Я не оправдаю твоих ожиданий

На скамейке под раскидистой липой университетского двора было тихо — ровно настолько, чтобы звук переворачиваемых страниц казался музыкой. Хуа Чен сидел, слегка согнувшись над тетрадями: не потому что пытался впитать содержание, а потому что любил смотреть, как слова ложатся на бумагу. Он не читал — он глотал строки, как будто каждая буква была крошечным укусом вкусного пирожного, от которого приятное отчуждение и одновременно сожаление, что оно закончится. Тонкая ручка зазвончато постукивала по листу, время от времени смазываясь о ладонь — жест привычный, почти ритуальный. Его фигура выглядела так, будто художник специально подчёркивал нежность: чуть выше среднего роста, осанка в меру лениво-грациозная, талия — тонкая, соблазнительная, как у человека, который умеет двигаться, но редко делает это торопливо. Волосы — густая коса, чёрная как смоль, сложенная ровно и аккуратно через плечо, время от времени распускающаяся парой непокорных прядей, играя на ветру. Лицо у него было мягким, с легким дерзким изгибом губ, который подсказывал — да, я мил, но не для всех. Вокруг были студенты, спешащие и ленивые, шум и запахи: свежесваренный кофе у киоска, дымок чьей-то сигареты где-то у арки, острые аккорды разговора, который понимался на уровне настроения. Но самым опасным ароматом для омеги был запах того, кто ходил по другой стороне кампуса — запах Се Ляня. Он почему-то всегда приходил в голову, едва Хуа Чен задумывался о людях, и его присутствие было как фонарный свет в туман: всюду и везде одновременно. Когда к его одинокой компании подошла компания, мир слегка изменил тон. Сначала он увидел силуэты: два шага, уверенные, не спеша, как будто земля под ними принадлежала им. Му Цин и Фэнь Син — знакомые имена и хорошо знакомые физиономии. Му Цин — несдержанныйв своих речах, с холодной улыбкой и джинсами, вырезанными под структуру костей; сегодня он был в длинном плаще, воротник поднят, а в руке — аккуратная термокружка. Фэнь Син — более лёгкий, дерзкий, с распущенными волосами и курткой, на которой играли нашивки; он шел почти танцующим шагом, глаза остры и шаловливы. Они были некими альфами района — громкими звёздами и теми, кто умел так легко сочетать наглость и простоту, что люди сами тянулись к ним. Му Цин выглядел как холодный архитектор настроений: ровный, расчётливый, редко вежливый и язвительный. А вот его друг был проще в разы, как луч света, пробивающийся через жалюзи — незамысловатый, но с хитрым краем шутки, который всегда умел ранить в самую мягкую точку. Омега заметил их почти сразу. Его губы сжались в едкий ответ, а глаза опасно сверкнули. Он уже готов был выкинуть саркастичную фразу: "Какие важные персоны решили разбавить моё скупое одиночество" — ирония как лезвие. Но что-то остановило его: в уголке сознания всплыло имя Се Лянь, и реакция стала парадоксальной. Омежья натура, хоть и сдержанная, тянула его к движению, к искре, к тем корням, откуда когда-то пришло тепло. Ещё и этот тонкий внутренний конфликт — между готовностью плюнуть и неудержимым желанием быть ближе — делал его манеру острее. Под липой было тихо, и это тишина давила на слух так же, как на плечи — мягко, но уверенно. Хуа Чен сидел, ноги чуть подогнуты, тетрадь на коленях, но взгляд его не принадлежал строчкам: он ловил свет на бумаге, как кто-то, кто привык добывать удовольствие из мелочей. Косы немного растрёпаны, губы — натянуты в едва заметной ухмылке, в которой было и самодовольство, и железная готовность прикусить язык в нужный момент. Он был маленькой, тщательно ухоженной провокацией: мил и опасен одновременно — и это знали те, кто любил щекотать его нервы. Му Цин подошёл первым, как всегда — с видом человека, который не приходит за кем-то, а заходит в комнату, где уже всё распределено по своим местам. Его сарказм лёг на воздух, как дым от зажжённой сигареты: едко, запахом горечи. Он оперся на скамейку, посмотрел сверху вниз — не бросил взгляд, а измерил, как хирург и критик в одном лице. — Ну что за прелесть у нас здесь, — протянул он, и на слове «прелесть» слышался тон, который мог одновременно и похвалить, и разрезать. — Ты занимаешься чем? Создаёшь будущую драму или просто тренируешься в искусстве печали? Хуа Чен, не отводя взгляд от тетради, поднял губу в полуулыбке. — Я тренируюсь быть трагедией с хорошей причёской. Это — сложный жанр. Фэнь Син приземлился шумно, как тот, кто привык, что мир вокруг должен реагировать на его присутствие. Он был груб, крупенат, с походкой, как у человека, которому все дороги принадлежат по праву локтя. В его голосе — полоса хрипоты и прямоты, как у того, кто не видит смысла окольных слов. — Тренируйся, — сказал он просто. — Но не слишком глубоко. Мы тебя вечером проверим: выдержка и внешность — важны. Если будешь дрейфить, я лично вытащу тебя за уши на показ всем Омега вздохнул, отложил ручку и, словно это было частью игры, позволил себе быть чуть более острым, чем обычно. — Твои уши слишком крупные для танцев, друг мой. Ты будешь мешать людям смотреть на меня. Му Цин рассмеялся тихо, но в смехе слышалась ирония — такой смех, который умеет и подшутить, и посеять сомнение. — Ах да, «смотреть на тебя». Звучит претенциозно, но мило. Слушай, у нас эдак… небольшая тусовка. «Небольшая» у нас обычно превращается в «весёлая катастрофа», но сегодня главное — вайб. Мы думали, что ты сможешь подыграть. Ты ведь умеешь выглядеть сочно и опасно одновременно, да? И нашему торжеству нужна красивая кукла — последние слова он практически прошептал ему в лицо, опасно приближаясь. Фэнь Син сверкнул глазами и плюнул в траву рядом — жест грубый, но в их кругу это больше приветствие, чем оскорбление. — К тому же, ты это будешь делать не ради нас, а ради него, верно? — Он добавил это, как нож в пирог — просто, без особой подготовки, и его слова пахли вызовом. — Он любит таких, кто умеет прогибаться. Ты знаешь, о чём я. Хуа Чен прикусил губу, но это был не стыд — это было преднамеренное кокетство. Подбородок поднялся чуть выше, и в глазах мелькнул огонёк, который мог значить и дерзость, и признание в том, что ему нравится быть желанным. — Прогибаться, говорите? — Его голос был тихим, но в этом шёпоте была вся игра: «да, я прогнусь, но лишь по-королевски». — А вы уверены, что я не стану слишком скользким для ваших замыслов? Му Цин наклонился ещё ближе, и в его тоне — острая смесь интереса и издевки. — Мы уверены, что ты знаешь, как доставить удовольствие публике, да и не только публике. Если ты уж так стремишься к вниманию, Хуа Чен, то почему бы не поймать его там, где оно действительно имеет вес? — Он посмотрел прямо в глаза, и в этом взгляде не было мягкости. — Се Лянь не любит случайных людей. Он любит — инвестировать внимание. И если ты будешь выглядеть так, как будто готов ради него на всё — ну, у кого-то из нас может появиться стимул отблагодарить умелых исполнителей. Фэнь Син добавил, не стесняясь грубости: — Короче, ты — подстилка. Приятная подстилка, которая мотает головой, дарит взгляды и делает вид, что это всё — политика. Мы же знаем, что ты — гвоздь программы, если Се Лянь решит тебя заметить. Так зачем отказываться от шанса, а? Кто знает, вдруг он решит лично отметить твои старания. Эти слова попали точно в центр. Внутри Хуа Чена что-то щёлкнуло — не боль, а то странное сладкое напряжение, которое возникает, когда тебе говорят, что ты нужен. Он лёгонько улыбнулся, играя в самодовольство и в покорность одновременно. — Ох, как грубо, — прошептал он, — но интеллигентно. — И в этой его реплике было и признание, и вызов: «я слышал, и мне нравится». Му Цин усмехнулся, в уголке губ — ледяная искра. — Тогда приходишь? Или этот великий протест твоей души окажется прочней, чем необходимость получить маленькую ласку от единственного и неповторимого? — Его слова — шутка, но глаз говорил: «мы оба знаем цену». Хуа Чен вздохнул, и в этом вздохе было всё — и смутное желание, и опасность: он понимал, что как только окажется там, всё может пойти абсолютно наоборот. Но именно это и было частью привлекательности — возможность, что Се Лянь заметит его и расплатится вниманием. — Я приду, — коротко сказал он, пальцами сжал карточку, где было написано время и адрес. — Но только чтобы посмотреть, что выйдет из всей этой авантюры. Фэнь Син рассмеялся, хлопнул его по плечу так, что та улыбка стала ещё более явной, и добавил: — А если нет — мы всегда рады тебя утешить. Может быть даже просто коктелем и с парой крепких слов, чтобы у тебя снова вернулась воля к сопротивлению. Му Цин встал, бросив прощальный взгляд, который был и вызовом, и обещание. — Девять. И не трать время на демарши. Мы не любим, когда хорошие вещи упускают шанс. Они ушли, оставив за собой запах табака и грубого смеха. Хуа Чен остался, держа в пальцах карточку, и он уже представлял: как он будет стоять в тени, как Се Лянь вдруг повернётся, как их взгляды встретятся — и в этом видении у него было то, чего не купишь словами. Он знал: повод не приходить у него действительно отсутствует. И это была его слабость — и его сила.

***

Хуа Чен мог бы сказать, что ему не нравились эти двое — и это была бы и правда лишь наполовину. На самом деле раздражение было глубже: не просто от тестостеронной бравады Му Цина и грубоватой неуклюжести Фэнь Синя, а от того, как их присутствие постоянно напоминало о несправедливости мира — о том, что для попадания в поле зрения Се Ляня нужно считаться с чужими правилами, с чьими-то шутками и чьими-то плечами. Они были воплощением всех тех мелочей, которые он изо всех сил пытался обходить, выбирая тонкую линию между доступностью и недосягаемостью. Но если он хотел — даже на сантиметр — приблизиться к сердцееду номер один, с этими двоими приходилось общаться. Как минимум — дипломатично улыбаться. Как максимум — играть роль, которую ему уготовали. Он сидел на краю кровати, в полумраке комнаты, и перебирал вещи — процесс, кажущийся простым, но на деле состоящий из десятков дисциплинированных решений. Каждый платок, каждая пуговица, каждая складка рубашки были маленькими знаками протеста или капитуляции; выбирая их, он выбирал, кем предстать в ту ночь. Тёмно-бордовый шелк мог сказать «я доступен, но дорого», черная рубашка — «неприступный», пастель — «слабый и милый». Он хотел быть одновременно видимым и недосягаемым, желанным и не слишком жадно бросающимся в глаза. Это была тонкая арифметика, в которой он, как ни странно, преуспевал. Мысли в голове плотно сплетались: в коридорах мелькал молодой альфа — его изящная улыбка, лёгкие подмигивания, которые попадали в самое сердце привычной защиты и растапливали её по краям. Когда тот проходил мимо, воздух словно менял температуру; вокруг у людей опускались щитки осторожности, и они начинали делать вид, что не замечают то, что видят. Се Лянь был святыней университета на публике: идеальные манеры, уважение администрации, идеальная осанка для фотосессий и благотворительных акций. Но за стенами официальности он был совершенно другим — редкостным развратником, блаженным и хладнокровным в своих удовольствиях. Слухи, которые ходили по коридорам, могли заставить волосы встать дыбом, но одновременно — и это самое парадоксальное — его харизма как будто стирала острые грани этих ужасов чужой беспечной жизни. Люди предпочитали видеть блеск, а не трещины. Хуа Чен делал вид, что презирает всё это, и в каком-то смысле презирал — за лицемерие, за легкость с которой охрана репутации обходила правду. Но было там также и другое чувство, не требующее оправданий: желание быть заметным. Желание услышать то, что мог сказать он самому себе в тайне — маленькое признание, которое не появлялось на публике. Его внутренний голос был наполовину трезв, наполовину ребенок, который надеялся на пирожное: «А вдруг он посмотрит именно на меня? А вдруг — улыбнётся только мне». Как же это смешно и жалко одновременно. Он выбирал одежду с той тщательностью, с какой выбирают инструмент для магии. Сначала — рубашка: не слишком облегающая, чтобы не рушить дистанцию, но и не огромная, чтобы не скрывать то, что было его сильной стороной. Потом — платок, который будет виден только при движении головы; платок, как знак кода, как обещание для тех, кто умеет читать между строк. Ботинки — лёгкие, но с аккуратной подошвой; они должны позволить уйти в любую минуту, если сцена перестанет приносить удовольствие. Всё составлялось как костюм для спектакля, единственного вечера, важного не по громкости, а по содержанию. В углу комнаты, в маленьком стеклянном пузырьке, лежал ненавязчивый блеск, который давал нужный акцент: не призыв, а приглашение в интимную игру взгляда. Он провёл пальцем по крышке, ощущая холод металла, и представил, как это мерцание поймает свет лампы при первой улыбке Се Ляня. Сердце на мгновение подёрнулось беспокойством — и это было приятное беспокойство, как щекотка. Кутёж как обряд церкви: в таких местах существовали свои ритуалы — когда нужно появляться, где держать взгляд, как ответить на чужую насмешку, как не дать себя растоптать. Му Цин и Фэнь Син были хранителями этих правил и одновременно их нарушителями. Му Цин — со своей саркастической широтой — умел развернуть фразу так, что она была и оскорблением, и комплиментом одновременно; Фэнь Син — грубый и дерзкий, мог толкнуть локтем и тут же похлопать по плечу, словно всё это было частью дружбы. Их вмешательство в его жизнь казалось неизбежным, но в то же время странно милым: они — глупцы по-своему, но именно они иногда доставляли ему короткие, острые моменты внимания, от которых хотелось одновременно засмеяться и закатить глаза. Он думал о том, как неоднократно замечал их случайные появления у его скамейки, их «случайные» фразы, которые требовали ответа — иногда едкого, иногда кокетливого. Они были как два крючка, которыми кто-то дергает занавесь, чтобы посмотреть, выйдет ли он. А Се Лянь — будто всегда находил время, чтобы бросить мимо улыбку в коридоре, как будто проверял, держится ли эта угроза на расстоянии. Эти подмигивания были редки и потому ценны: один взгляд — и мир менялся, одна ночь вдруг наполнялась смыслом, и он мог позволить себе быть маленькой «сучкой» — играть роль, которую общество списывало как слабость, но которую он мастерски превращал в оружие. Слово «подстилка», брошенное когда-то в шутку, теперь звучало иначе. Му Цин и Фэнь Син прямо высказали — ты — тот, кто гнётся под Се Лянем и готов на всё ради его внимания». Имели ли они в виду унижение? Скорее — проверку. В этом был и вызов, и приглашение. А Хуа Чен, вопреки собственной гордости, обнаружил, что повода не прийти у него действительно нет. Что может быть хуже, чем упустить шанс? Что хуже — никогда не узнать, улыбнётся ли он в ответ? Мысли о Сяньлэ — при всём их диссонансе — привносили ещё один пласт: тот самый левый флирт, одноразовая пассия, мелькающая на периферии, не требующая обязательств и потому опасная: она могла быть как проигрышной заменой, так и отвлекающей маневрой. Люди приходили и уходили с ним, как дождевые капли: горячие, яркие, но не задерживающиеся. Они говорили, что он прекрасный, но за его фасадом пряталась ночь, у которой свой голос. Зная в подробностях местные сплетни, Хуа Чен понимал, что за этим фасадом сидит человек, который умеет брать то, что хочет, и давать — лишь если это ему выгодно. И всё же — ничто не мешало ему наслаждаться присутствием этого света. В зеркале он задержал взгляд на губах: они были тонкими, соблазнительными, готовыми к улыбке и к колкости одновременно. Он отрегулировал воротник так, чтобы оставалось пространство для шеи — место уязвимости, которое умело притягивает взгляд. Маленькая цепочка, на которую предпочитал не обращать внимания — и всё же метка, которую могли заметить те, кто умел читать. Мелочи, говорящие громче слов. Когда он вышел из комнаты, коридор был уже полон шорохов и чей-то смех переливался легко, как бокал, поданный по правилам вечера. Му Цин и Фэнь Син уже ждали внизу, обсуждая что-то громко, чтобы их услышали. Му Цин — с той своей насмешливо-изящной интонацией — оглядел его и подал знак: всё в порядке. Фэнь Син, с неприкрытой радостью в грубых жестах, хлопнул Хуа Чена по спине так, что тот едва не подпрыгнул. — Ну что, — сказал Му Цин, — наша колючка готова сиять, ох. — А если он не оценит? — пробормотал Хуа Чен, но в словах была не паника, а азарт. — Тогда будешь просто хорошим украшением, — ответил Фэнь Син, и в этой банальной жестокости было и обещание, и гарантия. — Мы тебя уже оценили.

***

Они шли по широкой дороге, где фонари бросали долгие тени, и каждый шаг казался постановкой. Музыка издалека попадала на улицу, как тёплая река, и он слышал её гул в груди — как приглашение. В кармане карточка с адресом жила своей жизнью: скользкая маленькая нить, которая связывала его с тем, что может случиться. Он не знал, как всё закончится, но знал одно: повод не прийти действительно отсутствовал. И это одновременно пугало и радовало. Дом стоял чуть в стороне от соседних, как будто специально отгородившись от чужих глаз — современный особняк с широкими верандами и высоким двускатным чердаком, окружённый аккуратно подстриженным газоном и плетнёй огней. По периметру участка была натянута гирлянда из лампочек в тёплом янтарном свете, они рябили, как рассыпанные звёзды, и делали ночь мягче; здесь и там — фонарики в банках, крошечные огни, привязанные к сучкам деревьев, мягко мерцали среди листьев. Вдоль дорожек стояли факелы, которые время от времени шептали запахом древесного дыма; рядом — низкие диваны и пуфы, грубые деревянные столы, сколоченные для массовки, под которыми вьёлся волнистый ковёр, собранный в кучу ради уюта. Была и зона с гамаками и качелями, и небольшой бассейн с подсветкой, и перекидная сцена, на которой кто-то уже разводил микс-драйв; у стены — бар из фанеры, украшенный мелкими гирляндами и свечами в банках, где разливали коктейли в одноразовые стаканы. В углу работал огонь — круг из кирпичей с аккуратно сложенными дровами; вокруг него — стопка пледов, чтобы можно было свернуться в клубок и видеть звёзды, не переживая о холоде. По периметру — аккуратные инсталляции: проекционный экран, на котором мелькали слайд-шоу — кто-то из прибывших явно подготовил визуал для атмосферы; рядом — деревянный шезлонг с подсветкой и ароматизированная станция, бочку с мокрым льдом, мешки с лимонами, тарелки с сыром и оливками. Всё было устроено так, чтобы каждый уголок мог стать маленьким миром: место для разговора, место для уединения, место для видимости. Музыка витала без агрессии, низкие басы смешивались с гитарной перебивкой и лёгкими электронными битами — то, что должны были слышать люди, которые хотят чувствовать себя одновременно свободными и особенными. Хуа Чен шёл среди этого, чувствуя каждую деталь: шелковый платок слегка развевался, рубашка облегала линию талии так, чтобы не вызывать вульгарности, а ботинки едва почувствовали гравий под подошвой. Он шёл со старшими альфами, словно десант на чужую территорию — держась ровно, улыбаясь экономно, но в душе подавляя раздражение. Му Цин приветствовал людей с той сардонической лёгкостью, которая подкупала и колола одновременно: паре студентов, которые держали в руках бутылку; молодой бете с серьёзной камерой; группе ребят, которые явно пытались выглядеть старше, чем были. Его фразы — острые, отточенные — падали как иглы, и люди либо смеялись, либо краснели, признавая, что оказались в нужном месте в нужный момент. Фэнь Син же шумел по-своему: громкие приветствия, хлопки по плечу, сладкие «Как жизнь, солнышко?» — и тут же ржачный комментарий, который мог заставить кого-то покраснеть или рассмеяться, в зависимости от крепости нерва. Они оба шли словно хозяева праздника, держа Хуа Чена между собой как обязательный аксессуар: не потому что он им нужен, а потому что им приятно иметь рядом то, что можно выставить на показ. И это давило. Некоторые отпускали в их адрес двусмысленные комплименты: кто-то шепнул что-то про «милого омегу с ножками», кто-то стрелял двусмысленными взглядами и подзывал словами, которые явно намекали на телесные удовольствия. Это были полутона — улыбки с оттенком похоти, шутки, рассчитанные на провокацию. Ответы Му Цина и Фэнь Сина не заставили себя ждать. Первый — с ледяной иронией — пускал в ход саркастические шпильки, которые одновременно топили Хуа Чена и высмеивали тех, кто осмеливался позволить себе тонкую грубость. Фэнь Син же отвечал по-простому — пошло и громко, его шутки были у него в запасе, как у охотника — запас на любой случай, и он любил ими точить атмосферу, вытаскивая смех из неловкости. Когда незнакомый ему альфа бросил очередное «комплиментное» замечание, Фэнь Син тут же подхватил: — Эй, пригляделся, да? Не забудь потом проверить, не потерял ли ты честь в дальнем углу, — и рассмеялся, хлопнув того по плечу и подтолкнув взглядом Хуа Чена, мол, смотри — твой фан-клуб. Му Цин усмехнулся, вставив едкую закидку — так, чтобы укол был едва ощутим: «Смотри, у нас тут музей редких видов. Хватит смотреть — купи билет». Гости фыркали, смешались чьи-то шутки, кто-то пнул бутылку, кто-то — улыбнулся. Но Хуа Чен чувствовал, как странно сжимается в груди: не столько от насмешки — скорее от того, что то, что для них — игра, для него было экзаменом, на котором он всегда боялся провалиться. Ему — вечной маленькой «сучке», как он иногда думал о себе в шутку — приходилось играть роль, которую другие сочиняли за него: быть заметным, но не навязчивым; быть желанным, но не легкодоступным. Он отвечал на комплименты скупо, лишь холодной дугой улыбки или одним-двумя словами, которые говорили: «да, вы нравитесь — но к чему ваш интерес?» И это злило двух альф — потому что нельзя заставить его вести себя так, как они хотят: у него была своя мелкая, тщательно охраняемая гордость. А когда эти парни не получали желаемого — они выдумывали шутки пошлее, смеялись, подтягивали Хуа Чена за собой, словно витрину: «Посмотрите, у нас есть своя игрушка». Омега сжимал стакан, в котором дрожала первая порция напитка: коктейль был сладким и имел после себя легкую горчинку — словно он сам. Первый бокал согрел горло, другой — сделал движения увереннее, третий — разогнал внутренний морозец, который до сих пор держал его в тисках скромности. Но Се Лянь не появлялся. Каждый раз, когда в толпе мелькало знакомое лицо, у него отпускало дыхание — и надежда тянулась к краю — но тут же обжигалась пустотой. Он знал, что, скорее всего, обнаружит то, что и рвало его внутренне: либо Се Лянь будет в приятной компании с кем-то, либо вовсе не появится, утащенный по своим прихотям. Мысли о куклах, которых тот коллекционировал — тех, что мелькали у него на периферии — только добавляли острой соли: возможно, тот самый Сяньлэ уже сейчас укладывал рядом с собой кого-то лёгкого и красивого, не обременяя себя обещаниями. С этим ожиданием под ногами — смешанным и горьким — Му Цин внезапно встал и ушёл в сторону, как будто решил проверить, не пришло ли то самое «центральное» лицо. Его исчезновение не было драмой: он так и не сказал, куда идёт, просто растворился в толпе. Хуа Чен смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё плотнее. Фэнь Син, оставшийся рядом, сначала ещё бранно шутил на тему «где он там задержался», но потом, видя, как Хуа Чен начинает бледнеть и сжимать стакан слишком крепко, переменил тон. — Слушай, — сказал он, садясь подле него и откидываясь на спинку софы, — не стоит корчить трагедию. Во-первых, он, возможно, и не придёт. Во-вторых, если пришёл — то поздороваться он точно придёт. А в-третьих… — он сделал паузу и засмеялся хрипло, — пока ты тут рыдаешь по альфочке и, может быть, тихо дрочишь на него в своём воображении, он уже, возможно, подмял под себя местную блядь и кувыркается где-то за закрытой дверью. Так что — давай не будем идеализировать. Эти слова были как сошедшая крышка: у Хуа Чена окончательно сползли последние силки гордости. Он не расплакался навзрыд, но в горло встал заунывный комок — жалость к себе, смешанная с бесконечной, глупой тоской. Альфа, увидев, что шипы этой колючки спрятаны, похлопал его по плечу снова — не для того, чтобы сделать больнее, а чтобы как-то прикоснуться, как к товарищу. — Эй, расслабься, — сказал он, голос стал мягче, если можно так сказать о нём. — Забей на всё, побухай нормально и расслабься, раз пришёл в этот гадюшник. Вечер же. Погода — класс, еда — есть, свет — красивый. Смеяться легче, чем ждать. Он предложил выпить ещё один стакан, поставил рядом бутылку, если не хватит, и вытащил из кармана ещё парочку шуток, которые должны были разрядить атмосферу. Хуа Чен, всё ещё дрожа, но благодарный за примитивное тепло, которое давал этот жест, позволил себе забыться и закрыть глаза на минуту. Внутри всё было неудобным и болело — но рядом был этот грубый, но надёжный Фэнь Син, который, несмотря на свою дерзость, умел подстраховать. Вокруг музыка не прекращала свой цикл; смех разносился по двору; где-то вдалеке кто-то решил включить более громкий трек, и бассейн отразил в себе огни гирлянд, как милую ленту. Хуа Чен сделал глубокий вдох и решил на время отпустить сценарий: пусть ночное небо хранит свои секреты, а его сердце — свои. Сейчас нужно было выжить в этом вайбе — и, возможно, найти себя позже. Он сел в беседке и впервые за вечер позволил себе быть совсем маленьким: голова упёрлась в ладони, плечи поникли, в груди играла ломкая ритмичность — когда пьянство и тоска встречаются, получается ощущение, будто тебя вывернули наизнанку. Ночь вокруг была тёплая и мягкая: гирлянды мерцали в какой-то ленивой частоте, где каждая лампочка знала своё место, а звук музыки, доносящийся со двора, казался обещанием других тел и чужих разговорах. Но все эти вещи — уют, танцующая толпа, запахи — внезапно казались не для него. Они были фоном к одной-единственной картине: пустому месту, где мог оказаться Се Лянь. Он прокручивал в голове один за другим аргументы — зачем он сюда пришёл, почему терпит шумных альф, зачем позволяет себе надеяться на того, кто не умеет держать обещаний. Логика говорила, что всё это бессмысленно: Сяньлэ — человек мгновений, он берет и уходит, оставляя рваные следы, которые другие начинают подметать. Сердце же — то самое нелепое сердце, которое любит не за благоразумие, а за свет — цеплялось за каждый намёк: за подмигивание в коридоре, за ту искру внимания, что пал на него однажды, словно пламя, достаточно маленькое, чтобы греть, но недолговечное. Он представлял себе рано или поздно уход: поспав с кем-то, проснувшись в чужой постели, умыться и тихо улизнуть. Это было его планом спасения, но только чтобы получить телесную разрядку, чужую температуру, и исчезнуть до утреннего сожаления. — «Склеить кого-то и свалить», — мысль звучала как вызов самому себе, как попытка вернуть контроль. Он понимал, что это — не решение, а маска. Но иногда маски облегчают дыхание. Он сидел так, поджав ноги, в полумраке беседки, придумывая, как лучше уйти от боли, когда за спиной раздался шаг. Сначала он подумал, что это кто-то из гостей, который решил спрятаться от толпы. Затем запах — горячий, нюансированный, дорогой аромат, знакомый и пронзительный — вошёл в его пространство и нарушил все расчёты. Кто-то с лёгкостью броcил руку через спинку скамьи, как будто это было его место по праву, и не спросил разрешения: жест чужой собственной собственности, самонадеянный и привычный. Он узнал этот запах по одной ноте — дорогое дерево, лёгкая сладость парфюма, примесь табака и чего-то, что делало его одновременно и мирским, и опасно близким. Сердце сжалось от одновременно горькой и знакомой теплоты. Он поворачивал голову медленно, будто боясь испугать кошмар своим взглядом — и увидел лицо, которое было равно хорошей новостью и приговором. Се Лянь сидел рядом, опершись локтем о стойку беседки, и улыбался так, будто вообще не замечал, что этот мир способен ранить. Его улыбка была как всегда — та самая, что умело смазывала все острые углы: яркая, уверенная и немного самодовольная. Он выглядел так, будто провёл вечер в своё удовольствие и только сейчас решил проверить, не остались ли где-то недоеденные ломтики внимания. В глазах — ленивое любопытство, как у хищника, который заглядывает в клетку, чтобы посмотреть, что там осталось. — Ты здесь совсем один? — спросил он без наивности, как будто был уверен в ответе. Его голос был ровный, тёплый, словно приглашающий, но в нём слышалась та самая холодная ясность: он не обещал ничего, но умел делать предложения. — А не видно? Сам же фантом бродил в толпе. — Хуа Чен почувствовал, как вся надутая защита лопается от одной фразы. Се Лянь усмехнулся и, не поднимаясь, бросил: — По мелочам. Люди — они всегда по разному заняты. — Он огляделся, как будто считал трофеи, и добавил, глядя прямо: — А ты почему сам? Я же предупреждал, чтобы за твой присматривали те оба. В его словах не было раскаяния, не было извинения. Было лишь спокойное принятие факта, что мир построен так, что он может появляться и исчезать, не нарушая внутренний порядок вещей. Хуа Чен подёрнулся от этого, потому что в этом принятии звучала и правда, и бессилие. — Я… думал, — Хуа Чен начал, но слова застряли в горле. Вместо них он выбрал уклончивую полуулыбку и позволил себе быть мелко ехидным: — Думал, что если ты меня не заметишь, то мне будет легче уйти. Се Лянь бросил на него взгляд, в котором мелькнуло что-то между раздражением и забавой. — А если бы я не пришёл? — его лицо не менялось от игры до равнодушия — — Тогда бы ты убежал, не посмев даже посмотреть мне в глаза. Ты всегда так боишься сделать шаг первым. Это было больно и точно. Хуа Чен ощущал, как в груди раскалывается несколько стекол одновременно: жалость к себе, глупая злость, желание выдать острее, чем есть на самом деле. И в тот же миг — желание, чтобы Се Лянь плюнул на всю игру и просто обнял, как это бывает в фильмах, где главный герой вдруг решает быть милым. — Возможно, — сказал он наконец, и в голосе ощущалась проволока решимости: — Но я пришёл. Вот и всё. Альфа покачал головой, и в его улыбке появилась тень — словно он нашёл в этом странную комичность. Он скользнул ладонью по поверхности стола, затем, не спрашивая, мягко положил руку на щёку Хуа Чена — прикосновение, которое было равно нежностью и собственностью. — Ты всегда делаешь всё сложнее, чем нужно, — произнёс он. — Зачем мучиться ради внимания, если можно просто попросить? Омега почувствовал, как пальцы дрожат. Это прикосновение было неожиданным, как подарок, и в то же время напоминало про плату, которую за него придётся заплатить. Он знал, что тот, кто сейчас рядом не даёт ничего бесплатно. Его внимание — валюта, и курс по ней всегда меняется. — Я не умею просить, — тихо сказал Хуа Чен. — И не хочу быть тем, кто достаётся по просьбе. Се Лянь усмехнулся, и в этом усмешке был мир, который не делится по справедливости. — Тогда остаётся торговаться, — сказал он. — Или ты хочешь, чтобы я просто ушёл, и ты смог сказать себе, что не нуждаешься в этом? Его слова были приглашением и угрозой одновременно. Хуа Чен почувствовал, как внутри что-то вздрагивает. гордость, обида, надежда — всё смешалось в горячий комок. Он хотел кричать, требовать, плевать в лицо, но вместо этого молча сжал кулаки в карманах, но прикусил язык и сверлил взглядом пьяного. Се Лянь на долю секунды удивлённо нахмурился, как будто это молчание слишком прямое, слишком настоящее. Затем он медленно убрал руку и встал, оглядывая пространство вокруг, будто взвешивая — можно ли дарить или нет. Он посмотрел в глаза Хуа Чена и сказал так, будто это был простой факт: — Я не обещаю завтра, но могу сделать так, чтобы эта ночь была твоей. Эти слова были и как спасательный круг, и как новая цепь. В них не было рыцарства, не было слов о смене привычек и долгосрочных планах. Была лишь готовность на момент, на которое Се Лянь, по его природе, был способен — на власть, на удовольствие, на внимание, которое можно было отмерить минутами и поцелуями. омега почувствовал, как все его обороны тают: ведь он пришёл не за обещаниями, а за искрой, и эту искру он готов был купить хоть за сколько. А про любовь и изначально речи не было. Он кивнул, потому что в голосе уже не осталось иронии — только примирение с тем, что ему нужно сейчас. Ему улыбнулись и, не делая громких жестов, опустился рядом. Их губы встретились сначала робко, затем глубже — и в этом поцелуе было и доминирование, и спасение, и насмешка над теми, кто думал, что любовь измеряется честью. Музыка вдалеке стала ближе, смешалась с дыханием, и на минуту — ту самую минуту, за которую стоит жить — мир свёлся к двум людям в беседке. Когда они отстранились, альфа посмотрел на него так, как будто пытался прочесть строки, написанные без слов. Омегу тащили, и он никак не успевал уследить за пространством: толпа, смех, запахи — всё растянулось в одну тягучую плёнку, через которую Се Лянь проводил его за руку. Это было как в кино — окружающие исчезали, оставляя за ними только приглушённый фон; казалось, весь дом сжался до размеров их двух тел. Хуа Чен почувствовал, как снова подпрыгивает что-то в груди: не просто опьянение от алкоголя, а лёгкая дрожь от близости и силы. Он не стал сопротивляться мыслям, отпустил их — и вдруг стало всё равно. Равно всё: хлопнувшая дверь, щелчок замка, взгляд тех, кто остался внизу. Был только этот ход, эта рука в его запястье и тихая поступь по деревянным ступеням. Комната была лишена лишних деталей; простая кровать, приглушённый свет, окно в ночную тьму. Его вели уверенно, как будто знали маршрут лучше, чем сам хозяин дома. В темноте он резко дёрнул его на себя — и мир изменился: Хуа Чен оказался сверху, его коса скользнула по ладони альфы, тот игриво покрутил кончик между пальцев. Улыбка Се Ляня не была тёплой — это был пошлый оскал, который одновременно и манил, и предупреждал о своих правилах. Альфа лёг на локоть, оценил его взглядом — и как будто с лёгкой грустью вдохнул. — Знаешь, ты не заслуживаешь такого отношения к себе, — начал он, и в интонации было больше интереса, чем сожаления. омега заёрзал, стараясь прочесть за словом скрытые смыслы: игра ли это, сострадание, или просто ещё один способ удержать внимание. — Ты не такой, как те, кого я таскаю ради забав, — продолжил Се Лянь, глядя прямо в глаза. — Хотя твоя мордашка мне по вкусу. Можно даже сказать, ты в мой типаж. Эти слова звучали как признание, но были произнесены с такой ровностью, что уху было трудно соотнести их с обещанием. Пальцы альфы прокрались под хлопок майки, мягко массировали поясницу, и Хуа Чен почувствовал, как кожа откликается на прикосновение: тепло, лёгкая дрожь, приглашение. Се Лянь приближался, не торопясь, как если бы проверял границы. — Я избегал тебя по двум причинам, — сказал он, голос ровный. — Первая: очевидно, что ты мною увлечён. Вторая — это взаимно, правда не в той степени, на которую ты рассчитываешь. Эта честность резала. Он не сулил ни будущего, ни перемен. Альфа улыбнулся, и в улыбке этой было и владение, и пренебрежение, и лёгкая игра. — Ты мне симпатичен чуть больше, чем другие, но я не буду оправдывать твоих ожиданий и не стану ради тебя меняться, — произнёс он, как будто выкладывал правила. — Но если ты сам не против — значит, ты такой же, как все. Так будь паинькой и принимай меня, пока я буду дарить наслаждением нам двоим. Хуа Чен чувствовал, как под шкурой вздрагивает последняя стена. В голове металась смесь унижения и трепета, а тело решало за него: пальцы вцепились в простыню, дыхание стало глубже. Се Лянь откровенно владел ситуацией — и это владение было одновременно и уколом, и наркотиком. — Кричи, умоляй, стони подо мной. — альфа наклонился и почти шепотом добавил — Ты же этого хотел, Саньлан, не так ли? Фраза упала тяжёлыми каплями. В ней была провокация и вызов: он требовал от омеги признания, подтверждения, что тот пришёл сюда не случайно. Хуа Чен чувствовал, как мир вокруг сужается до одного горячего центра — тепла ладони на спине, веса человека над собой, запаха табака и древесины, в котором плавает парфюм Се Ляня. Он слышал собственное сердце так отчётливо, будто оно прорезало тишину. Он мог бы оттолкнуть; мог бы закричать, доказав себе право на гордость. Но губы дрогнули, и на них возникла испорченная улыбка — та, что умеет играть на грани позора и удовольствия. Хуа Чен чуть приподнял подбородок, встретил взгляд и позволил себе ответить не словами, а движением: губы его нашли губы альфы, сначала робко, затем глубже — не по-детски, а с той наглостью, которую он так любил. Поцелуй был вопросом и согласием одновременно. Альфа отвечал спокойно, без спешки: руки его шли по бокам, ухватывая ткань, находя кожу, задавая тон. Его прикосновения не были грубыми; они знали, где нажать, чтобы вызвать ответ, и где задержаться, чтобы усилить желание. Хуа Чен ощущал, как внутри него растёт жар, становясь всё требовательнее; ему хотелось большего и в то же время страшило, как легко он может потерять контроль. Они двигались вместе, но в их сцене было больше слов без слов: кожей говорили о власти и согласии, дыханием — о требованиях и уступках. Хуа Чен иногда отвечал провокацией — дерзким шепотом, лёгким укусом, играя на том, что может вернуть власть — и видя, как Се Лянь с лёгкой усмешкой принимает контрманёвр. Это было танцем, где каждый шаг был испытанием: кто сломается первым, кто уступит, кто получит то, чего хочет. Ночи хватало на обмен — на поцелуи, на тёплые прикосновения, на обещания, которые никогда не произносятся вслух. Се Лянь держал дистанцию, но умел делать моменты острыми: он мог согреть так, что отдача гудела в висках, и мог отстраниться одним взглядом, оставив на губах дымку желания. Хуа Чен, распластавшись под этим вниманием, ощущал, как гордость растворяется, уступая место простому живому ощущению: быть замеченным, быть тронутым, быть желанным. Когда воздух стал вязким от близости, Се Лянь сдвинулся, но не ушёл: его губы прошли по шее, и он тихо прошептал: — Ты знаешь цену. Я не обещаю утра, но могу сделать так, чтобы ночь запомнилась. Омега лишь хмыкнул, вдыхая больше чужих феромонов, обжигая легкие и тем самым окончательно теряясь в своей разбитой мечте. Ему уже не нужно было гарантии; ему хватало пламени. И хотя где-то глубоко в груди жгло предчувствие пустоты после, в этот миг он был готов принять тепло — и платить той ценой, которую сам выбирал.