — Сухо плюхнулся за парту впереди Шиына и откинулся на спинку, — до моего появления ты даже обедал один.       — Я не люблю шум, — повторил Шиын, будто это было объяснением.       — А меня? — вдруг спросил Сухо, повернувшись к нему вполоборота. — Меня тоже не любишь? Я вроде как шумный.       Шиын отвёл взгляд и пробурчал:       — Это другое.       — Другое? — Сухо прищурился. — Это в хорошем смысле или в плохом?       Шиыну хотелось ответить «в хорошем», но язык не повернулся. Слишком откровенно это звучало бы. Слишком обнажённо. Поэтому он промолчал.       — Ладно, — вдруг легко усмехнулся Сухо, так и не дождавшись ответа. — Буду считать, что в хорошем.       Он отвернулся и сделал глоток воды, как будто разговор и не имел значения.       Шиын смотрел на его профиль и ловил себя на том, что сердце снова предательски сбивается с ритма.       Если подумать, в Сухо ведь нет ничего особенного. Обычный школьник с шумным смехом и привычкой заботиться о других так, будто самому никогда ничего не нужно. Но почему-то именно это «обычное» для Шиына стало исключительным.       Он пытался понять: что именно так сжимает грудь, когда Сухо оказывается рядом?       Это не похоже на дружбу, потому что дружба не заставляет считать вдохи другого человека. Не похоже на простую симпатию, потому что симпатия не делает руки свинцовыми от желания коснуться хоть мельком. И определённо не похоже на слабость, потому что в этих чувствах не было ни капли поражения. Напротив, они были как странная сила, от которой невозможно отказаться.       — Знаешь, — вдруг прервал тишину Сухо, не отводя взгляда от окна, — я иногда думаю, что ты слишком много держишь внутри себя.       В любой другой раз Шиын обязательно прервал бы разговор из-за нежелания говорить на эту тему. Но сейчас Сухо выглядел так задумчиво, глядя в окно, что он просто не смог бы. Не тогда, когда в этой внезапной задумчивости Шиын мог разглядеть что-то непонятно мрачное.       — И что? — отозвался он.       — Просто… если слишком долго держать всё внутри себя, потом оно вырывается так, что становится больно. И я… — он перевёл взгляд на Шиына и заглянул ему прямо в глаза, — я не хочу, чтобы тебе было больно, Шиын-а.       Когда Сухо ушёл, сославшись на начало подработки, Шиын ещё долго сидел неподвижно. Даже тогда, когда занятия закончились. Бомсок, проходя мимо, на его задумчивый вид лишь окинул его взглядом, значение которого объяснить мог лишь он сам, и ушёл, оставив Шиына одного в уже опустевшем кабинете.       Перед глазами всё ещё стояла улыбка Сухо, в ушах всё ещё звучали его слова, а в голове крутился один и тот же вопрос: «Сколько ещё я буду скрывать свои чувства?».       И чем дольше он искал ответ, тем очевиднее он становился.       Он больше не будет. Он перестанет скрывать свои чувства. Даже если Сухо просто заботится о нём, не прося ничего взамен.       Потому что где-то глубоко внутри он уже давно признал: у людей есть вещи, которые невозможно контролировать. И для него Ан Сухо — самая главная из них.       За такими размышлениями его застала испуганная классная руководительница:       — Шиын! Уже так поздно, почему ты ещё не ушёл? — она схватилась за сердце, изначально не заметив своего ученика в темноте класса. — У тебя разве нет дополнительных?       — Извините, учитель, — он проморгался, заозирался по сторонам и, когда понял, сколько прошло времени, сразу же подорвался с места, помчавшись к выходу из кабинета.       — В школе нельзя бегать! Шиын! — опомнившись, руководительница крикнула ему вдогонку. А после, найдя нужные ей документы на столе, пробормотала сама себе: — Что это с ним такое?..       Шиын совсем не обращает внимания на замечание женщины, он лишь пытается на ходу натянуть свою кофту и, наоборот, начинает бежать ещё быстрее, пару раз не вписываясь в поворот на лестничном пролёте.       Но мысли сейчас были совсем не об этом. Потом он обязательно позаботится о синяках, которые наверняка расцветут на месте ударов. Он обязательно проклянёт себя за свою нерациональность, но сделает это потом. Всё потом. Сейчас в голове был лишь его Сухо. Сухо, который всегда поддерживал его и который заслуживает знать о том, что Шиын чувствует к нему.       Выбегая из школы, он одной рукой придерживает спадающий рюкзак, пока второй судорожно набирает уже такой родной и полюбившийся контакт.       Сегодня он перестанет держать всё внутри себя, наконец-то признавшись Сухо. И Шиын уверен, что каким бы ни был чужой ответ, он ни за что не пожалеет о сказанном, — это неправильно. Ведь как можно жалеть о своём желании и намерении дарить любовь?       Шиын выбегает за территорию школы, пока в телефоне раздаются гудки. Мысленно он начинает корить себя: Сухо ведь до сих пор на подработке, ему не до разговоров с ним. Но прежде чем он успевает задуматься о том, что всё это одна сплошная плохая идея, трубку на другом конце провода поднимают:       — Чего звонишь? Ты не на допах разве?       У Шиына всё внутри переворачивается, и мурашки бегут по коже из-за чужого голоса. Вся смелость в мгновение ока испаряется, и он чувствует себя до невозможности глупым в своём внезапном порыве.       — Шиын-а? — переспрашивает Сухо и, когда ответа не следует, бормочет, отстраняя телефон от уха: — Сбросил, что-ли?.. Зачем звонил тогда?..       Шиын окончательно восстанавливает своё сбитое из-за бега дыхание и, пересиливая себя, всё же отвечает ему:       — Сухо.       — М-м?       — Сухо-я, мы можем встретиться?       На мгновение между ними воцаряется тишина, но она не длится слишком долго.       — Конечно, — и Шиын может поклясться, что, говоря это, его голос смягчился и потеплел, — конечно, можем, Шиын-а.       После этих слов пути назад уже не было. Но ему он и не нужен был, ведь сегодня он обязательно признается Сухо в своих чувствах.