Он идет

Остывает поле, и вечер наивно-грустный. Он опять ни с чем — противно. Не больно — пусто.  Он идет беззвучно, без стона, молитвы, плача, он идет, чуть горбясь, но в общем, глаза не пряча, он идет и думает — только бы не жалеть,  а ему ведь надо как-то на всех смотреть.  Он идет с остатками криков и злого смеха, может, думает кто-то, это ему помеха, может, кажется, вон он еле ползет, пришибленный, а в его голове слова, как удары, сыплются. Он идет и старается не рассыпаться.  Он себе не сказал, что справится, что все сможет, потому что слова дрожат где-то там, под кожей,  потому что не верить страшно и верить страшно,  потому что уже неважно.  Он идет — и дорога словно застыла где-то: поперек мечты, континента, зимы и лета, — а когда она кончится, он, наверное, упадет.  Почему так сложно просто идти вперед?  В этом гуле не слышно даже родное сердце — он идет и молчит, идет и бессильно терпит.  Холод связывает колени острым сухим плющом,  но ему ведь нужно просто пройти еще.  В подтрибунке тише. Но мрачно. И зябко. Тени.  И опять у него бессвязно дрожат колени,  ведь он видит — тени передвигаются.  Он идет и даже слегка пугается, а потом понимает — это команда и думает — «Вот дурак». А они подходят к нему и спрашивают — «Ты как?»