Испытание Землей: беги что есть мочи!

--- Всё плыло, как в дурном сне. В голове — ни единой мысли, лишь ватная пустота. Тело не слушалось, будто это чужая оболочка, скорлупа для чего-то хрупкого внутри. Противно. И вместе с этим — дикий голод, давящая головная боль и подкатывающая тошнота. А глаза всё ещё были закрыты. «Может, и не надо?» — пронеслось обрывком. Всё ощущалось чужеродным. А ещё — леденящий холод, словно она лежала голышом на снегу. Пересилив себя, она разлепила веки — и остолбенела. Сердце на мгновение замерло. И правда, голая. Но не в снегу, а на жёсткой белой койке. Страх, липкий и ядовитый, только начал подниматься по жилам, как тело дёрнулось в судороге. Чья-то рука в перчатке грубо впилась ей в плечо, а другая нацепила на лицо кислородную маску. От неожиданности она резко вдохнула — и разум, прочищенный кислородом, взвыл от паники. Последнее, что она успела, — царапнуть руку неизвестного по халату. А потом — снова провал в темноту. Но на этот раз её пронзал тихий, монотонный писк аппарата. Зацепившись за него сознанием, девочка пыталась успокоиться. Это место незнакомо. Всё неправильно. До слёз. Писк был ненавязчивым, даже баюкающим. Искусственным. Других звуков не существовало — ни шорохов, ни голосов. Лишь этот одинокий, убаюкивающий сигнал. И он был единственной нитью, связывающей её с реальностью. Внезапно писк оборвался. Его сменил короткий, механический щелчок. И вместе с ним пришла боль — странная, глухая, безжизненная. Словно кто-то прикусил мочку уха изнутри. Несильно, но глубоко. Сознание,прочно ухватилось за это новое ощущение. Боль всё ещё была призрачной, но пульсируя, она медленно возвращала тело, заставляя чувствовать холод койки, тяжесть собственных конечностей. «Дотянись! — рванулось откуда-то из глубины. — Схвати своё тело и прикажи ему: я буду бороться! Тебе нужно дойти.. Мысль, чужая и обрывочная, испарилась, оставив во рту привкус горькой потери. --- Койка была неудобной, жёсткой, словно вовсе без матраса. Девочка села резко, не успев осмыслить происходящее. Её тёмные глаза скользнули по огромному пространству перед ней. Всё это напоминало коробку, стены которой были покрыты непонятными грязными разводами. И снова хлопок. «Опять?» — мелькнуло в голове. Но на этот раз звук раздался прямо перед ней. Мужчина в плотной белой маске хлопал в ладоши у самого её левого уха. И тут её осенило. Она не слышит. Этим ухом — не слышит совсем. Она рванулась обернуться, но мужчина, будто прочитав мысли, грубо схватил её за ухо, не давая повернуть голову. Девочка всхлипнула от боли и страха. Мысль о сопротивлении даже не возникла. — Рот, — отрывисто бросил он, не глядя на неё. Она замерла, но хватка на ухе снова болезненно сжалась. — Я сказал — рот, 37. Двигай: право-лево. Выбора не было. Она попыталась скривить губы в подобии улыбки — и с треском провалилась. Правый уголок рта дрогнул и пополз вверх. Левый остался неподвижным. Комом подкатило к горлу. Неописуемый, леденящий страх сдавил виски. Мужчина бесцеремонно сжал её челюсть, оценивая асимметрию, и хмыкнул: — Скуловая ветвь лицевого нерва нарушена. Предположительно, невропраксия. Слух левого уха утрачен. Допиши данные и принеси лекарства. Понял? Второй мужчина, помоложе, судорожно строчил что-то в аккуратную тетрадь. «Что он пишет? — ужаснулась она. — Утрачен слух? Я теперь глухая? А что скажет папа?… Папа… А где он?» Хороший вопрос. А где она? Из её горла вырвался тихий, полный отчаяния всхлип. — Ещё один звук, — холодно оборвал её мужчина, — и лишишься второго уха. Намеренно. — Может, обезболивающее? — тихо пробормотал младший. — Кажется… — Нет. Пора вникать в суть происходящего. Лекарства — всем монстрам по расписанию. Куску мяса в клетке тигров анестезия не поможет. Дверь захлопнулась. Девочка обхватила колени руками и тихо заплакала. Недолго, хотя боялась она до оцепенения. Подняв голову, она увидела: вокруг — такие же койки. Много. Грязные и без матрасов, выстроенные вдоль стен. И дети. В дальнем конце зала, где угадывался силуэт бассейна. «Может, это какие-то сборы?» — мелькнула наивная надежда. Но она тут же дотронулась до левого уха… и до непослушного уголка губ. Какие уж тут сборы. Слёзы хлынули с новой силой. Она бы отдала всё, чтобы вернуть прошлую жизнь. Но та жизнь таяла, как дым. Она не могла вспомнить школу, друзей, соревнования. Лишь образ отца стоял незыблемо, словно скала. И тут она заметила: все дети здесь были лысыми. Она потянулась к собственной голове — и наткнулась на гладкую, голую кожу. У неё тоже не было волос. Никто не смотрел в её сторону. В том самом бассейне, мутном и тёмном, лежали несколько девушек. Выражения их лиц говорили об одном — здесь не место для нормальной жизни. Она несмело подошла ближе и не смогла сдержать гримасу — воздух пропитал отвратительный запах. Затхлость, протухшая рыба и едкий химический шлейф, похожий на канализацию. Одна из девушек окинула её коротким, анализирующим взглядом и тут же отвернулась. Остальные не обратили никакого внимания. Будто её не существовало. зале находилось чуть больше тридцати детей — подростки и малыши, кто крупнее, кто худее. В углу, пристроившись на ящиках, сидел паренёк лет тринадцати. Его глаза были прикрыты, однако казалось, что он следит за каждым шагом и действием окружающих. У него была смуглая кожа, не слишком тёмная, но она явно выделялась на фоне других, бледноватых детей. Гладкий череп, пронзительные акульи глаза и дерзкий взгляд. Рядом с ним располагался темнокожий мальчик. Его кожа отливала приглушённым коричневым цветом, а лицо отличал аккуратный профиль и большие, кругловатые карие глаза. В отличие от своего соседа, этот ребёнок выглядел дружелюбно. У их ног, на полу, семилетняя девочка играла с собственными пальцами, пока мальчики за ней наблюдали. — Привет, Тридцать седьмая, — тихо сказала девушка, стоявшая в бассейне. Этого оказалось достаточно, чтобы девочка вздрогнула от неожиданности и перевела на неё взгляд. Одежда девушки посерела от грязной воды. Её нос был длинным, но тонким и аккуратным. Растянутые в улыбке губы и невероятно большие глаза — голубые, переходящие в синий, — смотрели на девочку с жалостью. — Иди к нам. Не бойся, Тридцать седьмая, — улыбнулась она. — Тридцать… седьмая? — нахмурилась девочка. — Что это значит? Она указала на свою футболку, где была вышита лаконичная надпись: «037».