Одержимость

— Мы, гиверы, совсем как одержимые, да? Своими вещами. Энжин любовно оглаживает ручку зонта, лежащего на его коленях, а у Занки тоскливо сжимается сердце. Порой ему кажется, что он совсем неправильный гивер. Пусть он любит свой посох, пусть знает каждый его миллиметр на ощупь и в точности чувствует вес, болтает с ним перед сном, чистит и бережëт — одним человеком он одержим ещё больше. Подростковое восхищение, благодарность, уважение и замешанное на юношеских гормонах влечение давно должны были остаться позади. Но пять лет спустя Занка всë так же нуждается в Энжине — или совершенно иначе. Занка всегда казался старше своего возраста, с самого детства слишком серьёзный и ответственный, чересчур сухой. Но теперь вырос по-настоящему и точно знает, на что подсел. Похвалы Энжина теперь волнуют его меньше, чем ямочки на щеках или вязь татуировок, которую хочется проследить пальцами. Его недомолвки и тайны тревожат меньше, чем тёмные тени под глазами, хмурая складка на переносице или трещинка на нижней губе, всё никак не желающая заживать из-за того, что Энжин привык прятаться за широкой улыбкой. Разница в возрасте беспокоит Занку меньше, чем различие их положения: Энжин никогда не переступит эту черту. — Это одержимость или всë-таки любовь? — в конце концов спрашивает Занка. Его вопрос не имеет отношения к дзинки. Понимает ли это Энжин? Тот обхватывает сложенный купол зонта, сминает ткань и перебирает спицы, словно ища ответ: — Думаю, каждый случай особенный. Это правда. Занка уверен, что ничего из того, что он чувствует к Энжину, нельзя описать универсальной формулой, нельзя обобщить и отбросить. Точно так же он уверен и в том, что в этом нет ничего уникального. Он обычный, и его любовь — такая же. Ничего особенного и, вместе с тем, простого. — Какой случай у тебя? — Ничего, выходящего за рамки, — хмыкает Энжин, пытается по привычке улыбнуться, и на нижней губе проступает свежая капля крови. Он морщится и слизывает еë, заставляя Занку голодно сглотнуть набежавшую слюну. Питьевая вода закончилась час назад, но дело вовсе не в жажде. — Ты ненавидишь рамки. — Это что, флирт? — коротко смеётся Энжин, слишком тихо. В другой раз он бы точно расхохотался, но рана на правом боку заставляет себя беречь. Недостаточно: — Ты со мной флиртуешь, Занка? Занке хочется хорошенько ему врезать, чего он не сделал бы, даже будь Энжин полностью здоров. Ещё больше хочется заткнуть его поцелуем. Этого он делать тоже не станет. Никогда. На пустыню медленно опускается ночь. Им повезло оказаться на самой окраине Пенты, где почти нет мусорных тварей и песок не пышет жаром, а только тускло сверкает, принесëнный ветрами — иначе без масок они не протянули бы и десяти минут. Они здесь уже два часа. Без транспорта, сумок с припасами и простейших лекарств, ведь все они у команды поддержки. Даже пачка сигарет пуста, и это, кажется, расстраивает Энжина больше всего. К счастью, его рана неглубокая, а Грисс уже в пути и должен прибыть раньше, чем полностью сядет солнце. Пожалуй, будь ситуация более отчаянной, он бы точно Энжина поцеловал. Умирать, так этого и не сделав, совсем не хочется. Но никто из них не умрёт. Не сегодня. — Кажется, ты уже бредишь. Лучше молчи и береги силы. Наверное, вздох Энжина знаменует отступление. Вместо того, чтобы продолжить дразнить, он хлопает Занку по бедру и просит: — Тогда помоги мне лечь. Занке не нравится, к чему всё идёт, но и заставить Энжина сидеть ещё час, привалившись спиной к груде металлолома, он не может. Поэтому Занка придерживает его за плечи, помогая не потревожить рану, и покорно позволяет стриженому затылку оказаться на своих коленях. Чтобы не смотреть Энжину в глаза, он придумывает себе занятие: отбрасывает левую полу плаща, убеждается, что его импровизированная повязка хорошо справляется. На белой ткани, когда-то принадлежавшей его нижней рубашке, почти не виднеется свежей крови. — Хочешь меня раздеть? — не остаётся в долгу Энжин. «Хочу тебя заткнуть», — думает Занка, запахивая плащ обратно и переводя взгляд куда-то вдаль. Куда угодно. Они очутились здесь из-за Энжина, который сначала неосторожно запустил Амбрейкер вслед расхитителям, а затем прыгнул за ними в червоточину. Занка ухватил его за рукав, даже не успев обдумать своё решение. Дзинки Энжина сразу нашёлся, а от противников и след простыл. Оно и к лучшему — сил на сражение у них обоих почти не осталось. Занка бывал в этой местности всегда мимоходом и лишь однажды — на пороге сумерек. Впервые ему хватает времени рассмотреть всё в деталях, запечатлеть это стремительное изменение: смену цвета от алого к лиловому, сверкание взвеси песчинок в сухом, всё более остывающем воздухе. Пожалуй, это очень красиво. Ещё красивее лицо Энжина — странно тёмное в последних лучах, будто преисполненное решимости. Об этом Занка узнаëт, почувствовав прикосновение к уху и неосторожно опустив взгляд. — До сих пор носишь. И как они целы?.. Учитывая то, сколько раз Занка попадал в передряги, он порой и сам задаëтся вопросом, как ещё не потерял серьги вместе с ушами. Пожалуй, ему просто повезло. Признаваться в этом совсем не хочется, потому он молча пожимает плечами. — Кажется, ты очень ими дорожишь. Глупый вопрос от глупого Энжина. — Твой же подарок. Тогда, едва вступив в ряды Уборщиков и ещё в звании стажёра, Занка невольно его выпросил. В своей восторженной манере он хотел быть похожим на Энжина и попросил проколоть ему уши. Поначалу его отговаривали — особенно усердствовал Грисс, уверенный, что это временная блажь. Энжин особо и не сопротивлялся: когда неделю спустя Занка не передумал, усадил его прямо в комнате отдыха в самый светлый угол, продезинфицировал иглу, мочку уха и заставил наклонить голову набок. Крепкую хватку его пальцев на своей челюсти, их уверенность и тепло, Занка помнит так ясно, словно это было вчера. — Будет больно. Если слишком — скажи, второе можно и не прокалывать. В сравнении с волнением и восторгом, которые испытывал Занка от близости Энжина, боль почти не ощущалась. Целый месяц Занка проходил с простыми пусетами, то и дело промывая проколы, когда они воспалялись из-за неосторожных движений на тренировках или после беспокойного сна. Пока однажды Энжин не вернулся с очередной вылазки в соседний городок, и сказал: — Такие подойдут тебе куда лучше, чем кольца. Нравятся? Кисти только выглядели тяжёлыми, а на самом деле почти ничего не весили. А ещё, они идеально подходили цвету глаз Занки, хотя Энжин никогда не казался внимательным к таким деталям. Иногда Занка думает, что встречайся такое в их мире чаще, эти серьги могли бы стать вторым его дзинки. Они были воплощением его выбора жизненного пути, а также — определяющей роли Энжина. И его доброты. Занка ни разу о своём выборе не пожалел. — Почему улыбаешься? — Подумал, что ни о чём не жалею. — Совсем ни о чём? Вопрос Энжин подкрепляет действием: скользит пальцами за ухо, нащупывает ямочку, словно желая вывести из равновесия окончательно. Или измерить пульс. — Есть одно: нужно было позволить тебе прыгнуть в червоточину самому. Занка пытается спрятать своё волнение за раздражением и, одновременно, — увернуться от рук Энжина, не потревожив его рану. Это сложно. В глазах Энжина отчего-то не видно ни веселья, ни готовности отступить. Обычно он всегда только шутил и переставал дурачиться, стоило лишь приблизиться к черте. Сейчас же он упрямо продолжает, зарываясь пальцами в его волосы, пока Занка не сдаëтся первым: — Ладно, беру свои слова обратно! Тяжелая ладонь на загривке не позволяет ему отвернуться, и приходится говорить, глядя прямо в глаза: — Я бы последовал за тобой снова. Не оставлять же тебя одного. — И это всё? — Да ты правда бреди… Договорить Занка не успевает: Энжин усиливает давление и тянет вниз, заставляет сложиться почти пополам и встречает его губы своими. Из лёгких разом выбивает весь воздух, то ли из-за неудобного положения, то ли от шока. У Занки кружится голова и немеют пальцы, а в ушах шарашит пульс. Губы Энжина сухие и уверенные, напористые — поцелуй ощущается как нападение. Возможно, это из-за металлического привкуса крови или жёсткой хватки на затылке, но Занка не знает точно. Ему почти не с чем сравнивать, с партнерами на одну ночь он предпочитал трахаться, а не целоваться. Поцелуи с Энжином он тоже представлял иначе — набрасываться на него вот так Занка ни за что бы не стал, а предположить, что инициатором станет Энжин… Бред. Полнейший. — Почему? — мычит Занка прямо в чужой рот, не находя сил сопротивляться. Энжин сам его отпускает, ослабив хватку в волосах на затылке и толкнув в грудь. Его ответ раздражающе прост: — Просто сделал, что захотел, пока ты не решаешься. Его лицо завораживающе отличается от того, каким Занка привык его видеть. На нём нет той неизменной уверенности, что ещё звучала в голосе, как и нет улыбки, способной свести всё к шутке. Занка видит в искажённых чертах отражение собственного отчаяния. Это странно, ведь долгое время Занка считал, что он единственный через это проходит — и лучше бы так оно и было. Всерьёз продолжать, делать из их связи нечто… такое… Такое, что точно вызовет пересуды, отразится на команде и помешает работе, больно ударит прежде всего по Энжину, ведь он — старше и выше по званию, а Занке всегда всё прощалось, и… — Имеешь что-то против? — спрашивает Энжин с вызовом. Блеф слишком очевиден в его ищущем взгляде. …и пошло оно всё. Занка слишком долго в команде Акуты для того, чтобы совсем не наслаждаться неожиданными и безумными вещами. И лишь немногим меньше времени он мечтал о том, что происходит сейчас. Занка успевает поцеловать Энжина прежде, чем издалека доносится тарахтение двигателя. Его источник скрыт в облаке пыли, но и так понятно, что это Грисс — должно быть, он гнал как сумасшедший, чтобы прибыть так скоро. — Мог бы и подольше, — ворчит Энжин прямо в ещё один поцелуй, короткий и торопливый. Занка с трудом отрывает взгляд от его покрасневших, истерзанных губ, замечая, что кровь уже почти не сочится. Они смотрятся вопиюще ярко на нездорово бледном лице, выдавая их обоих с потрохами. Как и то, что Энжину куда хуже, чем могло показаться. Он помогает Энжину встать, не проронив ни слова. Позволяет ему опереться на зонт, и всё же подставляет плечо, когда слышит усталый вздох. Приближение машины больше не кажется таким уж раздражающим: Занка снова способен трезво мыслить и хочет сдать Энжина в лазарет как можно скорее. Первым из машины вываливается Фолло, и на его лице написано, как сильно он рад наконец-то оказаться на твёрдой земле. В сравнении с его светло-зелёным оттенком кожи, Энжин кажется почти здоровым. — Мы целы, какое счастье, — вздыхает Фолло, сражаясь с дурнотой. — Вы тоже целы. Выглядите… На мгновение он замолкает, окидывая их пристальным взглядом, и Занке вдруг кажется, что их раскрыли. — …лучше, чем мы боялись. — Рана глубокая? — спрашивает Грисс, высовываясь из распахнутой двери. — Надо перевязать, прежде чем отправимся? — Пустяки, — отмахивается Энжин, вопреки собственным словам наваливаясь на Занку всем телом и позволяя почти тащить себя к машине. Возможно, он делает это специально. — Давайте-ка скорее отсюда двинем, пока шум не привлёк внимание тварей. Вопреки ожиданиям Занки, ему не пытаются помочь или вмешаться. Только Фолло предусмотрительно распахивает переднюю дверь, но Энжин просит: — Мы сядем сзади. Будет лучше, если я смогу опереться. Грисс смотрит обеспокоенно, но молчит. Вряд ли что-то заметил, скорее, держится из последних сил, чтобы не высказать им обоим за безалаберность. Всё могло бы закончиться куда хуже, если бы расхитители продолжили сражение или вернулись к оставшейся части Акуты — один Фолло с ними мог и не справиться. В конце концов они устраиваются в машине, почти не потревожив рану. Место рядом с водителем занимает Фолло, а Грисс с первого раза заводит обычно капризничающий двигатель. Несмотря на избыток свободного места, Энжин так от Занки и не отлипает, заставляя сесть как можно ближе и притираясь здоровым боком. Голова быстро оказывается на его плече, волосы щекочут шею, но Занка не находит в себе сил сопротивляться. — Гнать сильно не буду, даже не надейся, — говорит Грисс Энжину, сурово глядя в зеркало заднего вида. — Можете оба поспать. Потом поговорим. Это «потом» звучит как обещание выволочки перед начальством и километров отчётов, и Занка знает, что они это заслужили. Глядя в окно на проплывающие клубы пыли и пытаясь рассмотреть ландшафт за ними, он думает о том, что окажись на месте Грисса — не смог бы остаться таким спокойным. Для него прыгнуть следом было правильным решением, чтобы сберечь себе нервы. Не говоря о том, к чему это привело. То, что Энжин первым его поцеловал, до сих пор ощущается нереальным. — Эй, Занка, — зовёт вдруг Энжин. Его дыхание щекочет шею и ухо, и Занка чувствует, как вместе с жаром к лицу приливает кровь. Остаётся лишь надеяться, что Грисс и Фолло не станут на них смотреть, увлечённые дорогой. Если вид почти полностью завалившегося на него Энжина не вызывает подозрений, то держать лицо оказывается сложно. Губы всё ещё горят воспоминанием о поцелуе. Хвала всем богам, что на этой миссии с ними не было Риë — она точно заметила бы первой. — Занка, я знаю правильный ответ. Пальцы Занки, которые никогда не казались ему особо изящными, прячутся в огромной ладони Энжина так легко, что это можно посчитать оскорбительным. Занка думает, что вот-вот умрёт от переизбытка чувств. О чём говорит Энжин он понимает, лишь услышав шёпот: — Это любовь. Ни вопрос, ни ответ не имеют отношения к дзинки. Тихий, ласковый смех Энжина, откликающийся дрожью в солнечном сплетении Занки — тому подтверждение.