Обоюдное поражение

Кожа обожжена тугой хваткой верёвки. Не двинуться. Не расцепить рук. Не добраться до потухшего браслета, оставшегося на столе в соседней комнате, вернув разуму мерцающую золотом ясность. Катастрофический просчёт, какой не допустил даже Икар, ходивший по грани дозволенного так же часто, как и в пустоши весь последний год — приоткрыть купол. Впустить под него одного из тех, кому что платина, что медь одинаково противны, догадываясь о зажатой в его ладони спичке, о зареве пожара, который вспыхнет, когда та будет непременно брошена. И Брут этот просчёт допустил, не сомневаясь, что полетит она не в генератор или безмятежность городской жизни, а в него. Вместе со взглядом, ситуации едва ли подходящим. Озадаченным. — Я понять всё не могу, тебе мало того, что ты и так в клетке живёшь? — Персей всю эту затею с самого начала находил сомнительной. Ещё с момента, когда на шутливую угрозу связать его, если он не оторвётся хоть ненадолго от треклятых бумажек, взваленных на Брута как на самого из их с Икаром дуэта ответственного, тот ответил чересчур серьёзно. И даже не предложением прогуляться в места, которые в приличном обществе обычно не называют. — Если пока ты додумался только до этого, можешь считать, что да, — у Брута по губам скользнула усмешка. На пояснения он поскупился — ни к чему поспешностью портить предстоящий миг озарения для Персея. Тот цокнул в ответ с показательным раздражением, оставив, похоже, попытки вытянуть из Брута, почему у полисян настолько странные предпочтения. Знай Брут Персея чуть хуже, его ошарашила бы осторожность, заместившая в поцелуе напрашиваюшийся туда напор. Однако он на контраст не повёлся — предсказуемо. В словах и поступках Персея многое чинный ряд ожиданий сметало ураганом, но не это. Не ведущие невесомо по телу кончики пальцев. Перед глазами Персея уязвимость со смертью представали неразлучными близнецами. С самого детства. Места, где он жил, иных вариантов для восприятия и не предлагали. А сейчас ему приходилось втискивать в свои представления о реальности, что в беззащитном положении оказываются порой не от жестокости случая. Добровольно. Отсюда и бережность. Брут её всем нутром ощущал, отзывался на неё, сбивчиво и пылко, позволив доверию бросить его к тому, о чём споры у них с Персеем не утихали со дня знакомства. К свободе, проникавшей в него сейчас своим живым воплощением. Подводящей к краю обрыва, за которым на дне обоих, притаившись, поджидало поражение. На запястьях Брута от стиснувших их оков останутся лишь следы. Руки Персея так и останутся перевязанными по вине его же сердца.