Постарайся

Холодный осенний ветер хлестко бьет по ушам, стоит только Рёмену Сукуне открыть черную матовую дверь своего седана бизнес-класса. Тут же морщась, окидывая знакомую парковку быстрым взглядом, медленно поднимается и смотрит на циферблат идеальных пижонских часов, металлический ремешок которых, словно серебристая жирная змея, обвивает его крепкое запястье. Не опоздал. Опоздания не в почете.  Ебаная осень. С ее ужасной слякотью, всюду валяющимися гниющими мертвыми листьями, сизыми лужами, проливными дождями, – стоит только на улицу выйти, как уже чувствуешь приближение скорой простуды с ебучим горлом и ебучей температурой. Парковка полупустая. Пара внедорожников глянцевых, вымытых до блеска, оттертых так, что и свое отражение как в зеркале разглядеть можно; и еще какая-то тачка неприметная с виду, разве что ржавчиной покрышки грубо поедены, а грязь облепила пассажирские двери, как серый уродливый панцирь.  Уже темнело. И в лужах от недавно прошедшего дождя отражались яркие огни фонарей и смазанные отблески ландшафтных световых фигур возле одиночного модного здания.  А вокруг деревья.  Сухие, безжизненные.  Тоже мертвые.  Как и листья эти ебучие.  Сукуна хлопает дверью. Сильнее, чем рассчитывал. Поправляет острый воротник замшевой черной куртки, смотрит на свои кожаные ботинки. Уже с уродливыми следами грязи. Брезгливо морщится. Ну ненавидит он осень.  А что он, собственно, вообще любит?  Сукуна смачно сплевывает на мокрый асфальт, проклиная необходимость быть здесь в этот вечер. Хотя, каждый его визит в салон был удачным, иногда даже посмеяться удавалось над брошенными во время стрижки пошлыми шутками мастера Сатору. Ну как посмеяться, ухмылки в зеркало кидать, чтобы не показаться совсем уж мудачьем полным. Вроде как и Сатору не обделен чувством юмора, хоть и ведет себя большую часть времени раздражающе громко. Щелкает сигналка дорогой машины, а Сукуна уже стремительно преодолевает расстояние от парковочного места до входа в салон.  Да, признаться честно, Сукуна ездит сюда через весь гребанный город после рабочего дня только лишь за работой мастера, мать его, Годжо Сатору. Так уж получилось, что он дохуя щепетильный, когда дело касается его внешнего вида, а еще выбора мастера. Если одна работа ему понравилась, менять на другую или экспериментировать не в его стиле. Очень уж выборочен и дотошен, но предпочитает вообще в себе не копаться. Нахер это надо? А Сатору свою работу выполняет ну... неплохо – Сукуна не горазд делать более щедрые комплименты. Если и мог, вряд ли язык повернётся. За всю жизнь атрофировался и окаменел, как мумия. Так что даже «неплохо» стоит Сукуне гигантских усилий, чтоб эта мумия хоть на толику двинулась, очнулась, вылезая из пыльного сухого саркофага. Вообще, сегодня не такой уж и плохой день. Хорошая сделка, не настолько тупоголовые сотрудники, как это часто бывает; утро без пробок, и кофе вкусный в кофейне в его офисе, а не как всегда блевотный. Сукуне даже показалось, что этот день был чьей-то доброй чистой рукой написан, заранее, с самого рождения. Потому что таких спокойных дней давно не было. Однако раздражение к вечеру накатилось постепенно. И некогда сносные сотрудники внезапно превратились в неповоротливых узколобых баранов, и документы с отвратительной статистикой продаж акций компании в мгновение испортили настроение. А до салона добираться еще то удовольствие. К вечеру проснулись что ли все, бля.  Сукуна проходит охранный пост с двумя мужиками в форме, которым вообще, кажется, по боку, кто входит и выходит, и уже мгновением позже его обдает сладким приторным салонным воздухом, а в уши вместо противного ветра ударяет тихая приятная мелодия из колонок. И контраст уличной свежести после дождя и этой сладкой бомбы убивает. Но стеклянные двери мягко захлопываются за мужчиной, а взору предстает просторный холл салона. Все такое дохуя модное. И плита под мрамор, и куча зеркал, – однотипное, серо-серебряное. И не то чтобы Сукуне не нравилось, просто было важно, чтобы и место было не слишком стремное, и не слишком людное. Потому что здесь он хоть чуть отдыхал. Позволял себе выдохнуть. Расслабиться? Если можно назвать так состояние, когда он прикрывал глаза и пытался с усилием ни о чем не думать. Конечно, Сатору редко молчал, предпочитая рассказать и про своих трудных клиентов (а Сукуна тогда кто?), и про друзей, и про семью даже что-то было, и буквально рандомные вещи вкидывать, где-то вычитанные на форумах кому за 35. Но даже сквозь этот пиздеж Сукуна мог чуть расслабить тело и не контролировать все вокруг. По крайней мере, не контролировать движения Сатору, потому что он тому, видимо, за несколько лет научился свою голову доверять, а Сатору всегда оправдывал доверие, даря Сукуне привычный цвет волос и выбритый затылок. Так у них сложились хоть и рыночные, но более-менее привычные отношения.  Сукуна коротко приветствует натяжно улыбающуюся ему во все тридцать два хостес (или кого, бля, не знает). Раньше ее, видимо, трогал тот факт, что мужик на дорогущей тачке не обращает внимания на ее прелестное личико и миловидное декольте; затем какое-то время ее ужасала гримаса с перекошенной ухмылкой, когда Сукуна все же подходил ближе и то, чтобы только расплатиться за визит, но, со временем, с его регулярными записями, она, наверное, поняла, что Сукуне мало что по сути интересно. И на общение свободное он не горазд, о каких тут человеческих улыбках говорить можно.  Сбрасывает с себя куртку, отдает в гардероб и уже хочет пройти в основной зал, как его останавливают. Мадам с ресепшена говорит, что нужно чуть подождать, – Сатору, мол, еще не освободился. Вот пидарас, не хватало застрять здесь на часа два. И так бессонница мучает, а сегодня были планы увалиться спать минимум часа так на четыре. Больше четырех часов ему не удавалось поспать с, кажется, никогда.  Но проходит пять минут, а затем все двадцать, и Сукуна реально устает листать новостную ленту в телефоне с заголовками «Крипта – ВСЕ!» или «Зумеры – ВСЕ!» – они все по однотипной рекламной конструкции что ли пилят? – и пить любезно налитый персоналом кофе. Дрянной, как и везде. Блокирует экран, вертит телефон в руках и от нечего делать разглядывает холл. Не за что и взгляду уцепиться, все такое тут идеальное, холеное, начищенное. И клиенты, проходящие мимо, все идеальные, холеные, начищенные. Как из инкубатора под копирку вышли. Смотреть тошно.  Сукуна прикрывает глаза и, походу, впервые за день глубоко дышит. И это бесконечное сумасшедшее колесо идеальной жизни останавливается. И нос уже лучше ловит запахи, и прислушаться к внешним звукам становится легче. Слышать не только мелодию никогда не меняющегося идеального плейлиста салона, а далекие голоса, движение автоматических дверей, шум проезжей части, ветра и листьев. И как-то вроде и не так хуево становится.  А затем Сукуна улавливает обрывистые фразы и уже знает, кому они принадлежат. И уже мысленно прокручивает, каким образом Сатору сейчас будет объясняться. На его памяти Сатору мог опаздывать, что делал, наверное, абсолютно бессознательно и со всеми, но так долго Сукуна ждать не намерен. Шаги приближаются, только вот вряд ли Сатору один, потому что разговор, видимо, оживленный, и разделен между двумя людьми – придурковатым парикмахером и кем-то еще, – да Сукуне плевать, если честно, но посмотреть на причину своей задержки можно было чисто из любопытства. И Сукуна тяжело открывает глаза, щурясь от света ламп, вновь встречаясь с окружающим его модным миром. И Сукуна ждёт. А терпение у него не железное.  — Рё-ёмен, — откуда-то слева выплывает сначала звук излишне энергичного голоса, а затем и длинная фигура Сатору в голубой рубашке и светлых брюках. Руки в карманах. Глаза закрывают темные круглые очки – ничего, что свет в помещении в целом-то не особо располагает к такого рода аксессуарам? Пиздец мистер я-невъебенный-мастер-за-которым-вы-будете-ездить-хоть-с-другого-материка. Рёмен, конечно, выборочен, но не настолько. — Надеюсь, ты нашел, чем заняться!  Издевается что ли. Сукуна приветствует его взглядом, поднимаясь с мягкого диванчика с серой обивкой и расставаясь со своим вечерним покоем. Замечает, что Сатору вышел к нему один.  — Если ты мне внятно не объяснишь, какого хуя я тут торчал полчаса в ожидании, я не поленюсь, найду и подкину самым уебищным вредным клиентам твои брошюрки с акциями на услуги, — серьезно отзывается Сукуна, не стягивая со своего лица недобрую гримасу. Скользит взглядом по выражению Сатору, а тому хоть бы че. Вечная отработанная приветственная улыбка, лисий прищур – на это реально ведутся?  — Ну как же, если самый-самый вредный уебищный клиент уже здесь, — премило отвечает Сатору.  А дальше Сукуна уже идет вслед за Сатору, замечая, что, похоже, он последний клиент в этот вечер. Все кабинеты пусты, безлюдно, да и мастера уже по домам разбежались, как муравьи, а свет везде приглушен, только в основном парикмахерском зале горят профессиональные лампы.  Сукуна садится в кресло, сталкиваясь со своим отражением в зеркале напротив. Да не особо-то и интересно смотреть. Че, он себя в зеркале не видел? Бросает взгляд на Сатору, который уже во всю пиздит что-то про работу, про стажеров, параллельно подготавливая рабочее пространство, доставая все нужные инструменты. Сукуна не разбирает, что он несет. Не хочет сейчас вникать. Пусть и покажется мудаком, Сатору привык. В конце концов, Сукуна уверен, что он единственный, кто оставляет такие большие чаевые. И не то чтобы Сатору бедствовал. Вон, рубашку на нем Сукуна узнать может, точнее, знает, из какого бутика и какого бренда. Такая же у него в шкафу дома висит. И знает, что обычный работяга вряд ли позволил бы себе прикупить модную тряпку. Сатору вообще вроде как владелец этого места. Сукуна не помнит. И память с годами стала только хуже. Спасибо на том, что свое имя не успел забыть.  — … поэтому я и опоздал. Он смышленый, однако в курс дела нужно было быстренько внести. Но, ничего, сегодня попробуешь, не пожалеешь. Тебе должно понравиться, — доносится до Сукуны обрывок фразы Годжо. Он тупо выпал на секунд сколько? Пятнадцать? А Сатору уже все ему вывалил. И заткнулся, начиная завязывать Сукуне черный пеньюар с красиво выгравированным названием салона. И, да, Сукуна теперь точно вспомнил, что Сатору владелец. Никто другой в жизни бы не допер назвать парикмахерскую «Six-eyed fox».  — Че мне понравится? — спрашивает грубее, чем хотел, встречаясь в зеркале с насмешливым взглядом Сатору. Тот лишь вертит головой, мол, заебал ты не включаться.  Да куда уж включаться. Хотелось бы нахер вырубиться навсегда, да и дело с концом. И не было бы внутри слякоти мерзкой, душу рвущей. Может, он осень и не ненавидит вовсе? Может настолько закостенел, настолько озверел без нормального человеческого общения, что внутри у него осень им самим созданная? Холодная, безжизненная, смертельная.  Сукуна выбирается из мыслей медленно, мельком выхватывает через зеркало движение силуэта по направлению к ним. И не успевает ничего подумать, как силуэт этот выплывает, наконец, на свет ламп основного зала и формируется в статную тонкую мальчишечью фигуру в темно-синем рабочем костюме – рубашка на запах и брюки. Хорошо сидит. Только потом ядовитые глаза Сукуны прослеживают плавные ладные движения пацана, скользят вверх, и, Сукуна, кажется, замирает и дышать забывает. Причина задержки его записи оказывается темноволосой, прямой, вытянутой, как струна, с нечитаемым серьезным взглядом синих глаз, с этой сталью и холодом, что от нее шло. И причина эта тем временем подходит ближе, становится рядом с Сатору, а Сукуна, не отрываясь, смотрит. Да и похуй, че ему сделают? Смотрит, как мальчишка деловито протягивает Сатору кожаный чехол-мешок – хер его разберешь – с навороченным феном и какими-то баночками-спреями.  — Мой самый интересный, разговорчивый, остроумный клиент Сукуна, — тем временем вырывает Рёмена из прострации Сатору, искренне улыбаясь подошедшему к ним пацану, приобнимая того за плечи, — это Фушигуро Мегуми - мой племяшка! Скажи, он потрясный? Он только выпустился из института и уже готов покорять взрослый мир! До чего же он хорош, а я в его годы только курил, бухал, тусовался, — с нескрываемым восторгом восклицает Сатору, крепче прижимая пацана к себе, — ну и трахался! — смачно выплевывает в конце.  — Сатору, прекрати.  Так вот как звучит сталь. Твердо, решительно, убедительно.  И пацан вдруг поворачивается к зеркалу, отрывая взгляд от своего несносного дядьки (ахуеть, какие они разные), и смотрит прямо на Сукуну, оглядывая того, видимо, на предмет каких-то особых нюансов для работы.  До Сукуны не сразу дошло, что сегодня его головой займётся не Сатору. И напрягся, перехватив взгляд пацана. Не потому, что тот молодой и неопытный, а потому, что к этой магической встрече он, оказывается, был не готов. И какого-то черта маленький огонек интереса вообще к чему-либо, давно угасший, треплется глубоко внутри – он вообще что ли такой жалкий, что в нём интерес пробудил какой-то школьник? Но он лишь хочет въебать самому себе за то, что даже допустил такую мысль, и внутренне встряхивается, как псина после прогулки под дождем, возвращая внимание Сатору, который в то время продолжает вещать «супер важные» вещи. А Сукуна чувствует, как взгляд пацана от его лица не отрывается.  — … да и, Мегуми, Сукуна любит, когда его нежно треплют за ушком как маленького щеночка, а еще, когда шейку сзади мнут… — что, блядь?  — Что, блядь? — вторит он своим мыслям вслух, приподнимая бровь и совсем ошалело жмурясь.  Что Сатору сейчас сказал?  В ответ следует секундное замешательство и молчание, а затем тишину режет надрывистый смех, который постепенно переходит во что-то неадекватное. Но это же Сатору. Сукуна просто сводит брови к переносице, устало потирая эту область пальцами и прикрывая на секунду глаза. Он просто хочет прическу. Ебучую прическу. Устало выдыхает. — Пацан, просто заткни своего придурковатого папашу, я не знаю.  Пацан на это лишь тяжело припечатывает Сукуну прямым взглядом, мол, он не мой отец, а после, поворачиваясь к задыхающемуся от смеха Сатору, расслабляется мгновенно и мягко трогает того за рукав.  — Может, домой? Я сам справлюсь, а ты отдохнешь, — говорит он с неприкрытой нежностью, отчего Сукуна невольно вздрагивает.  Что-то иррациональное чувствует.  Эти двое близки, по всей видимости, очень близки. Сатору что-то там говорил про семью, да, точно. Сукуна начинает вспоминать и откапывает в памяти оборванный клочок того рассказа Годжи. Это, похоже, годовалой давности клочок-то. Что-то про племянника, самого любимого, дорогого на свете. Вот, оказывается, какой племянник. Ну, с таким не пропадешь.  В голове у Сукуны проскальзывает мысль о том, что а он-то совсем одинок. Скучен. Стар. Заебавшийся.  И тут же эту мысль как пиявку из себя выкручивает и выбрасывает подальше от себя, чтобы иссохла где-то на берегу, вне зоны видимости, чтобы не присосалась больше.  — Я приеду, как закончу тут. Это недолго.  Сатору тем временем действительно успокаивается, как будто стоит лишь подышать рядом с пацаном и все становится сразу легче. И Сатору кивает ему, что-то быстро говоря на ухо, что-то, что принадлежит им обоим, усмехаясь. А у пацана лицо все равно непробиваемое, хоть и Сукуна успевает уловить едва заметную усмешку. Уголки губ дергаются, но возвращаются на место, как маленькие ниточки, за которые кто-то с силой тянет.  Сукуна думает, ебать он серьезный. Как будто не в парикмахерской, а в офисе на собеседовании.  И Сукуна на миг представляет пацана своим ассистентом. Вот с таким каждый рабочий день был бы структурирован. И, наверное, не так заебно было бы самому все организовывать в своей фирме. Потому что от пацана не только сталью и стойкостью фонит, но и интеллектом недурным. По крайней мере, Сукуна мысленно ставит галочку в его новой чистой графе «пацан-парикмахер». Потому что графа «Сатору-долбаеб» заполнена точно не теми достойными качествами, за которые Сукуна бы мог ценить. А пацан за свое короткое присутствие заработал мало-мальское уважение. По крайней мере за то, как ведет себя в этом амплуа. А Сукуна… ну что Сукуна? – даже людей фильтрует по каким-то существующим только в его голове табличкам. Но так лучше, так проще разбираться и в людях, и в жизни своей. — Ну что ж, вынужден откланяться, начальство приказывает, — показушно растягивая гласные, сообщает Сатору, перекладывая руки на плечи Сукуны, отчего тот напрягается. Неосознанно, просто привычка. И пофиг, что они давно знакомы. Сукуна чужих касаний вообще не дух не переносит, если только вынужденно. — Оставляю тебя в заботливых руках моего племянника. Не обижай его. Смотри, а то, если пожалуется на тебя, в следующий раз выбрею тебе хуй на затылке, — также привычно фальшиво улыбаясь говорит Сатору.  И, конечно, это все произнесено через призму шутки. Несмешной такой шутки, потому что Сукуна умеет улавливать серьезные интонации даже в самых завуалированных репликах. И Сукуна знает, что вместе с выбритым членом на его затылке будет зиять и пробитая дыра каким-нибудь самым тяжелым инструментом в этом салоне. Знает, что, похоже, Годжо за пацана горой встанет.  Сукуна наблюдал и видел все их переглядывания и заботливые переклички. За несколько минут этого нелепого знакомства с племянником придурка Сукуна успел что-то новое выхватить в поведении Сатору, что-то очень знакомое и похожее на свое личное, – на то, что давно закрыто где-то внутри в сундуке с толстым таким слоем пыли, тысячелетней давности как минимум. Сатору действительно уходит, забрав свои вещи и оставив племянника у рабочего кресла. Тот долго смотрит ему вслед, пока Сатору, наконец, не выходит из салона и за ним не захлопываются стеклянные двери. А Сукуна глядит только на пацана.  Как его там? Фушигуро Мегуми? — Пацан, — глухо подает голос Сукуна, возвращая к себе внимание. Тот поворачивает голову и ровно смотрит прямо в глаза Сукуне. Таких гордых, смелых подростков он в жизни не видел.  Че, даже не боится?  — Может начнем? — и голос звучит глубже и ниже. И пацан чему-то хмурится, отрывая свой взгляд от темных хищных глаз Сукуны и переводя его на макушку перед собой. — У тебя вообще опыт-то есть, образование? Мне нужно выглядеть нормально, не как драная псина. И пацан даже ухом не ведет. Разглядывает перед собой затылок Сукуны. И руки опускает на спинку кресла, не прикасаясь к Сукуне. Как будто не хочет мараться. Такие его движения плавные, размеренные, даже представляется с трудом, как он с этим уродливым феном будет плясать вокруг Сукуны.  — Я не любитель малолеток, которых надо всему учить, особенно на их рабочем месте.  Какого черта хамит пацану?  Тот вообще и словом с ним не обмолвился.  И Сукуна даже не подавляет возникшее вдруг из неоткуда желание уязвить, желание подчинить, желание увидеть панический страх в глазах. Также как и не расслабляется, ожидая ответных действий. И думает, пацан сейчас уйдет. Позвонит Сатору, пожалуется, спросит, мол, зачем самого дикого клиента отдал. Или просто соберет вещи и молча выйдет. Или заплачет вообще. Он же студент. Еще молодой, гормоны играют. Да и во всех этих вариантах, думает Сукуна, он будет прав. Потому что сам бы Сукуна терпеть такого рода вещи не стал. Пацан же не мазохист и не терпила – по виду так не скажешь. — А я не любитель пиздливых вредных клиентов, — просто и сухо отчеканивает пацан в ответ, теперь отступая назад, чтобы небрежно махнуть рукой Сукуне в сторону раковин и других кресел. И делает это так, как будто Сукуна давно прирученный домашний пес и знает любые команды хозяина.  Сказать, что Сукуна ахуел, не сказать ничего.  Если бы умел показывать эмоции на лице кроме отвращения и злости, то показал бы искреннее изумление. Пацан не такой уж и невинный оказывается. Не такой уж и хрупкий. Не такой уж и пацан, а уже, вроде бы, мужчина целый.  Но вместо этого Сукуна вскидывает одну бровь вверх, мысленно ставя еще одну жирную галочку в выдуманной графе племянника Сатору, встает и разворачивается. Если б умел восхищаться, восхитился бы.  — А ты, пацан, не фильтруешь базар, я смотрю.  — У меня есть имя. Я Фушигуро Мегуми.  Поправляет его неукоснительно, смотря с вызовом прямо в глаза Сукуне. И у Сукуны этот огонек треплющийся внутри его сухой выцветшей души раздувается, и греть изнутри начинает, и подстегивает на уже открытую перепалку с паршивцем.  — Да что ты, — с ленцой в голосе тянет Сукуна. Ему вдруг кажется, что и вечер-то неплохой намечается. И плюхается в кресло, не задумываясь о пеньюаре. — Поправь, — приказывает.  И проклинает всех богов и дьяволов, что сейчас не видит лицо пацана сзади.  И дьявол-то вот слышит, потому что пацан вдруг с силой опускает руки на плечи Сукуне. А тот замечает, какая сильная хватка у пацана. Не по возрасту. А сколько ему там? Едва ли восемнадцать? Да и роста они примерно того же, чего удивляться. И Сукуна напряженные плечи ни на секунду не ослабляет. Но Мегуми давит, и давит, и не убирает руки, пока Сукуна не без ехидства не поддается и не откидывается назад, кладя голову аккурат на мягкое покрытие раковины.  И он, походу, снова не готов, потому что вмиг встречается с синими темными глазами пацана, смотрящего на него так по-взрослому. Так, как даже эти жирнющие кошельки, сидящие в кабинете Сукуны изо дня в день, не смотрят.  А затем пацан хлопает ресницами, и Сукуна застывает под его взглядом, словно пойманный врасплох мелкий второсортный вор. Которому только бы на рынке цыганском воровать. А тут позарился на что-то шикарное. На что-то дорогое. На что-то, ради чего можно деревни сжигать и города завоевывать. И чувство, будто украл что-то такое интимное, личное, отобрал и отдавать не хочет.  Потому что ресницы у пацана длиннющие, пушистые, черные, как смоль. Он и у девок-то таких ресниц никогда не видел. Пацан еще раз моргает, походу, специально, видя, какой эффект производит. Зная, что делает. И Сукуна снова в ахуе, только уже от контраста такой по истине королевской красоты, непоколебимой строгости и сучьей лисьей хитрости. И последнее, почему-то уверен, Сатору пацану навязал.  Тогда Сукуна выбирает из своего арсенала самую похабную и ужасающую ухмылку из всех и старательно натягивает ее на лицо, не отводя взгляда от лица напротив. И, блядь, обнаруживает, что у пацана за этой разумностью и взрослостью в глазах на дне принимаются танцевать незнакомые бесы. Вытанцовывают, на минуточку, активно, зажигая огонь где-то там, за всей этой безликой маской серьезности. А Сукуна вдруг яростно желает познакомиться с каждым из них. Через рукопожатие, желательно. В их круг вступить. И быть главным заводилой на этом празднике.  Он людей читать умеет. Очень хорошо умеет, за всю жизнь поднатаскался. Разве что учителей у него не было, сам на своих ошибках учился. Потому что его жизнь даже за одну малюсенькую ошибку ни разу не прощала.  Но пацан-то, по-видимому, не такой уж и простой, как думалось по началу.  И секунды проходят, а из них двоих никто не намерен отводить взгляд и сдаваться первым. И Сукуна откровенно медлит. Вся его паршивость вмиг ощетинивается, дыбом встает. Постарайся, пацан, постарайся, думает.  Ответь мне, выведи, зацепи.  И Фушигуро выпрямляется вмиг, уводя взгляд куда-то в сторону, устало выдыхая и едва ли качает головой, как его дядька прям. А Сукуна смотрит на его острый подбородок, на очертания скул, такие они тонкие, вычерченные из белого мрамора, как будто порезаться можно. На патлы торчащие темные. На сведенные тонкие брови.  Сукуна думает, пусть даже пацану эта игра и не по вкусу.  На большее его не хватает. Ну никак.  Но пацан вдруг холодно спрашивает: — Почему розовый?  Сукуна отвечать не спешит. И чувствует, как пацану от его взгляда реально не по себе. Потому что, наверное, мало кто рискнет вот так в упор смотреть, без всяких ограничений и осуждений, — Сукуна и на первое, и на второе хуй клал. Да и не только смотреть – рассматривать. Каждую деталь, каждое мимолетное движение. Но он позволяет пацану чуть расслабить линию плеч, когда вновь прикрывает глаза. Хотя это последнее, чего хочется сейчас, – лишь бы только пацан из поля зрения не пропадал. Но веки наливаются свинцом, стоит только телу оказаться в горизонтальном положении, хоть и полусидя, полулежа.  Облизывает сухие полные губы, отвечая низко, гортанно:  — Потому что я пидор.  И ухмыляется. Приоткрывая и щуря глаза, чтобы зацепить реакцию.  Конечно, Сукуна разное в жизни пробовал. И откровенно устал от различных интерпретаций сексуальных ярлыков. И от ярлыков он этих самых тоже устал. Да и не считает он себя вовсе кем-то определенным. Он обычный мужик, просто-мудак-Рёмен-Сукуна.  Но пацан тем временем бросает быстрый взгляд на лицо Сукуны, который еще более хищно фальшиво скалится. И ухмылка эта по-настоящему фальшивая. Сукуна думает, хоть так показывает, что он живой вообще-то человек, что может гримасы вон корчить, как из фильмов ужасов. Только пацан сверху на это совершенно внимания не обращает.  — Боишься? — спрашивает глубоко, настойчиво.  А Мегуми молчит. Включает воду, настраивая температуру, кладет рядом полотенце, выливает шампунь и растирает ладони. И все это делает с таким сосредоточенным выражением лица, как будто препарирует какое-то животное.  Животное, видимо, это сам Сукуна. Уставшее, свое отбегавшее, требующее эвтаназии. Сукуна не против был бы, если бы это сделал сам пацан.  Пацану почему-то хочется довериться.  Но стремно, сука, расслабляться, как-то неправильно, как-то странно.  Поэтому Сукуна снова прикрывает глаза, не находя ответного отклика в лице сверху. Знает, что пацан не боится. Чувствует, что в его выдержке нет бреши, куда можно воткнуть что-нибудь поострее да прочнее, чтобы увидеть другую, любую живую эмоцию на белоснежном личике.  И делать эту брешь Сукуна не спешит.  Понять хочет, прислушаться, присмотреться.  И думает с настороженностью и раздражением, что пацан его как открытую книгу читает. Сука, обидно.  — У вас свой цвет красивый, — говорит только. Говорит обычно, просто. Как будто это что-то очень очевидное.  Сукуне внутри тепло становится. Так, что аж этого самого тепла пугается. Думает, ему совсем там мозги отшибло? А затем чувствует, как лейка проходится по всей поверхности головы, а вода растекается и приятно окутывает. Ну а потом, потом Сукуна просто расплывается, потому что Мегуми запускает всю пятерню сразу в короткие волосы, начиная активные промывающие движения. И Сукуна даже дергается, открывая глаза, встречаясь снова с прямым взглядом напротив.  Потому что это так-то дохуя приятно.  Сатору делал это как-то иначе, по-своему, так, как нужно. А пацан старательно промывает кожу головы, где-то проходясь коротко стриженными аккуратными (почему-то в этом Сукуна уверен на все сто) ногтями. И это так походит даже не на мытье головы, а на блядский массаж, что Сукуна сглатывает скопившуюся вязкую слюну, и… — Достаточно опытно для вас?  — Я не уверен, пацан, мы только начали, — хрипло отвечает Сукуна, снова очерчивая взглядом прямой правильный нос, лоб, высокие скулы, острый подбородок, отмечая про себя, что оттенок кожи – как подобает пацану – фарфоровый, белоснежный.  И Сукуна осознает, что, спустя долгие годы, он эти мысли блядские не хочет останавливать, что, мол, пусть льются себе рекой, раз хотят. Раз муза для них вот – сверху стоит. Серьезная, сосредоточенная, спокойная. И Сукуна позволяет себе допустить такой исход событий, что и пацан сверху может потенциально реализоваться в другой среде, например, в квартире Сукуны. Например, в постели Сукуны. Например, на члене Сукуны. И Сукуна в ответ этим мыслям внутренне ухмыляется, подбадривается, оживляется.  Потому что так давно ничего не чувствовал, кроме бесконтрольной агрессии на все и вся.  — Татуировки тоже у вас достаточно необычные, — продолжает Мегуми, старательно промывая волосы Сукуны. Сукуна отмечает, пацан уже по второму кругу пошел. А на лицо Сукуны не смотрит, только на его макушку, только на своих движениях сосредоточен. И голову так склоняет то к одному плечу, то к другому, распределяя силы равномерно между обеими руками.  И, походу, реально старается.  — Ты с козырей зайти решил, паршивец? — спрашивает смазанно, рвано, не так, как хотел, потому что Мегуми вдруг настолько аккуратно трогает зону вокруг ушей Сукуны, мягко, слабо надавливая, промывая тщательно.  И Сукуна если бы знал, что такое забота, он бы сказал, что это одно из ее проявлений. Как пацан иначе может заботу проявлять Сукуна думать себе вдруг запрещает, отрезвляя себя тем, что пацан ученик Сатору, который много времени и сам уделяет отточенным правильным движениям. Ничего рядом с личной заботой и не стоит. Только работа, только профессионализм.  Сукуна уверен, что, если бы он сам был мастером, он был бы самым не эмпатичным из всех. Самым грубым. И ходили бы к нему такие же молчаливые гандоны клиенты.  — Это не комплимент.  Сукуна чуть выпадает из своих размышлений, возвращая внимание темноволосому пацану.  Интересно.  А тот тем временем смывает остатки шампуня, настолько мягко и блаженно массируя подушечками пальцев, что Сукуне трудно сконцентрироваться на чем-то одном. Потому что пальцы чувствуются везде – и на затылке, и на висках, и даже на задней поверхности шеи, мягко выглаживая, вымывая.  И у Сукуны чувство такое, что его вообще впервые так лижут и ласкают.   И чувство, как будто его сейчас отмывают от толстого старого слоя грязи, пыли, мерзости. Как будто его вырывают из закостенелой оболочки, с которой он сросся за всю жизнь так, что хер оторвешь. Остается только клинком резать по мясу.  Нет, конечно, были в его жизни отличные пассии, с которыми Сукуна мог забываться. Но это касалось только постели и грязного секса. А такие касания – впервые. Такие касания даже с сексом рядом не стояли, потому что как будто они заслуживают больше внимания, больше почета, больше уважения. Потому что таким касаниям вообще не место в жизни Сукуны, он никому никогда ни внимания, ни почета, ни уважения не высказывал.  Но Сукуна молчит.  Ухмылка стекает вниз, а глаза снова устало прищуриваются.  И Сукуне кажется, что по его телу бежит табун ебанутых диких лошадей, потому что его пробирает дрожь, когда пацан снова и снова касается шеи.  И это нихера не прикольно, это странное чувство, незнакомое, необузданное.  Сукуна из своего собственного искусственно созданного равновесия выпадает. Потому что в следующую секунду он чувствует холодный взгляд пацана на себе. Ну конечно. От него нихуя не укрылось. Он заметил.  И в подтверждение догадке Сукуны Мегуми еще более нежно и мягко, даже ласково проходится одними лишь ноготками по шее сзади, медленно, тягуче, как будто выжидающе. И в движении этом нет ни капли сомнения и страха.  У Сукуны его очерствелое сердце, если оно еще существует, если оно еще не муляж такой же искусственно созданный, делает остановку, а затем снова приходит в движение еще более остервенело, еще более рвано, разгоняя горячую кровь по всему телу, запуская необратимый процесс. Губы сохнут тут же, и Сукуна слизывает появившуюся кривую улыбку, позволяя хищному недоброму оскалу вновь занять главенствующее место в его мире искусных масок. — Вот чертила твой папаша. Ты, похоже, его слова всерьёз воспринял, — вставляет низким севшим голосом. И шея потихоньку начинает расслабляться, а мышцы стекать вниз, потому что пацан мокрыми руками касается настойчиво и теперь уже откровенно мнет мышцы подушечками пальцев, бросая взгляд на приоткрытые глаза Сукуны и там останавливаясь.  И Сукуне кажется, что теперь пацан не сдаст позиции, будет смотреть, рассматривать так же, как и тот его.  И тот рассматривает.  А Сукуна чувствует, как взгляд пацана широко лижет его щеки, глаза, лоб, скулы, подбородок. Как задерживается на татуировках, на полных губах. И ехидная усмешка так и просится расплыться, а кто такой Сукуна, чтобы самому себе отказывать.  Пацан смотреть перестает. — Сколько раз мне сказать, что он мне не отец? — отвечает чопорно, моргая пару раз.  Моргая и хлопая блядскими ресницами.  А Сукуна откровенно залип.  А Сукуне откровенно похуй, что Сатору не отец. Сукуне лишь бы в разговор втянуть, лишь бы их перепалка не заканчивалась.  — Ну да. Он отбитый на голову. Вы совсем не похожи, — соглашается Сукуна, окончательно отдаваясь в руки пацану, который сдавливает ткани, прорабатывает шейные позвонки, оставляя на горячей коже сочные белесые капли воды вперемешку с остатками шампуня.  Сукуне кажется, что там останутся следы пальцев Мегуми, как знак, как клеймо.  Сукуне кажется, что он сам-то даже и не особо против.  — Придержите язык. То, что он мне не отец, не значит, что он чужой для меня человек, — отвечает хлестко и наклоняется чуть ниже, сильнее, больнее надавливая на шею и затылок.  И в глазах реально война.  Кровопролитная битва, которой Сукуна проигрывает, потому что знаком с этим чувством. Потому что знает, что защищать своего человека в приоритете по сравнению со всем, даже по сравнению со своими собственными желаниями.  И за своего человека Сукуна глотки рвать будет, ляжет под поезд, шею под плаху подставит, лишь бы отстоять, защитить, спрятать.  И даже гордость почему-то просыпается за пацана.  Такой молодой, а такой… такой, блядь, правильный.  И Сукуна думает, что с пацаном рядом он бы смог существовать. Нет, жить. Жить, дыша полной грудью. Потому что пацан, видимо, тыл прикрывает так, как никто другой, стоять до последнего будет.  И Сатору повезло, думает Сукуна. — Окей, — отвечает, пытаясь найти прежних бесов в глазах напротив. Не находит, натыкаясь на глухую стену с бойницами для ответной стрельбы. — Не хочешь о своем невъебенном дядьке говорить, то давай о тебе поговорим. Мне так даже больше нравится, — ухмыляется, видит как пацан тоже что-то ищет в прищуре Сукуны.  И, походу, откапывает, потому что припечатывает: — Мне Сатору сказал, что вы будете самым молчаливым и быстрым клиентом.  — О, малыш, ты еще не знаешь, каким быстрым я умею быть, — ухмыляется Сукуна, шепча это в лицо напротив. Пацан на это только закатывает глаза, не дергая ни одной своей лицевой мышцей.  Он закатил глаза?  Сукуна забыл, когда кто-то хотя бы раз мог позволить себе такую наглость в его присутствии. Сукуна тупо пялится. Как полоумный. Потому что забывает, что он-то, по сути, и не общается ни с кем нормально, свободным языком. А ежедневное общение его ограничивается формальностью: собраниями, планерками, собеседованиями. — Это че было щас?  — Расслабьтесь, — раздается спокойный уверенный ответ, — вряд ли вам понравится, если в данной ситуации быстрым буду я, — с этими словами Мегуми нарочно-случайно задевает лейку с водой, а та окатывает лицо Сукуны быстрее, чем тот успевает среагировать. И вода тут же неприятно затекает за шиворот его пеньюара, а дальше прокладывает свой путь к вороту черной футболки, оставляя после себя липкий мокрый холодный след.  Сукуна дергается, шипит, но не вскакивает.  Он же не истеричка.  Он же не подросток какой-то.  Слышит тихий приглушённый смешок откуда-то сверху, вмиг открывая глаза, пытаясь ухватиться за ту эмоцию, что прежде была скрыта от зорких дьявольских глаз Сукуны, быстрее, быстрее, только лишь поймать, только лишь уцепиться за что-то подобное искренней улыбки.  Но Мегуми тем временем уже отвернут, вода выключена, и пацан с победным видом молчаливо и гордо, как ни в чем не бывало, убирает на место шампунь и достает какую-то яркую баночку.  Сукуна хмурится.  Сукуна злится.  Проходится языком по губам, слизывая воду, что до сих пор лежит холодным пластом сверху.  И Сукуна вдруг понимает, что он бы руки нахер вырвал кому-то другому. Что он бы вскочил как ощетинившийся волк и, скаля зубы, вгрызся бы в рожу тому, кто позволил себе хоть половину сделанного этим пацаном.  Но пока что Сукуна лишь часто моргает, пытаясь сквозь капли воды разглядеть пацана, который, судя по всему, вообще не спешит нихуя делать. Стоит, спокойно складывает себе полотенце, вынутое из специального подогревателя, с такой скоростью, как будто у них еще вагон времени.  Вот только Сукуна хочет спать. И Сукуна готов к ответному нападению.  Сукуна, блядь, в лепешку расшибется, но заставит паршивца сорвать с себя эту идеальную маску непоколебимости.  — Интересно, будешь ли ты таким серьезным, когда я спущу тебе на лицо, — произносит низко, гортанно, медленно, по слогам, чтобы до пацана дошло.  И до пацана, впрочем, доходит.  Потому что он останавливается как вкопанный на месте, не сразу понимая, что именно имел в виду Сукуна.  И Сукуна видит, как Мегуми шумно сглатывает, как шумно выдыхает, как косится в сторону Сукуны. Но идеальная маска не спадает.  Сукуна думал, ну, может, засмущается, ну вот сейчас пацан ахуеет.  Но пацан вообще ни разу не засмущался, он только снова оказывается сзади Сукуны, смотря на того сверху вниз и как будто говоря «боже, кто еще здесь из нас двоих тут студент». А Сукуна лишь замечает новые отблески чего-то незнакомого в глазах напротив, чего-то интересного, и снова бесы пляшут. И снова Сукуна с ними здоровается.  Давно не виделись!  Успел по вам соскучиться!  — То есть, вы настолько в себе уверены, что использовали «когда» вместо «если»? — тихо спрашивает пацан, беря теплое полотенце в руки и не давая Сукуне посмотреть в ответ, накрывает полотенцем лицо, промакивая от воды.  Ну хоть и на этом спасибо, паршивец.  Сукуна не отвечает, наслаждается касанием пацана к себе даже через махровое полотенце.  Черт, он ваще что ли двинутый, раз его так въебывает от касаний школьника?  Так-то тот на работе, а Сукуна просто клиент. Тогда херли так шумит и давит в грудине, и щемит, и тянет, а касания эти кажутся такими мягкими, аккуратными, нежными.  Сукуна ждет, когда пацан уберет полотенце, и одновременно искренне молится всем богам и дьяволам, чтобы это никогда не кончалось.  Вот бы пацан так промакивал его спину, руки, пресс, блядь, да все тело после тренировок или убийственно тяжелого рабочего дня.  И почему-то Сукуне кажется, что это так и есть, что пацан такой сам по себе. Что пацан мягкий, ранимый, бережный, просто защищаться всегда привык. Просто держаться ровно, правильно привык. Чтобы не нападали всякие нечисти и не рвали по кускам душу его чистую.  Нечисти как Сукуна.  Только Сукуна бы его оставил, всего, берег бы, сам защищал. Сам раскрывал бы его каждый оборонительный слой за слоем, пока не добрался бы до этого бархатного светлого, чтобы в себе хранить. Чтобы было ради кого.  И свет ламп бьет в закрытые веки, потому что теплое полотенце вместе с руками Мегуми исчезает.  И Сукуна выдыхает, снова возвращаясь в суровый реальный мир, где он – это он, а пацан – это племянник Сатору, только и всего. Сукуна даже его, блядь, как мастера не воспринимает. Как будто тот сам погладить его пришел по своему собственному желанию.  А если так?  А если это все для него лично?  И Сукуна мысленно наотмашь себя бьет по роже. Уже не соображает.  Да и похуй, пошло оно все к черту.  Он, в конце концов, так заебался, так устал, он так хочет домой, в кровать, а тяжелое тело лишь тому подтверждение, потому что ему даже руку поднять сложно, чтобы нос почесать.  Сукуна смотрит в упор, а пацан скользит взглядом по лицу, отмечая параллельно, видимо, сколько нужно срезать по бокам, сверху. Не задерживается на чем-то одном, анализируя пропорции лица.  Да у Сукуны нехер анализировать. Обычное лицо, разве что покрытое татуировками под глазами и на щеках.  А вот на тату Мегуми застывает, разглядывая более тщательно.  И повисает тяжелая зовуще-тягучая тишина.  Хоть ножом режь.  Потому что напряжение усиливается с каждой секундой.  Потому что Сукуна шагает прямо к ебучим бесам пацана, показывая, как правильно нужно развлекаться на этом празднике.  И Мегуми это чувствует, потому что приоткрывает рот только затем, чтобы медленно выпустить кончик маленького розового языка и по такой же траектории вернуть его обратно, оставляя влажный след на тонких красивых правильных губах, наслаждаясь темными голодными глазами снизу.  А Сукуна на такой демонстрации завис. Распалился. Потому что неотрывно за всем следил. Потому что он, сука, знает. Потому что он, сука, как будто всю жизнь знает пацана.  — Да, уверен, — Сукуна отвечает ровно, ухмыляясь, — как и уверен в том, что тебе это понравится. И как же моя сперма будет блядско смотреться на твоих длинных ресницах… — Вы не хотите оставить свой родной цвет?  — … и на волосах твоих темных, интересно, они мягкие или…  — Он бы разбавил ваш довольно интересный образ, придал бы некой строгости.  — … ммм, знаешь, я думаю, ты отсасываешь просто восхитительно… — Еще могу вам чуть по-другому выбрить по бокам, чтобы смотрелось гармонично и официально. Что скажете? И упорно глаза в глаза.  Сукуна выдыхает, с удовлетворением наблюдая, как бесы-то уже не скромную такую вечеринку закатили в радужках напротив. А лицо все такое же спокойное, твердое, острое.  Сукуне многого не нужно.  Он видит то, что так хотел видеть. Так хотел прочувствовать.  И, прикусывая нижнюю губу, видя как за этим движением неотрывно следят синие глаза с невозможными ресницами, по-настоящему развратно скалится, бархатисто низко выдает:  — Делай со мной все, что хочешь.  Сукуна не врет.  Сукуна готов прямо сейчас перед ним растечься.  И оружия постепенно складывает, понимает, что пацана, похоже, просто так силой не возьмешь. Пацана, походу, надо ебать как обхаживать. Пацана нужно не ломать и не принуждать, если только сам он об этом не попросит. А Сукуна уверен, что попросит.  И – о, да!  Мегуми распахивает глаза настолько, насколько позволяет ему его самообладание. И маниакально зарывается сухой пятерней в волосы, разглядывая ближе цвет, проверяя, наверное, краску, которой красит его Сатору. Сукуне дела нет, что он там делает в его голове, лишь бы копался и дальше. Лишь бы прикасался. Потому что касания все еще мягкие, все еще уверенные, легкие.  — Если мне понравится, оставлю тебе щедрые чаевые, — зря сказал.  Чувствует, как хватка в волосах усиливается, а пальцы инстинктивно чуть сильнее давят.  Сукуна слышит сзади изнуренный раздраженный вздох, а затем:  — Не в чаевых дело.  Говорит так, как будто объясняет кому-то ограниченному в развитии, кому-то не от мира сего. Сукуна и бровью не ведет, но все же спрашивает:  — А че так? Дядька делится?  Сзади снова раздраженно выдыхают, однако хватка слабеет, а затем вдруг исчезает. И теплота рук мягких, и дыхание, и Сукуну кидает в холод, а мокрый ворот его футболки неприятно липнет к разгоряченному телу, заставляя кожу покрыться мурашками.  Пацан что-то делает, наверное, краску замешивает, потому что Сукуна чувствует резкий неприятный химозный запах раствора, а затем до него доносятся движения рук Мегуми, взбивающие общую зловонную массу в одно целое.  — Он вас так цепляет? Чему вы завидуете? –— только ровно спрашивает пацан, не отвлекаясь от процесса замешивания. А Сукуна уже раздраженно вскидывает голову вверх. Никому он, блядь, не завидует.  Ничем его, блядь, не цепляют.  — Назад.  И Сукуна слушается.  Осознает себя все такого же раздраженного уже в горизонтальном положении.  И впервые за долгое время испытывает неприятный сковывающий страх, который поглощает его с каждой секундой.  Беспрекословно послушался.  Словно за поводок его дернули, сказали, Сукуна, сидеть.  И Сукуне не дают подумать, потому что в ту же самую минуту Мегуми наносит эту химозную краску на короткие волосы.  — Дело не в ваших чаевых. Просто вам больше идет темный цвет. Он оттеняет ваши индивидуальные черты. Так вы выглядите более дорого, — вынужденно объясняет Мегуми, звуча при этом так сдержанно, равнодушно, как будто разговаривает с кем-то другим в этом помещении. Как будто разговаривает сам с собой. Сукуна морщится от резкого запаха, вскидывает взгляд и замечает, как пацан сосредоточенно наносит краску как можно быстрее и легче.  И Сукуна думает, что от того не укрылось.  Что пацан заметил, как Сукуна нос воротит от краски.  Что пацан-то чуток в отличие от него самого.  И что пацан максимально профессионально себя ведет.  — Тебе реально нравится возиться с чужими волосами? — спрашивает специально безучастно. Как будто не волнует его.  А Сукуну и не волновало ничего до Мегуми. А Сукуна действительно думает, что ему ничего не интересно было до Мегуми.  И пацан в его голове уже приобрел имя, а не остался «пацаном» или «племянником придурковатого мастера» – и имя у него красивое, под стать.  — Мне нравится быть полезным людям, нравятся их улыбки, — просто отвечает Мегуми, нанося краску так, чтобы было идеально, мать вашу, ну как же иначе, — если бы не Сатору, то я бы нашел свое место и в другом деле.  Сукуна слушает, слушает и ему впервые нравится вообще кого-то слушать. И понимает, что пацан действительно достойный. Достойный хорошего будущего, по крайней мере. Не гонится за бабками, как все вокруг, не поддается на провокации идиотские со стороны Сукуны. И как бы Сукуна не хотел довести Мегуми до края, до белой горячки, он не стал бы этого делать.  По крайней мере не сегодня.  Он все испортит.  — Хочешь сказать, что где-то через лет пятнадцать, когда я вновь приду сюда, меня встретит уже не твоя блондинистая родственница, а очередь из поклонников Мегуми Фушигуро – заслуженного мастера по ебучим волосам? Такая себе перспектива, — ухмыляется Сукуна, вбрасывая в разговор, наверное, настолько типичный, глупый подъеб года. — Интересный способ выражать свои мысли, — отмечает Мегуми, дергая уголок губ выше. — Но я бы не хотел проработать здесь всю жизнь. Я лишь подрабатываю. Пока не найду нормальную должность и место.  И Мегуми заканчивает окрашивание, оставляя голову Сукуны в покое. Уходит в противоположном направлении, оставляя после себя острый запах краски и чего-то его личного.  А Сукуна думает. Думает и, блядь, строит планы, как переманить Мегуми Фушигуро из этого бесперспективного места к себе в компанию.  И думает, как переманить этого гордого статного волчонка к себе навсегда.  И пусть идут рядом на равных. Сукуна уверен, что Мегуми по-другому не умеет. Сукуна знает, что не готов никому уступить, если этот кто-то не Мегуми Фушигуро.  И Сукуна думает, что он дохуя чего знает. Что за вечер пацан для него стал чуть ли не чем-то привычным. Как будто всю жизнь так было.  Оглядываясь, выдыхает. Потому что Мегуми исчез, и остался только Сукуна да пустой зал с глухой музыкой из колонок.  Сукуне стоит больших усилий поднять левую руку вверх, на уровень глаз, и посмотреть на часы. И ахуеть. Потому что прошло блядских полчаса с того момента, как Сатору ушел. И стрелка неумолимо быстро движется к полуночи.  Мимо проскальзывает уборщица, натирая полы до блеска, а мадам с ресепшена уточняет, не желает ли чего-нибудь Сукуна.  И Сукуна желает.  Желает того, кто ушел несколько минут назад, бросив что-то вроде «двадцать минут посидите для лучшего результата».  И Сукуна желает время назад отмотать, оторвать свое тяжелое тело с кресла, и дотронуться самому. До руки? До всего, что ему позволит Мегуми.  И Сукуна в ахуе в который раз за вечер с собственных мыслей. Это бессонница виновата, точно. Это недосып. Это недотрах. Это гребанная осень. Это Сатору, потому что сбросил на мальца свою работу.  Сам не замечает, как прикрывает глаза и погружается в легкую полудрему. Только когда его голову аккуратно поднимают и снова кладут ближе к лейке, Сукуна чувствует прикосновения сквозь какую-то пелену и наваждение, не вылезая из сладкого прозрачного сна. Сукуна снова ощущает прохладу чужих рук, теплую воду, ласково смывающую с него химозную краску, чувствует те же длинные пальцы, которые невесомо проходятся по макушке, останавливаясь на затылке и чуть потирая, скользят вниз к шее, ноготками проходясь по позвонкам, останавливаясь здесь дольше, чем положено.  И, блядь, Сукуна все это чувствует. И чувствует, как его член дергается, призывно откликаясь на любые касания Мегуми. А Мегуми, видимо, думает, что Сукуна ничего не слышит, что провалился в глубокий сон. И он не так далек от правды. Но Сукуна все же чувствует. Чувствует, что пацан непозволительно долго задерживается на шее, мягко массируя, щекоча, аккуратно промывая от остатков краски.  Сукуна понимает, что если сейчас Мегуми не прекратит, то он действительно сорвется к чертям. Потому что Мегуми не представляет, в каком адовом пекле сейчас Сукуна.  И в этот момент как назло где-то в личном аду Сукуны воображение уже рисует непристойные картины, с садистким удовольствием подкидывая Сукуне все новые и новые фантазии. И фантазии разные. И невинные, в которых Сукуна по-настоящему доверяет Мегуми свою жизнь, свою разорванную душу, сердце, все отдает, без остатка. Вырывая из себя без сожаления. Лишь бы Мегуми хватило. Лишь бы Мегуми он был нужен. И другие, вставляющие не по-детски, заправляющие запрещенные вещества в кровь Сукуны, в которых он, получая разрешение Мегуми, впивается в приоткрытый рот, целуя так смазано, так желанно, падая куда-то в бездну, в которой его принимают исступленно, неистово хватаясь за короткие волосы Сукуны нежными белоснежными руками. А руки эти настырно тянут Сукуну на себя, в себя. И Сукуна слушается, растворяясь в ощущениях, в нежности рук, в синеве этих невероятных глаз. Те самые, в которых пацан как самая развратная в мире шлюшка нагишом сидит и ерзает на своих коленях, принимая крепкий тяжелый хуй Сукуны по самое горло, умело и искусно двигая шеей, вскидывая подбородок, послушно руки за спиной держит. В которых пацан давится, сплевывая на пол, хрипит, пытаясь побороть рвотный рефлекс, но, сука, терпит. И Сукуна прижимает его голову к себе так сильно, что пацан носом зарывается в темные волосы на лобке Сукуны, вдыхая его запах, зажмуривая мокрые от слез глаза. Прижимает так долго, что пацан руки вскидывает на бедра Сукуны, но как блядь последняя терпит, пока слюни вперемешку с собственной смазкой Сукуны медленно стекают по яйцам вниз, к ногам Мегуми.  — На меня смотри.  И Мегуми смотрит. А Сукуна с неприкрытым восторгом любуется этими невозможными синими глубокими, как бушующий океан в самый разрушительный шторм, глазами.  Фантазии, в которых Сукуна не жалеет Мегуми, потому что тот никогда не сдаст позиции, потому что Мегуми любой вызов примет.  На любой зов Сукуны ответит.  И в голову настойчиво лезут живописные картины, в которых Сукуна отстервенело рвет пацану рот и глотку, мажет сочной солоноватой головкой по губам, заставляя того высунуть свой розовый язычок и ждать, пока Сукуна сам не позволит взять до конца, прикоснуться еще раз.  Ждать, пока Сукуна не обрушится на него смерчем, завлекая в мокрый грязный поцелуй, сминая его губы под своими, слизывая свой собственный вкус с его рта, кусая, вылизывая небо, всасывая сладкий язык.  Потому что Сукуна уверен, что Мегуми именно такой. Сладкий весь. Потому что Сукуна уверен, что Мегуми так же бойко будет отвечать на поцелуй, пожирая его рот и кусая его губы. И пока Сукуна будет держать под собой поджарое белоснежное тело, облизывая крепкую белую шею пацана, прикусывая, въедаясь в тонкую кожу, оставляя ярко-красные полосы, кровоподтеки, Мегуми будет редко стонать, потому что Сукуна знает, что он не притворяется.  Потому что Сукуна знает, что вряд ли пацан будет в этот момент свою непоколебимую маску стойкости носить. И эти стоны будут собраны в одну крохотную шкатулочку внутри Сукуны, самую, сука, дорогую, бережную.  И Сукуна сорвет их с губ Мегуми все до одного.  Будет холить и лелеять.  И не останавливаясь, воображение рисует, как Мегуми будет с упоением ждать, пока Сукуна не скажет. Пока не прикажет. — В глаза мне смотри, блядь. И Мегуми будет смотреть, потому что почти никогда взгляда прямого не отводит.  Будет смотреть в бешеные яркие хищные глаза напротив, пока Сукуна до конца будет входить в разработанную им же и пальцами, и языком, дырку; как будет смотреть и тогда, когда Сукуна сорвется на отчаянный ритм, втрахивая пацана в любую поверхность, хоть стол, хоть диван, хоть стена.  И Мегуми умолять будет.  Потому что сам с ума сойдет, сам рассудок потеряет.  Сам будет желать, просить — Сукуна знает.  Он так много и так ничтожно мало знает. Но картина, в которой Мегуми седлает его на диване в просторной гостиной Сукуны, а лунный свет ласкает точеные скулы, белую гладкую нежную кожу, поджарый живот и ягодицы, которые Сукуна с упоением сжимает и сочно оттягивает своими широкими ладонями.  Мегуми просит и, наконец, срывает с себя это непробиваемое спокойствие, принимая целиком член Сукуны в себя, насаживаясь сам, подмахивая бедрами и бессмысленно что-то шепча прямо в губы Сукуны. Но картина, в которой Мегуми прекрасен. Как ночной принц. Как что-то запредельное. Потому что румянец на его щеках все ярче горит. И, о, дьявол, как от такого контраста белоснежной кожи и ровного румянца крышу сносит к хуям. И Сукуна готов из своей грудной клетки сердце вырвать и к ногам Мегуми положить. Смотри, оно твое. Только будь со мной. Пожалуйста. И Сукуна на грани срыва меняет их местами, опрокидывая Мегуми на спину, и снова входя в такое сочное и сладкое нутро, вколачиваясь и ловя губами стоны Мегуми, цепляющегося своими изящными пальцами в спину и предплечья Сукуны, оставляя следы, клеймуя Сукуну. Заставляет Сукуну шумно выдохнуть. Заставляет Сукуну сжать кулаки до побеления костяшек. Заставляет Сукуну вожделенно трепетать. И Сукуна желает никогда не просыпаться, потому что где-то там, словно наяву, он изливается с глубинным рыком в Мегуми, беря стоящий колом член пацана в руку и надрачивая тому в такт, подхватывая его прекрасного мальчика с фарфоровой мягкой кожей под поясницу, чтобы снова начать двигаться в нём, слыша отнюдь не приличные хлюпающие звуки и шлепки влажной кожи. Чувствуя, как его собственная сперма наполняет до конца пацана и как вытекает из раздолбанной дырки, оставляя белесые тягучие капли на черном покрывале Сукуны.  Сукуне похуй, Сукуна хочет везде.  И возьмет его везде и в любых позах.  Ничего не упустит, все себе заберёт.  И Мегуми себе заберет.  Навсегда.  Пацан, видимо, умеет мысли читать, потому что он шумно и как-то слишком дезориентированно выдыхает в лоб Сукуне, заканчивая на этом покраску. Его руки до сих пор в волосах и так мягко, так славно потягивают пряди.  Не останавливайся. — Прошу прощения, — тихо, слишком вежливым и одновременно с этим коварным шепотом дышит в ухо, опаляя жарким дыханием, пока Сукуна медленно приходит в себя, жмурясь, сводя брови и раздраженно открывая глаза.  И Сукуну как водой холодной окатывает, потому что в следующую секунду он понимает, что, кажется, во сне издал какой-то звук.  Потому что замечает, как алеют уши у Мегуми, а лицо все то же спокойное. Только от чего-то в замешательстве. Сукуна что-то говорил? Но Мегуми невербально отвечает, кашляя и лукаво кивая в сторону разведенных ног Сукуны.  А Сукуна снова в который раз в ахуе.  У него просто стояк.  Просто крепкий стояк, на который, по всей видимости, пацан пялил, пока натирал его тупую башку. И не только пялил, а был свидетелем сего медленного задымления.  Ох. Сукуна даже не дергается. Даже не пытается скрыть, даже не пытается оправдаться. Он лишь медленно поднимается с кресла, разворачиваясь к Мегуми.  Вот как, он все таки умеет смущаться.  И Мегуми маленький шаг назад делает.  Сукуна это движение замечает, понимая, что ему сейчас башню снесет. Он сейчас пацана прямо тут возьмет, и хуй кто че ему сделает. Разложит на этом кресле, прижмет его телом, сорвет этот костюм, чтобы только добраться до прохладной фарфоровой кожи, чтобы только дотронуться и чуть остыть.  Вот только хочет ли он сделать это так?  В своем репертуаре – по-мудацки.  И Сукуна при пацане выдыхает, мол, что тут поделаешь, растягивает ремень, звеня пряжкой, на что получает предупреждающий настороженный взгляд.  — Вы же не собираетесь здесь… — но взгляд решительный, хоть и весьма удивленный. Заинтригованный. Вызов принявший. Потому что ровно стоит на месте и не двигается. И Сукуну ведет.  — Успокойся, — прерывает грубо, охрипшим от короткого сна голосом, — я не буду тебя насиловать. Я же не маньяк какой-то. Хотя, признаюсь, пиздец как хочу.  Ухмыляясь, смотрит на пацана исподлобья. А тот даже не шелохнулся. Даже бровью, сука, не повел. Ждёт.  Поправляя стояк, сжимая и оттягивая ствол так, чтобы пацан увидел и колом стоящий член, обтянутый хлопковой тканью черных боксеров, и низ живота с идеальными глубокими линиями косых мышц и блядской дорожкой. Хотя бы как-то успокаивая свое тело, снова выдыхает. — Ты ушел на двадцать минут, а чтобы твое отсутствие компенсировать, пришлось подключить тяжелую артиллерию – воображение. Твоя вина. И Мегуми насмешливо приподнимает тонкую идеальную бровь, шумно втягивая воздух в легкие. — Удивлен, как у вас в таком возрасте вообще стоит. И фантазия работает, — и что-то меняется в голосе пацана. Ломается с треском, потому что Сукуна слышит, узнает и понимает. Потому что у Сукуны тоже есть козыри. И Сукуна на это лишь ухмыляется, не смотря на паршивца, снова застегивает ремень на брюках.  — А сколько мне, по-твоему?  — Лет сто? — Очень остроумно, паршивец, — наконец поднимает подбородок вверх, встречаясь с ебанутым потемневшим алчным взглядом, который, впрочем, прикован к вздыбленной ширинке брюк.  Хах. Вот оно что. У пацана тоже, что ли, никого давно не было?  — Можешь проверить, на что я еще способен, — глухо и откровенно похабно рычит Сукуна, уже и не скрывая острой нужды, этого голода ненормального. — Вы ужасный, — говорит вдруг пацан нарочно бесстрастно, отворачиваясь от Сукуны и начиная готовить второе кресло к стрижке и сушке. — Знал бы, не пришел к Сатору в этот вечер.  Он, че, единственный клиент, к которому Мегуми приехал? — Жалеешь, пацан? — вырывается быстрее, чем хотелось бы.  И Сукуна хочет откусить себе к чертям язык. Потому что если ответ сейчас будет положительный, конечно, в его жизни ничерта не поменяется. Однако сегодня вечером Сукуна захотел, чтобы что-то все же поменялось. Чтобы за его тридцать с хером лет что-то новое появилось. Кто-то новый. И не просто кто-то, а вполне себе определенный пацан. Который сейчас нагло ухмыляется, пока этого не видит Сукуна. И Сукуна дает руку на отсечение, что это правда. Ответ прилетает незамедлительно:  — Нет, почему. Опыт с невыносимыми клиентами - тоже опыт, — пожимает плечами. Сукуна смотрит на него со спины. На напряженную линию плеч, на узкие бедра и длинные ноги, — садитесь уже.  У него глаза на затылке что ли, блядь?  Сукуна садится в это кресло во второй раз за вечер, однако невероятно бодро. И от того, что он видит в зеркале, ему не по себе.  Потому что волосы черные вместо розовых.  Он, что, позволил пацану?  И вспоминает, что да, бля, еще как позволил. Пока играл с ним в игру, дабы пацана в ловушку поймать, тот, оказывается, поиграл с Сукуной в свою. Весьма искусно поиграл.  Мегуми перехватывает его взгляд через зеркало, мол, что не так? Сам же разрешил.  Подходит со спины, кладет руки по-свойски на плечи Сукуны, как Сатору некоторое время назад. Только Сукуна расслаблен и растекается под руками Мегуми, как лужа.  И Сукуна благодарен всем и богам, и дьяволам, что теперь он в полной мере может рассмотреть Мегуми. Теперь не снизу и не хаотично. А с полным наслаждением.  Потому что свой цвет волос его сейчас волнует намного меньше, чем пацан сзади.  Чем вся эта ситуация со стояком, блядь.  А дальше Сукуна вляпывается по полной.  Потому что видит, как работают руки Мегуми, как тот четко и внимательно на глаз отмеряет, сколько оставить, сколько отрезать. И правит его височную зону, предварительно спросив, как того хочет Сукуна.  И они совсем не переговариваются, лишь изредка сталкиваясь красноречивыми взглядами в зеркале.  Потому что Сукуна в этот раз не дал себе и секунды прикрыть глаза. Потому что секунда это слишком долго для него не видеть пацана сзади. Не видеть разлет тонких бровей и этих хлопающих бесконечных ресниц.  И сушит волосы Мегуми также, как, блядь, дышит, – абсолютно ровно и нормально, а не приплясывая вокруг с феном как Сатору.  Сукуна вляпывается.  Ну, по полной.  Потому что не замечает даже того, как с него одним движением срывают пеньюар, как его круто разворачивают в кресле на все сто восемьдесят, не замечает, как оказывается нос к носу с согнувшимся к нему пацаном. Не замечает, как эти ресницы бесконечные вдруг так близко оказываются от его собственных.  Как бесы уже не просто пляшут, а, сука, совокупляются там между собой, сходясь в безудержных оргиях.  Как в собственных жилах снова закипает, рокочет, поднимается.  Думает, ебать, если это сон, то никогда не будите меня. Потому что если разбудите, я уничтожу все, что вам дорого. Потому что если разбудите, отберете то, что меня к жизни вернуло. А я за свое стою. И пацан вдруг шепчет. Тихо так.  Чтобы только для них двоих.  Или это все кажется?  Или это все еще тот самый сон?  — Если еще раз захотите обновить свой жуткий образ а-ля «я-с-ебанцой-убегайте-прочь», я работаю по четвергам и пятницам. И у меня так мало свободных окошек, но, надеюсь, для вас я найду время, — Сукуна вдруг чувствует ужасную жажду. Как будто двести лет не пил. И вот, напротив него самый желанный, самый чистый источник. Лихорадочно ловит каждую деталь, каждое движение на этом прекрасном лице. Кто, блядь, перед ним? Бог? Дьявол?  Ему ужасно хочется наяву попробовать этот вкус, сорвать глухой стон с губ напротив.  Он, словно завороженный, наблюдает, как хлопают невозможные ресницы. Ему так хочется прикоснуться к ним губами, припечатать их. И как же, блядь, ему не хватает тепла этого пацана с холодной выдержкой в жалкой жизни Сукуны.  Владеть им. Забрать его себе. Ценить, любить, благоговеть, заботиться, – и, ахуеть, Сукуна просто теряется. Потому что он, сука, отрыл эти слова у себя на самом дне, в самых затемненных уголках, в самых пыльных и забытых, запертых на тысячи замков сундуках его памяти.  И Сукуна, как заведенный дикий зверь, с глухим рыком неосознанно чуть подается вперед, будто готовясь к марш-броску, как его останавливают движением сильной руки.  — Можете записаться напрямую. Выпрямляется резко, отходя на шаг назад. Затем на еще один.  А на коленях у Сукуны белый аккуратный бумажный прямоугольник, где от руки настолько элегантно, настолько, блядь, чисто выведено: «а если я все таки хочу убедиться, что мне понравится твой член у меня во рту? Мегуми Фушигуро» – и последовательность цифр. Номер телефона.  А в следующую секунду Сукуна вскидывает подбородок, чтобы спиздануть наверняка что-то очень важное и высоко интеллектуальное и наверняка что-то из ряда вон выходящее, но никого не видит.  Чувствует, как запах Мегуми окатывает его волной.  Ловит себя, останавливая движение головой в сторону ушедшего пацана, как гончая, готовая бежать по следам.  Ловит себя, что как дрочер малолетний сидит принюхивается и прислушивается.  Останавливает себя, чтобы следом не пойти. Не сорваться.  Слышит, как шаги уходящего прочь пацана медленно пропадают. И вокруг снова ни души.  И Сукуна сидит, сука, один. Снова. С этим листком.  И от этого листка так почему-то тепло.  Потому что написать это Мегуми мог только в те двадцать минут наваждения Сукуны.  Потому что написал это Мегуми.  Потому что дал это Мегуми. Потому что это Мегуми.  И расплачиваясь на ресепшене минутами позже, Сукуна не может увести взгляда от темного коридора салона, в котором исчез пацан. В котором пропал пацан, словно его туда кто-то утащил. А по венам растекается собственническое, что-то яркое, страшное, как цунами. И ревность к этому «кому-то» в темном коридоре становится давящей, сковывающей. — Будете записываться? Кто-то что-то сказал? Сукуна бросает хмурый серый взгляд на хостес. И смотрит так, отчего та съезживается. Конечно, некомфортно. Не каждый выдержит. Но и никого теперь не нужно, Сукуна свое отыскал. Сукуна свое теперь не отпустит. — Нет. Сам. И Сукуна в момент вытаскивает свой телефон, включая его снова. Неприятно обнаруживая, что телефон-то на самом деле не отдыхал в отличие от Сукуны и получал каждые пару минут сообщения по работе. Мысленно отмахиваясь от них, Сукуна принимает свою куртку из рук гардеробщицы, разворачиваясь к выходу, забирает новый стакан с черным кофе и не думает, не думает вообще ни о чем, кроме.  Вбивая новый номер, заводя новый контакт.  Как же пацана ему получить.  Как же так сделать, чтобы самому не наломать дров.  Не оттолкнуть. Хуже не сделать. Потому что пацан-то хороший. Потому что пацан-то приличный. Потому что теперь ему нужно сделать как-то так, чтоб и свою недостойность в глазах пацана компенсировать.  Потому что он его до жути хочет.  Потому что Мегуми – красивое имя.  Потому что ресницы у него бесконечные. И свою работу он сделал так профессионально, что у Сукуны теперь волосы настолько мягкие, шелковистые, черные, как когда-то давно, в детстве.  И кофе Сукуна пьет не с неприязнью, выходя на свежий холодный осенний воздух.  Открывая дверь своей машины, Сукуна с минуту пепелит взглядом номер на экране телефона, пытаясь цифры на сетчатке своих глаз выбить. Запомнить. Под кожу себе насильно засунуть.  И в последний раз оглядываясь на обездвиженные прозрачные двери салона с идиотским названием, Сукуна думает, что этот день точно был ему подарен кем-то свыше.