Его удел

Поэт всегда верил, что именно под покровом ночи творцов осеняют самые безумные идеи, удивительные образы чаще обычного будоражат воображение, а в голову приходят те истины, которые в ином случае никогда бы не нашли своего обладателя. Но люди вокруг были убеждены в обратном, утверждали, что тьма затягивает на дно, как воронка, из которой после нет никакой возможности выбраться. Она вселяет страх и безнадёжье, заставляет прятаться от солнечного света и забыть о своих истинных желаниях. Евгений же с точностью знал, что тьма не забирает и не затягивает, она обволакивает и успокаивает. Какой смысл бежать и бороться, если тебя не видно? Если ты можешь в один момент спрятаться от всеобщего безумия и отречься от своего лица, имени, самого существа ради мимолётного спокойствия? В этом было некое счастье, которое, к сожалению, было дано познать не всем. По крайней мере, он очень хотел верить в правдивость собственных мыслей. На город медленно опускалась ночь. Магазины закрывались, редкие прохожие шагали по своим делам гораздо быстрее, чем обычно, а в барах и клубах собирались те, кому терять уже было нечего. Поэт давно с радостью пополнил их ряды. Он сидел за барной стойкой и время от времени наблюдал за приходящими и уходящими людьми, но далеко не с целью найти новые знакомства. Когда тьма переулков и болезненные воспоминания закрадывались в его сердце глубже обычного, приходилось срочно искать кого-то, с кем можно эту боль разделить. Странное дело, он был готов на каждом шагу трубить о том, что ничего человеческого в нём давно уже не осталось, но сам не давал себе сгнить от тоски и всё-таки находил людей, которые, даже пусть на один вечер, были способны его понять. Но признаться себе в такой слабости было сродни поражению, поэтому мысленно, в ответ на свои действия, он всегда молчал. — Теперь моим уделом стала тьма, И я, будто обряды совершая, Стою над хладным сердцем без огня И скукою своей его сжигаю. — Это тот же Бродский? Мужчина в летах, в отвратительной рубашке фиолетового цвета, сидящий рядом с Евгением, кажется совершенно не разбирался в поэзии. В его взгляде тёмных глаз горел огонёк озорства и плевать он хотел на то, что у его нового знакомого болит душа. Они сидели так близко, что со стороны могло показаться, будто мужчины давние знакомые и просто пришли выпить в позднее время по старой дружбе. Поэт понимал, что он пришёл в бар в такой час с вполне конкретной целью и слушать чьи-то жалобы не собирался. Но уж больно понравился ему смурной высокий недопоэт, раз он уже около получаса слушал его бредни и даже не возникал, изредка спрашивая, чьего авторства на этот раз он удостоился. — Забавно, вряд ли он когда-то узнает о том, что в личном сборнике для декларации Поэта были не только произведения великих классиков, но и его собственные ошибки поэзии. Поэту даже не пришлось использовать гипноз, этого беднягу самого потянуло к нему. А Евгению было практически лестно такое внимание и он всё никак не мог выбросить из головы вполне конкретный знакомый образ, который в последнее время упорно не желал покидать голову. Поэтому до сих пор не прогнал этого надоеду и даже попытался наладить с ним контакт. Иначе становилось тяжело. Ведь лучше было забыться в очередной глупости, чем снова поддаться тяжёлым мыслям. Пьяный разум подкидывал всё больше безумных идей, а память выуживала буквально к каждому бушующему чувству какую-нибудь подходящую строчку, выученную пару, а то и десяток лет назад. Прогнать воспоминания о былом не получалось и Евгений уже был готов лезть на стенку от того бреда, который ежесекундно посещал его голову. Поэт не желал связываться с Володей. Ни под каким предлогом он бы не договорился с ним о встрече, но всё-таки какое-то странное желание поселилось в нём и медленно пожирало. Просто увидеть, посмотреть, да и только! Но от этого действия он всегда был защищён плотной стеной собственных убеждений и нестерпимой гордостью. Да так, что иногда хотелось выть от боли и сопротивляться самому себе. Но если гордость и принципы он был способен в себе признать, то вина за когда-то содеянное отзывалась в сердце ещё больнее. Поэтому он искал хотя бы кого-то, кто мог бы его выслушать. Но как бы Поэт не старался, а подавить все сердечные проблемы одним лишь желанием перестать иметь хоть какую-то связь с прошлым собой не получалось. Даже собственными словами говорить было нестерпимо тяжело и противно, поэтому он как обычно объяснялся в стихах и делал это, кажется, пустоте? Раз уж его новый знакомый был так занят разглядыванием его приоткрытого ворота рубашки. В этом месте подобное происходило не в первые и многие работники бара знали Поэта, пусть и не совсем понимали, чем он на самом деле промышляет. Тем более, гипноз в таких местах был практически бесполезен. — Да и управлять пьяным сознанием оказалось ещё энергозатратнее, чем любым другим. Очень часто бедные люди сами были готовы кому угодно излить душу, и именно из таких понимающих пьяниц неиронично получались самые лучшие слушатели. В такой компании его действительно понимали, вот он и высказывался в своей манере. Казалось, даже не важно, сколько двусмысленных взглядов этот мужчина успел кинуть на него. Поэт был так увлечён декламированием стихом и своим тяжёым рассказом, что его совсем не волновало, для чего этот человек продолжал сидеть рядом и глупо кивать после каждой новой строчки. Алкоголь слишком его разнежил, а Поэту было всё равно на его попытки. Ведь никто из случайных прохожих или подобных этому мужчине собутыльников, в конечном итоге, не мог вспомнить загадочного незнакомца в зелёном и, сколько бы они не пытались, никак не могли понять, откуда этот образ вообще взялся в их голове. Мужчина ещё долго сидел и слушал, пока Поэту в один миг это всё попросту не надоело. Жалость к самому себе незаметно подступила и он срочно решил действовать, пока утруждающие мысли вновь не захлестнули его с головой. Тем более, этот странный человек довольно быстро успел ему надоесть, не смотря на недавнее снисходительное отношение. Несколько конкретных строк раз и навсегда заставили забыть его о существовании Евгения и погрузили в омут собственного сознания. «Была открыта в доме Дверь - Как раз я мимо шла - На миг предстал мне чудный мир Уюта и Тепла. …» Поэт больше не видел смысла находиться в этом месте и, бросив на стойку нужную сумму, удалился. Мужчина тут же пошёл вслед за ним, но они быстро разминулись. Иногда ему казалось, что именно дорогой Петербург в один момент лишил его человечности. Так странно, но чем старше Евгений становился, тем меньше мог представить себя простым мирно живущим человеком. Он был уверен, что рано или поздно эти места и окружавшие его люди должны будут погрузиться в беспробудную тьму и потянуть за собой тех, кто был не способен удержаться на своих двоих. Переулки сужались, а он шёл всё медленнее и медленнее. Главным правилом таких прогулок было ни с кем не говорить и даже мысленно не обращать внимание на людей вокруг. Один раз собьёшься со своего пути и вот тебе уже что-то или кто-то небезразличен. А это, как известно, чревато страшными последствиями. Поэт брёл невесть куда и уже несколько раз задел прохожих то плечом, то ногой, но никак не реагировал на их недовольные возгласы, ругань и просьбы извиниться. Вот только почему-то продолжал слышать их голоса и чувствовать их недовольство. Зачем — он и сам не понимал. Иногда Поэту так надоедало смотреть на счастливые лица вокруг, что он, совершенно не думая о том, куда идёт, сворачивал как можно глубже во дворы, лишь бы не видеть этого пресловутого счастья. Даже если целью был Рубинштейн, даже если нужно было срочно оказаться в Зазеркалье. В такие моменты злоба полностью захватывала мужчину и ему было уже бессмысленно идти к заданной точке. От окружавшего его света практически тошнило. Но даже там, во тьме сырых от дождя улиц, среди стен высоких колодцев спрятаться от света не получалось. Люди боялись тьмы и каждый раз, предчувствуя её наступление зажигали свои собственные огни в маленьких потрёпанных квартирках. Тишина закоулков и спасительный свет в маленьких оконцах, который тут же прогонял мрак, оставляя за собой лишь уют и тепло — Эта невероятная картина могла бы растрогать кого угодно, но Евгений ненавидел каждую работающую лампочку в этом городе. Радоваться свету мог только тот, у кого была возможность ощутить его тепло и как следует насладиться им. В его же жизни такой возможности не было. Так откуда должна была появиться радость? Но сколько бы он не прятался во тьме, с каждым новые с днём отрицать правду становилось всё труднее. Поэт ненавидел весь белый свет, но продолжал, одинокими ночами, сидя на крышах, наблюдать за действиями людей в тёплой желтизне комнат. Он не воспринимал людей вокруг себя, но всё-таки продолжал на них натыкаться и чувствовать их эмоции. Ему было чуждо чужое горе, но он думал о судьбах людей вокруг, даже если они сами напрямую к нему не относились. И от этой неопределённости хотелось сойти с ума. Тьма обволакивала его со всех сторон, именно так, как ему того хотелось, но он всё ещё ей неосознанно сопротивлялся, будто боялся окончательно стать чем-то совершенно бесформенным. Хотя, куда уж сильнее! Замечая в себе хотя бы толику ненавистного света, Евгения начинало вести уже от самого себя и прогулка кончалась попыткой поспать где-нибудь на крыше или в подворотне, где его ещё несколько часов точно никто не смог бы найти. Становилось невыносимо от себя и справиться с этим помогал лишь сон на пьяную голову. Вот и в этот раз, засыпая, в голову вновь полезли строчки из знакомых стихов и он внезапно осознал, что так и не закончил в баре последнее решающее стихотворение. Тому мужчине до этого не было дела, он наверняка уже очнулся и бродил где-то на окраине города, стараясь как можно быстрее попасть домой. — Конечно, если алкоголь не завладел им быстрее. Но Поэту, вспоминая эти четыре строчки, оставалось только жалеть о своей устойчивости к алкоголю и тотальной бессоннице, которая уже в какой раз его подводила, не давая забыться в мире снов. Закрыли Дверь — я дальше Не чуя ног брела — Пропащая — и призраком — Со мною — Нищета.