Нет слабости сильнее

«Нет сильнее слабости, чем доверие», — проронила мать посреди назиданий, отправляя Персея к людям, добровольно покинувшим недосягаемый для неё город. В силу малых лет за суть этих слов сразу он не ухватился — трудно. И мысли занимало другое. Успеть, догнать, уговорить, привести. Раз мать указала на этого Барда, кто как не он сумеет помочь, сделать так, чтобы она не кашляла больше и не приваливалась к деревьям, пройдя всего ничего. Вернуть её прежнюю. Ложь Персею тогда знакома была по одним лишь рассказам. О человеке, обещавшем жизнь, одинаково благостную для всех, кто ступит за границу его владений. В покое и равенстве. О короле, швырнувшем в равнодушные руки судьбы ту, кто искала приюта среди возводящихся стен. Ему Персей, как и любому из горожан, верить бы не стал, только рядом его нет, он далеко, за руинами и лугами. Рядом мать, которая, в отличии от него, не соврёт никогда. Скажет бежать под крышу, чтобы макушку градом не пробило, тот непременно пойдёт. Позволит срывать ягоды с куста — живот от них не заболит. Назовёт полисян щенками слепыми — так оно, выходит, и есть. Шанс убедиться в этом на живом примере подвернулся более десятка лет спустя. Снизошедший до визита в поселение изгоев, Икар являл собой ровно то, что успело сложиться в воображении Персея, подпитанном, помимо рассказов матери, сокрушениями Барда об утерянной Полисом человечности. В неприспособленности к причудам закупольного мира и попытках оживить отключившийся гаджет винить его он не мог — сам вёл бы себя не лучше, окажись он в городе. Мог зато в наивности и абсурдном стремлении выгородить архонта. На второго браслетника внимание пало не сразу. Тот не рисовал перед Бардом перспектив переезда в Полис и не восхищался мечтами о покорении небес. Держался поодаль, не прилагая должных усилий к сокрытию своего недовольства от нахождения здесь. Будто его силком на пустоши притащили. Знакомство с ним по всем прогнозам, выдвинутым за те секунды, что Персей шёл к нему, должно было завершиться дипломатичным обменом колкостями на повышенных тонах. Возможно — с применением физических аргументов, если взвинченность изгоя и барахлящий за куполом браслет внесут свои коррективы в их полемику. Но в расчётах Персей, как человек, в науке несведущий, не учёл погрешность. Крошечную и фатальную. В данный момент времени её последствия, постепенно вклинившиеся в жизнь Персея, пережидали в его доме ливень, завернувшись в одеяло и беззастенчиво пользуясь моментом, чтобы восполнить потерянные за проектами часы сна. Вспышка. Кривая и напитанная током. В небе. В голове. Не нужны крылья. Не нужен шантаж и мудрёные планы. Пересечь комнату, стащить из брошенной у окна сумки карту-пропуск, и купол сам расступится. Впустит в себя перемены. От Брута Персей свои намерения не скрывал, но и не обсуждал почти — не примет. Он не Икар, впитавший со старыми сказками чуждые городу идеалы. Сбегая всё чаще в одиночку, лишившись оправдания в виде потакания другу, снимая браслет, чтобы не раздражал и не портил момент извещающим о потере сигнала миганием, он всё ещё был предан Полису. И тем не менее, отыскался способ получить его содействие в грядущем свержении архонта. Брут предоставил его сам. Просто закрыв глаза. Персей подошёл к окну. Тихо, пусть то и было излишним — сон Брута не прерывало ни грохотание неба, ни вой обитавшей в лесу за поселением живности, куда уж там какому-то шороху. До исполнения мечты, переданной от матери к сыну, одно движение руки. Отбросить только нужно упавшее в неё сердце, чтобы ключ от города поместился. Тот, что остался на дне нетронутой сумки. Рама натужно скрипнула, закрывшись. Простынь смялась от попытки лечь, не потревожив. Мать не лгала насчёт слабости. Заблуждалась. Есть сильнее.