По завиткам

      Эсмеральде до одури нравится говорить «мой Феб». Она едва это сознаёт, может быть разве что самым краешком девичьего лукавства, но ей кажется, будто называя его так, она с каждым разом делает его чуточку больше своим, и что, повинуясь этому непреложному закону мироздания, вот-вот, совсем скоро, не сегодня так в будущую среду, он тоже признает, что принадлежит ей.       И сейчас, пусть она и не была готова к тому, что он вот так запросто расстегнёт её пояс, Эсмеральда, пролепетав это волшебное имя, мгновенно сама себя успокоила, пусть жар её щёк ещё не совсем утих. И теперь она позволяет знающим рукам лечь на её талию, такую узкую, что две ладони Феба согревают её без единого зазора, и, зачарованно улыбаясь, водит пальцем по завиткам его усов с увлечённостью ребёнка или кошки. Капитана слегка раздражает затянувшееся ребячество: эта новая игра и на сотую доли не ласкает его самолюбие так, как её оставленные на его прикормленной кровью монаха-привидения шпаге поцелуи. Однако, влюблённо шаля, плясунья то и дело мягко задевает его приоткрытые губы. За это можно самую малость потерпеть. Тем более, что это не мешает ему расшнуровывать её корсаж.       — Какой же вы красивый…       Феб, настоящий, живой, бесстрашный против разбойников, звенящий шпорами, здесь, с ней. Она может касаться каждого стежка его жёсткой форменной вышивки. И смеет только надеяться, что она достаточно хороша для него. Ведь, в конце концов, она не раз слышала, как её хвалили в толпе, да и отражение не может постоянно врать…       — Вы сама не промах, моя прелесть…       Смущённая гордость разворачивает на едва остывших щеках Эсмеральды тысячи новых лепестков. Он любит, любит её!       — А без вашей мишуры, я уверен, ещё краше…       Феб, погладив её грудь стаскиваемой тканью, даёт ей едва ли мгновение, чтобы ахнуть от стыда, и в следующее уже накрывает её ощущающей власть ладонью, заставляя девушку ахнуть теперь от страха и восторга, что всё наяву.       Она, кажется, пытается что-то сказать, но голос настолько робкий, что заалевшие губы шевелятся безвольно, не в силах создавать внятные звуки. И, к тому же, что могут девичьи уста против уст капитана королевских стрелков, уже прижавшихся, уже передающих своё дыхание её рту? Эсмеральда тает: даже в его хмеле есть что-то сладкое.       Он притягивает её вплотную, усаживает к себе на колени. Поцелуи крепкие, как осушенное за вечер вино, руки настойчивые, как пробивающееся в март лето. Тесно.       Он поднимается с сундука, неторопливо, шаркая сапогами, ступает к утоптанной столькими спинами кровати, усаживается, широко расставив колени, нескромно улыбаясь, подзывает пальцем к себе.       Эсмеральда стоит потупившись, не решаясь сдвинуться с места, как у дверей гостиной того богатого, недоброго дома, куда её позвали плясать, где осмеяли, но где наградой за слёзы стала именно эта ночь. Губы капитана начинают хмуриться. О нет, она ни в коем случае не хочет его разочаровать! Она пытается понять, что её сейчас останавливает. Амулет? Или то, что в её мечтах Феб был обходительнее? Но, в конечном счёте, чего может требовать девчонка из Двора Чудес? Да и легенда, что ладанка поможет найти мать, — всего лишь легенда.       Цыганка семенит к возлюбленному, даже с опущенным плечами грациозная. Она уже готова вновь почувствовать на своей наготе его руки, готова не отпираться, принять его наслаждение за своё, но он давно готов на большее. Одним рывком Феб кладёт Эсмеральду на спину. Ему уже не охота её полностью раздевать. Вслед за дрожащей вдохами грудью, он обнажает её ноги, с тем лишь чтобы скорее насытить свой пыл. Она вскрикивает, как бы ни твердила себе ранее, что другими свидания кавалеров с женщинами её сорта и не могут быть, но тут же затыкает себе рот обеими руками: Феб прекрасен. Феб имеет право, кто, если не Феб? Она читает в его глазах: «Умница». Она не дышит, ощущая нажим через его штаны. Она смотрит в изъеденный гнилью потолок, пока он берёт её, и плачет беззвучно, стараясь загнать слёзы назад, улыбкой выборовшей свою любовь не даёт лицу искажаться от боли.              Капитан королевских стрелков де Шатопер выспался раньше. Захрапев сразу после, он, спустя несколько часов, готов покидать убогое жилище Фалурдель. Эсмеральда, которой было не до сна, оттого что обожаемый Феб лежит тут же, рядом, задремала лишь через час.       Девушка ворочается в полусне, просыпается от звона пряжки об пол, видит из-за полуопущенных ресниц, как возлюбленный одевается. Феб стоит спиной, что-то бормочет себе, что-то вроде: «… девочка, надо же. Пришлось повозиться».       Застегнувшись, он оборачивается к цыганке, видит, что та не спит, прячет за улыбкой досаду:       — Прелесть моя, спи. Комната оплачена до утра. А я должен бежать. Служба, знаешь ли.       Девушка тревожно приподнимается:       — Мы ведь увидимся там же сегодня вечером?       Феб неопределённо фыркает:       — Что за вопрос?.. Конечно!       Эсмеральда вновь закрывает глаза, блаженная, как все мученицы. Как же он её любит…