Король под ударом

— Садись, — голос Зеро прозвучал из-под маски ровно, без приветствия и без угрозы. Просто констатация. Мэри медленно подошла и села напротив, положив руки на холодную столешницу. Браслет на её лодыжке мягко щёлкнул о металл ножки стула. Командир террористов изучал её несколько секунд, невидимый взгляд был тяжёлым, как свинец высшей пробы. — Ты восстановила силы. Пришло время ответить на вопросы. — Я не давала согласия на допрос, — выпалила Мэри. — Согласие подразумевает наличие выбора, — отрезал он. — У тебя его нет. Начнём с общего: что тебе известно о долгосрочных стратегических резервах Шнайзеля в европейском секторе военных действий? Девушка рассмеялась — коротко, беззвучно, лишь уголки губ дрогнули. — Ты шутишь? Ты действительно думаешь, что я просто выложу всю оперативную информацию Британии? — Я думаю, что ты рациональный человек, — его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость. — И что ты понимаешь: твоё текущее положение, хоть и неидеально, является прямым следствием верности той системе, которая предала тебя. Логично было бы пересмотреть свои приоритеты. — Логично? — она наклонилась вперёд, вновь отвечая вопросом на вопрос, как и учили в военной академии. — Ты называешь это логикой? Шантаж? Угрозы? Это примитивно, Зеро. Я ожидала от тебя большего. — А я ожидал от тебя большего, чем слепое цепляние за лояльность к палачам, — ответ последовал мгновенно, словно Зеро ждал этого. — Ты стратег. Ты должна видеть картину целиком. «Должна видеть картину целиком...»  Где-то Мэри уже это слышала. — Картину целиком? — её голос дрогнул, но не от слабости, а от напряжения этой внезапной связи. — Я её вижу. Я вижу, как ты используешь те же методы, что и они. Ты просто сменил вывеску. Ты требуешь слепого повиновения, как Шнайзель. В чём разница, Зеро? В том, что твои речи слаще? Или в том, что ты, в отличие от них, хотя бы делаешь вид, что даёшь выбор? — Разница... — он произнёс это слово, будто пробуя его на вкус, — ...в цели. Шнайзель и твой отец видели цель в вечном поддержании системы. В пирамиде, где они находятся на вершине. Их цель — стабильность, основанная на контроле и подавлении. Они не создают ничего нового. Лишь охраняют трон. Зеро откинулся в кресле, и его маска, казалось, впитывала тусклый свет комнаты. — Моя же цель — сжечь эту пирамиду дотла. Не чтобы построить свою. А чтобы дать шанс чему-то иному. Чтобы те, кто находится в самом низу, смогли однажды решать свою судьбу сами. Сейчас ты выброшенный с доски ферзь. А я предлагаю вернуться в игру. — На твоих условиях? В роли пешки? — В роли игрока, — поправил он. — Но для этого мне нужно знать, с кем я имею дело. Не только как с блестящим тактиком, но и как с источником информации. Твоя цена за место за столом — знания. Они смотрели друг на друга через стол — пленник и тюремщик, два мастера игры, зашедшие в тупик. — Я не продаюсь, — тихо, но чётко сказала Мэри. — Все продаются, — так же тихо ответил Зеро. — Вопрос лишь в цене. Тишина заполнила собой все пространство. Эти слова эхом отдавались в сознании Мэри, сталкиваясь с осколками принципов. «Все продаются». А она? Что было её настоящей ценой? Не абстрактная «верность Империи», которая предала её. Может быть... месть Шнайзелю? Или... страх перед неизвестностью, которую предлагал этот загадочный революционер? Пока ум лихорадочно искал точку опоры в этом хаосе, Зеро внезапно поднялся. Его движение было резким, нарушающим застывшую атмосферу. — Встань, — приказал он. Тело, будто в гипнозе, медленно поднялось само собой. Он подошёл к глухой стене, и та бесшумно ожила, превратившись в гигантский тактический экран, на коем загорелась карта мира, усеянная алыми и синими значками — кровавыми веснушками войны. — Подойди.  Мэри инстинктивно сделала несколько шагов вперёд, не сводя глаз с карты, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Зеро зашел сзади, слишком близко. Его присутствие словно было физическим давлением на спину. — Смотри только прямо перед собой, — баритон низко прорезал тишину, лишённый всякой театральности, обнажённый и острый, как клинок, приставленный к основанию черепа. — Если дрогнешь, если хотя бы мускул на твоей шее напряжётся, давая повод заподозрить попытку обернуться... я сотру тебя в прах. Здесь. Сейчас. Без колебаний. Воздух в лёгких Мэри застыл. Первобытный ужас, древний, как сама жизнь, сковал тело стальными тисками, вжав взгляд в мелькающую картографическую адскую симфонию. Она видела не стратегические значки, а багровые язвы на теле мира, гноящиеся огнём и сталью. — Тебе ясно!? — Да... — голос дрогнул. И тогда, в этой гробовой тишине, нарушаемой лишь бешеным стуком её собственного сердца, раздался звук. Негромкий, но отчётливый. Шипение расстёгивающихся замков, похожее на шепот змеи. Затем шорох, едва уловимый, словно падение лепестка, но для её обострённого слуха прозвучавший громче любого взрыва. Зеро снял маску. Тепло его тела, исходящее сзади, стало вдруг обжигающе реальным. Девушка чувствовала призрачное движение воздуха, когда маска отделилась от его лица. Весь мир, вся вселенная сжались до двух точек: до багрового призрака войны на стене перед ней и до осознания невыразимой, чудовищной близости того, чьё истинное лицо было сокрыто ото всех.  — Видишь эти алые точки? — его голос прозвучал прямо у неё за ухом, тихий и проникновенный, обходящий все барьеры. Его дыхание, тёплое и ровное, касалось её кожи, и каждый выдох отзывался мурашками по шее. — Это не армии. Это гнойники. Нарывы на теле прогнившей системы. Их нельзя лечить. Их нужно выжигать. Его рука, до сих пор невидимая, появилась в поле зрения, указывая на карту. Но он не касался экрана. Его палец медленно, почти ласково, проследовал по воздуху в сантиметре от виска, повторяя контуры фронта. Мэри почувствовала, как по спине пробежал разряд тока. Тело, за секунду до того скованное страхом, теперь отозвалось на эту близость предательским теплом, разливающимся по жилам. — Каждая линия, которую ты видишь... — голос Зеро опустился до шёпота, становясь интимным, исповедальным, — ...это река слёз. Река крови. И все они текут к одному трону. Шаг ближе. Теперь грудь почти касалась её спины. Она чувствовала тепло сильного мужского тела через тонкую ткань одежды, ощущала чувственное дыхание на своей шее. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, наполненным запахом его кожи — кожи, которую не должен был чувствовать никто.  — Я проведу тебя по этим рекам, Мэри, — этот шёпот был похож на ласку и на угрозу одновременно. — Покажу каждую излучину, каждую пропасть. Ты увидишь этот механизм изнутри. Слова начинали терять смысл. Они превращались в бархатный гул, в вибрацию, которая проходила сквозь всё тело. Она уже не слышала, что именно он говорит. Всё внимание, всё её существо сфокусировалось на физических ощущениях. На том, как горит кожа на шее. На том, как бедра непроизвольно напряглись. На том, как низ живота сжался от внезапной, острой, стыдной пульсации. Он говорил о логистике, о слабых местах обороны, а её разум, воспитанный для анализа и контроля, был парализован простейшей биологией. — Они думают, что мы боремся за территории. Но мы боремся за синапсы. За нервные узлы этой гигантской, больной системы. В этот момент кисти Зеро, до сих пор лишь жестикулировавшие в воздухе легли на холодный, отполированный металл стола по обе стороны чуть выше от трепещущих бёдер, замыкая в пространстве между своими руками. — Их сила в иерархии. В слепом подчинении. Наша в хаосе. В воле каждого, кто поднял голову и увидел тень тирана. Он не касался её, но тепло тела, его близость стали почти невыносимыми. — Ты чувствуешь это, Мэри? — на этот раз губы оказались так близко к уху, что она почувствовала колебания воздуха от каждого слога. — Тот момент, когда система даёт сбой? Когда логика рушится, и остаётся только... правда. Его нос скользнул по шее, медленно, почти богослужебно, вычерчивая путь от ключицы к затылку. Это был уже не просто вдох. Это был ритуал.  Таинство приобщения. — Ты и есть этот сбой, — прошептал он, и губы коснулись кожи в месте, где пульс выбивал дикую, неистовую дрожь. — Самый прекрасный из всех, что я когда-либо видел. Идеальный алгоритм, восставший против своих создателей. Мэри содрогнулась. Приглушённый стон вырвался из сжатого горла. Её пальцы впились в кромку стола, суставы побелели, а тонкая ткань белья стала грубой пыткой, натирая воспалённую кожу. Влага между ног стала настолько явной, что ей казалось — Зеро точно должен чувствовать этот запах возбуждения, смешивающийся с пылью и озоном в комнате. — Мы испепелим их миропорядок, Мэри, — еще чуть-чуть и ее идеально стойкие ноги грозились оставить последнее равновесие. — И на выжженной земле... мы дадим жизнь новым росткам. Контраст между пламенными, почти мессианскими тирадами и её собственным, предательски возбуждённым телом был настолько оглушительным, что в глазах потемнело. Она видела багровые пятна на карте, слышала слова о свержении империй, а всё её существо кричало о единственном, постыдном желании — чтобы эти говорящие руки наконец коснулись её. — Готова ли ты сделать это со мной? — тихий, но чёткий удар клинка. Фраза повисла в воздухе, сладкая, как патока. Ноги, ещё мгновение назад твёрдо стоявшие на земле, вдруг превратились в вату, грозя подкоситься. Её разум, отточенный алмаз стратега, был окончательно повержен. Мысли расползались, подобно туману над утренним полем, не в силах обрести форму. Всё её существо было пленено одним — мучительной, тянущим чувством внизу живота. Мэри не могла ответить. И тогда его ладонь, стремительная, точная, не допускающая противоречия, оторвавшись от стола, обвила её шею сзади, плотно прижимая к себе. Всё тело, гибкое и податливое, врезалось спиной в его грудь. Долгожданный контакт. Девушка едва не вскрикнула от содрогания, рождённого на стыке боли и наслаждения. — Ты готова, Мэри!? — Его уста вновь оказавшиеся у уха прошептали властный, не терпящий возражений приказ. И на сей раз ответ изошёл сам, рождённый не рассудком, а всей её сотрясаемой трепетом сущностью. — Да... И в тот же миг Зеро отстранился. Стремительно. Бесповоротно. Его тепло, его опора исчезли, и она, пошатнувшись, едва не рухнула, впившись в край стола дрожащими, побелевшими пальцами. За спиной раздался мягкий, но чёткий щелчок. Маска вернулась на своё место. — Умница, — его голос вновь стал безликим, но в этом одном слове прозвучала тень чего-то сокровенного, торжествующего и глубоко личного. Шаги, отмеряющие ровные, неспешные доли, удалились. Дверь приоткрылась и бесшумно сомкнулась. Она осталась одна. Стоя, опираясь на стол, вся измождённая, трепещущая, как осиновый лист. Воздух врывался в лёгкие прерывистыми, жадными глотками. В ушах стоял настойчивый звон. Всё тело представляло собою один сплошной, обнажённый нерв. Кожа пылала там, где касались его пальцы. Низ живота ныл навязчивой, неутолённой мукой. А меж ног — влажное, стыдное, невыносимое свидетельство её собственного падения, того, как легко гордая воля рассыпалась в прах под напором одного-единственного контакта. Она была повержена. Не как полководец. Как женщина. И в этом поражении таилась странная, горькая сладость, от которой кружилась голова и подкашивались ноги.