Любить не по правилам

У Руи, как-то вдруг, начинается абсолютно головокружительный роман, и теперь он ежеминутно рассыпает вокруг себя блёстки счастья, как настоящая фея — волшебную пыльцу. Парень у него просто замечательный, как из дурацкой дорамы с основной линией «принц и простушка» — он высок, плечист, хорош собой, обеспечен, щедр и абсолютно, просто непоправимо влюблён. Кто бы его осудил? В общем, роман цветёт буйным цветом, крошка Руи на седьмом небе, и это невероятно мило, хотя иногда бывает трудно, потому что теперь он говорит только о Юнхо. Можно было бы позавидовать, но Умути, просто напросто, не умеет этого делать, да и отношения его вообще не прельщают, так что внутрисемейным отношениям ничего не грозит. Да, они Семья. Настоящая крепкая семья, как из древних сказок, где каждый за всех и все за каждого. Они нашли друг друга, пожалуй, в самые тяжёлые времена, и это не просто сплотило — сроднило, связало покрепче любых кровных связей. А вообще, Юнхо замечательный. Такой, что иногда Умути думает, что вполне мог бы принять его в Семью. Наверное, он стал первым человеком вне Семьи, который умудрился абсолютно легко и искренне принять все их странности, к которым даже некоторые квир-люди относятся с настороженностью. Его совершенно не беспокоит гендерная дисфория старших, он уважает замкнутость Хёни, а с Хару, не смотря на возраст, общается на равных, как со взрослым и ответственным мужчиной. Умути только за это готов его любить до конца дней, что и говорить об отношении к лучшей подруженьке. Иногда Умути нужно помолчать, окунаясь в свои мысли, и в такие моменты он больше всего любит наблюдать за своими детками: за Руи, щебечущем о своём парне и хвастающимся подарочками, за Хару и Хёном, которые уже пару месяцев, неловко и плавно, развивают свой, тихий и осторожный, роман. Очень хочется открыто над ними поумиляться, но страшно спугнуть, поэтому Умути просто улыбается своей иконописной улыбкой, надеясь, что младшие почувствуют его поддержку. В этом контексте Умути даже рад, что Руи весь целиком в своём романе, потому что от обычного холостого Руи подколок было бы не избежать. Хару бы точно это пережил, но вот Хён… он слишком робок, что ли. Мог бы и закрыться в себе после шуточек старшей сестрицы. Жизнь как-то идёт своим чередом, и Умути очень старается плыть в нужном ему направлении, хоть, зачастую, получается только против течения. У него сто тысяч «я люблю», каждое из которых требует внимания, времени и сил. Он любит красивые шмотки, и часто занимается кастомом, чтобы превратить покупное в шедевр его собственного стиля. Он очень любит свою Семью и отдаёт ей буквально всего себя. Он любит поддерживать людей, поэтому, не имея особого образования, опираясь только на свой богатый и не самый простой опыт, ведёт онлайн и живые встречи поддержки тем, кому она нужна. Он искренне любит женщин, прекрасно понимая, насколько ущемлены их права, и старается поддерживать изо всех сил. Он бесконечно любит музыку, на которую почти не остаётся времени, но иногда выкраивает пару часов, чтобы посочинять немного странные и не всем понятные песни. Какие уж тут отношения? Да и с кем? Руи просто очень повезло встретить Юнхо, а такие как он — один на миллиард, наверное. Так что даже думать о романтике не хочется, а для песен вполне хватает фантазии и опыта его детишек. Жизнь идёт своим чередом, и, как всегда бывает в банальной дораме — ничто не предвещает беды. Беды огромной, как мировой океан, глубокой и страшной. В один из вторников Руи возвращается домой пораньше, как и положено. Вторник — семейный день, в этот вечер они вместе готовят ужин и проводят время без посторонних: смотрят фильмы, играют в настолки и просто разговаривают обо всём на свете. Руи возвращается пораньше, как всегда, в облаке счастливых блёсток, переодевается в домашнее и, словно между делом, говорит: — Ума, а у тебя есть планы на завтра? Где-то часов с семи. — Ну у меня группа завтра, до половины восьмого. Потом я буду уставшая, так что планов нет. А что? Дома, что Умути, что Руи, почти всегда говорят о себе в женском роде, просто потому, что так нравится. При чужих иногда тоже, но с большой опаской. Чаще всего Умути позволяет себе такое только в обществе милых девочек. Руи напускает на себя таинственный вид, хитро улыбается и подмигивает Хару, который, кажется, больше всех в мире привязан к Умути. — Есть предложение. Оппа хочет познакомить меня со своим лучшим другом, наконец, и я подумала — почему бы тебе не пойти с нами? А то мне будет как-то неловко, как на смотринах. Умути ласково улыбается, не отвлекаясь от нарезания лука, и вздыхает: — Это что, двойное свидание? Ты же знаешь, что я не горю желанием… — Да нет, — Руи иногда умеет так хихикать, словно он пятилетняя девчушка, которой подарили воздушный шар. — Этот друг, он вообще натурал и у него есть девушка. — Тем более. Что я там забыла, Руи? — Ну… Юнхо говорит, что он максимально френдли, он знает про мои заморочки с гендером, и ему абсолютно нормально. А ты слишком редко куда-то выходишь просто так, только работаешь или за нами приглядываешь. Надо же как-то развлекаться! Ну Ума, миленькая, ну пошли, а? Хару, который больше всех в мире привязан к Умути, недоверчиво хмурится: — А если он обидит Мути? Если что-то пойдёт не так? Я не хочу, чтобы маму кто-то обижал! Руи смешно фыркает, кивком головы откидывая нарощенные нежно-розовые пряди за спину. — Не бойся, малыш, я же буду рядом. А ты знаешь, что я запросто могу откусить человеку лицо, не поморщившись. Хён, как правило, в такие разговоры не встревает, но сейчас говорит то, что очевидно всем, кроме сияшки Руи: — Ну откусишь, если что. Мути-то всё равно будет неприятно. — Да что вы, честное слово? Он — лучший друг Юнхо, а значит, отличный парень, ну же! Это же просто дружеская встреча, ничего такого. Умути совсем не хочет никаких дружеских встреч, но отказывать Руи так и не научился, вот в чём беда. Особенно, когда она вот так просит. — Ладно-ладно, встреча так встреча, хорошо. Я действительно редко куда-то выбираюсь, тут ты права, принцесса. Руи радостно хлопает в ладоши, тут же принимаясь помогать по кухне. — Вот и здорово! Мы за тобой заедем в половине восьмого, хорошо? Ужин проходит в чуть более напряжённой обстановке, чем обычно, но скоро все отвлекаются друг на друга, засиживаясь до ночи перед экраном телевизора, на который никто особо не обращает внимания. Вторник — любимый день в этой маленькой странной Семье. Умути сначала немного теряется, собираясь на группу. Он хотел нарядиться подстать настроению, но эта дурацкая встреча, вроде как, вносит свои коррективы. Но, немного поразмыслив, он решает себе не отказывать. В конце концов, чего бы ради он должен подстраиваться под гипотетическое мнение незнакомца, с которым его ничего не связывает и не свяжет никогда? Умути — всегда Умути. И если он хочет надеть платье, он его наденет, чёрт возьми. Любимое платье-сорочка невероятного бордового цвета, длиной ниже колена, полупрозрачная белая рубашка, самые удобные на свете кеды в тон платью, и волосы, убранные в высокий неопрятный хвост. Красиво, удобно, очень комфортно в этот день. Не так, чтобы он часто носил женскую одежду, и не так, чтобы это было каким-то принципом. Просто иногда хочется, и, на этот случай, в шкафу есть несколько умопомрачительно красивых платьев, от повседневного до вечернего. Руи всегда говорит, что с такой фигурой, как у Умути, грех носить всякие там дурацкие штаны. Выходя из зала, где прошла очередная группа, Умути проверяет серёжки в ушах, потому что, самым невероятным образом, всегда теряет их, не реже раза в неделю. Но в этот раз обе серёжки на месте: капельки жемчуга на длинных цепочках, — и это придаёт уверенности. На улице уже ждёт Руи, как всегда, сияющий и невероятно счастливый. Он обнимает подружку, осыпает комплиментами, звонко чмокает в щёку и ведёт к машине своего парня. Юнхо выходит навстречу, чтобы галантно открыть заднюю дверь перед Умути, и, вернувшись на своё место, оборачивается: — Это Сан, мой лучший друг. А это — Умути, лучший друг принцессы. Хотя, сегодня, кажется, «подруга». Это звучит совсем не обидно, Юнхо и правда относится к такому с уважением и пониманием. Но Умути всё равно краснеет, глядя на парня, который сидит рядом. Тот, конечно, выглядит порядком ошарашенным, и от этого делается немного смешно. — Я, — говорит Сан через несколько секунд, — Чхве Сан. Вот. А вы очень красив…ая. И всё бы ничего, всё бы ничего, ей богу, но Сан улыбается, показывая обаятельные ямочки на щеках, и в Умути что-то трескается с оглушительным звоном. Словно кто-то толкнул высокую горку из хрустальных бокалов, наполненных шампанским, и теперь пузырьки и осколки заполняют всё нутро. Умути хлопает глазами, подведёнными аккуратными стрелками, и чуть склоняет голову на бок, как птичка. — Вообще, меня зовут Умут Турсксун. Но это сложно выговорить, поэтому можно просто Умути. — Ого. Звучит очень красиво и необычно. Пускаться в подробное описание своей биографии Умути совсем не хочет, поэтому просто кивает, мягко улыбнувшись. Как икона. Благо, Юнхо, — благослови его, небеса, в сотый раз, — рассказывает о планах на этот вечер, спорит с Руи, который, конечно же, капризничает, и Умути просто слушает их милую перепалку, изо всех своих скудных сил игнорируя пузырьки и осколки в груди. Сан оказывается очень вежливым и учтивым, он в равной степени уделяет внимание и Руи, и Умути, и Юнхо, открыто улыбается и с удовольствием рассказывает о себе. Он с детства был увлечён фотографией, а теперь снимает самых топовых моделей для дорогого глянца, работает со звёздами музыки и кино. Слушать его оказывается очень интересно, и, в какой-то момент, Умути ловит себя на том, что вовсе не испытывает смущения. Только какую-то новую, незнакомую тоску. — Умути, — зовёт Сан после того, как настоял на том, что оплатит ужин, — если вы не против, я бы хотел вас поснимать. Не подумайте ничего такого, просто вы и правда невероятно красивая и какая-то необыкновенная. Пофотографировать вас — мой профессиональный долг, и я не смирюсь с отказом. Прежде, чем бедняжка Умути придумывает, что ответить, в разговор встревает Руи, и от его слов Умути делается откровенно паршиво: — Хэй, оппа, ты поосторожнее! Умути та ещё красавица, а у тебя, вроде как, есть девушка. Как бы она не стала ревновать! Руи, конечно, смеётся, но вот Умути совсем не смешно. Помилуй бог, влюбиться с первого взгляда, что может быть хуже? Влюбиться с первого взгляда в натурала, вот что. Сан немного краснеет, и выглядит это убийственно мило. — Ну что ты такое говоришь! Я же про фото думаю, это моя профессия. А Херин не дурочка и всё понимает. Глупо ревновать к красоте, ну правда. К закатам, или к морю же никто ревновать не станет. — Ну как знаешь, — решает Руи, а потом смотрит на подруженьку и подмигивает: — Соглашайся, крошка. Он правда классно фоткает. — Я могу дать вам свой инстаграм, вы посмотрите мои работы и решите, хорошо? — Я не люблю фотографироваться, — Умути выговаривает это как последнее оправдание, и смотрит на Руи умоляюще, мол, поддержи меня. Но у Руи чёрт те что в голове, честное слово. — Ну тогда, мы пойдём вместе. Сан-оппа, я же тоже красивая, правда? Сан краснеет пуще прежнего. — Ты очень, очень красивая, кто же спорит. И с вами двоими фотографии получатся великолепными. Руи выглядит абсолютно довольным, а Умути, мысленно воя от отчаянья, вбивает в строку поиска инстаграм @choi3an, нажимает «подписаться» и клятвенно обещает посмотреть, когда будет время. И самому очевидно, насколько неправдоподобно выглядит его показное спокойствие. Юнхо предлагает поехать на набережную, чтобы ещё погулять, но Умути чувствует, что его просто не хватит, что у него больше не осталось ни единой силы, поэтому он виновато улыбается, качая головой: — Без меня, ладно? Я весь день на работе, устала ужасно, а сегодня — моя очередь готовить ужин. Я поеду домой, ладно? А вы отдыхайте, конечно. Руи хочет поспорить, но, заглянув в глаза лучшей подружки, словно всё понимает, и ласково обнимает. — Не переживай, ладно? Я через пару часов вернусь, хорошо? Или с тобой поехать? — Да ну что ты, я не маленькая, доберусь сама, не выдумывай. Развлекайся, детка. Сан и Юнхо выглядят немного напряжёнными в этот момент, но Руи быстро их отвлекает, пока Умути вызывает такси. Хорошо, что водитель попадается молчаливый. Умути затыкает уши наушниками, включает любимую Риану и просто смотрит в окно на проносящиеся мимо дома и парки. Что-то вдруг резко пропадает желание жить. Надо взять себя в руки. Принять холодный душ, отвлечься на младших, подготовить следующую группу, написать пост о сегодняшней… И никаких Санов. Ни-ка-ких. Но решить легко, да трудно сделать. Выйдя из такси в маленьком уютном дворе, где ещё цветут акации, Умути останавливается и, немного помедлив, достаёт из сумки помятую пачку сигарет и зажигалку, которые всегда носит с собой, но очень редко использует. Но сейчас, кажется, самое время. Горьковатый дым с привкусом вишни сизым облаком теряется в жёлтых ветках акации, а в голове Умути пропадают все мысли из тех, что звучат словами. Сплошные чувства. В одном из окон первого этажа загорается свет, потом чуть скрипит рама, когда крошка Хару открывает окно и хмуро смотрит на маму. — Мути? — Привет, солнышко. — Тебя обидели? — Нет-нет, — Умути улыбается любимому ребёнку, — всё в порядке. Было мило и довольно интересно. Просто устала. Очень устала. — Но ты куришь. — Ладно, больше не буду, — Умути тушит окурок о край мусорки и, помахав ладонью перед ртом, идёт к дверям дома. Хару, хоть и малой ещё, но уже настоящий самурай, готовый на всё, чтобы защитить любимого старшего. Он всё больше хмурится, пока Умути снимает кеды в прихожей и сразу идёт в ванную, чтобы помыть руки и почистить зубы, избавляясь от табачного запаха. — Он что-то не то сказал? Руи опять болтала лишнего? — Да нет же, солнышко, я правда просто очень устала. — Ты куришь только когда грустишь. — А грущу я от усталости. Правда, клянусь. О своих новеньких огромных чувствах Умути не готов рассказать даже самому себе. Даже мысленно. — Ты же знаешь, что я уничтожу любого, кто посмеет тебя обидеть? — Знаю, котик, — Умути ласково треплет младшего по волосам. — Сейчас переоденусь и возьмусь за ужин. — Давай мы с Хёни приготовим? — Не нужно, сегодня мой день. И я люблю готовить. Когда Умути выходит на кухню в домашней одежде и без макияжа, Хару всё ещё хмурит брови. — Мама грустит? — Хён, как всегда, не сразу замечает происходящее вокруг, и внимательно присматривается к уставшему лицу старшего, чтобы разобраться в его эмоциях. — Устала просто, зайка. Всё в порядке. Встреча прошла хорошо, мне даже предложили побыть моделью — этот Сан, как выяснилось, крутой фотограф. — Согласишься? — Наверное, нет. Но я подумаю. Неожиданно хочется заплакать. Сесть между Хару и Хёном на диване, укутаться в плед и реветь так долго, как получится. И чтобы они не задавали никаких вопросов, просто пожалели. Чувствовать себя бедной бедняжкой Умути очень не любит, показывать слабость детям — тем более. Поэтому почти всегда всё держит в себе. Благо, умничка Хару начинает рассказывать о какой-то передаче про животных, которую они с Хёном запоем смотрели весь день, искренне удивляется новым фактам, о которых они узнали, и становится полегче. Умути не умеет слушать в пол-уха, он всегда полностью включается в разговоры с младшими, и вскоре львы с лемурами вытесняют из груди осколки и пузырьки, которые до сих пор остаются едва уловимым шлейфом запаха шампанского. Руи возвращается к полуночи, тут же заявляет, что она пьяненькая, и, переполненная своим уже привычным всем счастьем, зовёт Умути танцевать прямо сейчас, посреди маленькой гостиной. Обнимает за талию и кружит, сияя, как волшебная палочка феи крёстной. — Тебе так идёт быть счастливой, принцесса. Просто невероятно идёт. Смотрю на тебя, и у самой счастье в груди растёт. — Ты чем-то расстроена? Руи останавливается, кладёт теплые ладони Умути на щёки, и очень-очень внимательно смотрит в глаза. Как говорит Хару, каждый мог бы разглядеть в другом настоящие чувства, да только никто толком смотреть не умеет. Но они умеют. И сейчас, впервые, Умути этому не рад. Он отводит взгляд, этим только подтверждая подозрения его Семьи, но в этот раз Руи, почему-то, не лезет с расспросами. — Ладно, крошка, не говори. Но помни, что я всегда рядом. И мальчики тоже. Каждый из нас всегда тебя послушает и успокоит, хорошо? Желание расплакаться становится настолько острым, что Умути, едва успев кивнуть, едва ли не убегает в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Волшебная пыльца перестаёт действовать, и хрустальные осколки внутри начинают скрежетать и ворочаться. — Успокойся, малыш, — сам себе говорит Умути, обнимая себя руками, — всё в порядке. Надо поспать, и утром всё будет в порядке, всё это выветрится из головы и уже не будет иметь никакого значения. Ещё и детей напугал, из-за такой ерунды, которая ничего не стоит. Просто накопилась усталость, вот и кажется всякое. Поспать — это действительно отличная идея, и Умути ложится в кровать, закутываясь в одеяло, как в детстве. Закрывает глаза и принимается сосредоточенно дышать, чтобы успокоиться. Когда это почти получается, его телефон, лежащий под соседней подушкой, коротко вибрирует оповещением. Можно было бы проигнорировать, но сценаристы задумали совсем другое, и приходится подчиняться. Поэтому он достаёт телефон, снимает блокировку и прикусывает губу, чтобы не всхлипнуть. В оповещении с цветным квадратиком на иконке написано «Чхве Сан подписался на вас в ответ». Ну и какого же чёрта? Почти до рассвета Умути, как заворожённый, изучает страничку Сана, внимательно и неторопливо рассматривая каждый кадр. Почти все фотографии профессиональные, почти ничего из личной жизни. Только пара поездок, явно из отпуска, несколько фото с Юнхо, где они дурачатся как подростки — Умути улыбается с нежностью, рассматривая их счастливые лица. Кажется, эти двое действительно очень близкие друзья, и от этого на душе теплеет. У каждого обязательно должен быть настоящий друг, хотя бы один. Когда воздух в комнате начинает сереть, предвещая скорый рассвет, Умути понимает, как сильно устали глаза, как гудит в голове, как невыносимо хочется спать. И только усилием воли он закрывает инстаграм, оставив одно скромное сердечко под самым свежим постом. К полудню он открывает глаза и, первым делом, отменяет все дела на этот день. Кажется, ему просто нужен выходной. Один выходной дома, без музыки, без забот о незнакомцах, желательно — без разговоров. Просто побыть с собой, с Семьёй, унять вчерашнюю бурю в груди. Когда он чистит зубы, с ужасом понимает, что эта самая буря никуда не делась, и на штиль нет ни малейшей надежды. Напротив — между осколков прорастают цветы, глупые красивейшие цветы, и их корни щекочут где-то в горле и в слёзных уголках глаз. Хочется то ли расплакаться всё же, то ли смеяться, то ли обнять весь мир, то ли навсегда запереться в своей комнате и никого в жизни больше не видеть. К таким эмоциям бедняжечка Умути был совершенно не готов. Да и как подготовишься к чему-то подобному? На кухне Хён мурлычет какую-то песню, соображая традиционно странный завтрак, а Хару сидит на кухонном столе рядом, и читает какую-то статью с википедии. Эти двое часто бывают чем-то увлечены, чем-то, что понятно только им двоим. Наверное, они будут замечательной и крепкой парой, когда дойдут до этого. В этот раз их утро ознаменовано особенностями поведения сурикатов, и Умути не сразу обнаруживает своё присутствие, тихо сев за стол и просто наблюдая за своими любимыми детками. Такие они хорошие, тихие и уютные, даже не верится. Его замечает Хару, и просто тепло улыбается, приподняв руку в приветственном жесте. Хён оборачивается тоже, салютует большой деревянной ложкой, которой только что размешивал что-то вкусно пахнущее в сковороде, и Умути улыбается им обоим сразу. — Как ты, мам? — Взяла выходной. Хочу провести весь день дома, ничего не делать и просто перевести дух. Что-то слишком много дел на одну маленькую меня. Устала. — Тогда, — решает Хён, вываливая вкусно пахнущее чёрт те что на одну большую тарелку, — мы о тебе сегодня позаботимся. А ты будешь как королева просто отдыхать, кушать и спать. И Умути даже не хочет с ним спорить. — Позавтракаешь и полежишь в ванной. Я сопру у Руи все её ароматные штучки, и ты там будешь как в настоящем спа. — Стоит сделать это, пока она не проснулась, — шутит Умути. Конечно, и соль, и пена у них общие, просто как-то повелось, что заведует этим богатством именно Руи. — Ты тогда садись есть, а я подготовлю всё. — Руи обязательно будет капризничать, что ей не сходить в душ. — Ничего, потерпит, — Хару остаётся непреклонен. — Я принесу сюда её зубную щётку и пасту, чтобы она могла умыться и не беспокоить тебя. Чёрт знает что от Хёна оказывается действительно очень вкусным, хотя Умути даже не взялся бы угадать, что этот кулинар туда положил. У Хёна своё виденье. Ванна, наполненная почти горячей водой и пена, сладко пахнущая экзотическими цветами, как выходит, была Умути просто необходима. Он ложится и прикрывает глаза, стараясь отрешиться от всего на свете. Через некоторое время, без стука, входит помятая сверх всякой меры Руи с зубной щёткой во рту, и просто садится на край ванны, опустив одну руку в уже просто тёплую воду. — Паршиво? — спрашивает Руи. — Похмелье? — одновременно с ним спрашивает Умути. И оба тихо смеются, отвечая «да». Руи лениво чистит зубы, рассказывая о том, как здорово они вчера гуляли по набережной, но без Умути было, конечно, не то. — В следующий раз ты обязана пойти с нами. Сан такой смешной! Вот вроде дядька дядькой, а, на самом деле, та ещё картофелина. Умути от этого ничуть не легче. — «Дядька», скажешь тоже. Он вряд ли намного меня старше. — Более того, детка! — Руи явно очень рад этой информации. — Он на целых три дня тебя младше! У него день рождения десятого. От этого, в целом, ничего не значащего факта, делается так невыносимо, что Умути, набрав в грудь воздуха, сползает по дну ванны, скрываясь под водой с головой. Руи начинает что-то подозревать. Когда воздух в лёгких заканчивается, выйдя на поверхность пузырями, и Умути поднимается обратно, откинув мокрые волосы с лица, Руи смотрит на него очень, очень серьёзно. — Ты из-за него такая? Отвечать не хочется, да и слов нет таких, чтобы описать свои чувства, поэтому Умути говорит совсем не то, чего Руи от него ждёт: — Давай сегодня покрасим мне волосы? — Значит, из-за него. — Не надо. Пожалуйста, не надо, принцесса. Руи грустно вздыхает и долго молчит, рассматривая ссутуленные плечи лучшей подружки. — В какой цвет? — Ярко-красный. Такой, чтобы на солнце от него глаза болели. — Хмм… тогда мне стоит сходить в магазин. Ты же сегодня в отпуске, так что дай мне о тебе позаботиться. Это всё довольно привычно, они всегда оберегают друг друга, но сейчас Умути это так трогает, что слёзы уже подступают к горлу. Но он держится, конечно. Как всегда — держится. На смену Руи, приободрённому перспективой домашнего салона красоты, приходит Хару, вежливо постучав. — Отдохнула немного? Вода уже остыла, так что садись ровно. Умути садится, как велено, а Хару — любимейшая крошка, — берёт шампунь и принимается нежно намыливать пока ещё бледно-золотистые волосы. Он иногда так делает, и это таинство между ними очень особенное. — Хёни не расстроится, что ты моешь мне волосы? Хару забавно фыркает, осторожно массируя виски, и от этого делается так хорошо, что Умути прикрывает глаза. — Вот ещё. Он же не дуралей какой. Да и с чего? — Извини, ты прав. — Да нет, мам, я же не скрываю. Просто он не дурак, чтобы ревновать к тебе или Руи. Он всё отлично понимает, и любит тебя не меньше, чем я. Качели настроения делают новый вираж: Умути так сильно хочется обнять малыша. Останавливает только тот факт, что он сейчас голый и мокрый. Руи обожает всё, что связано с красотой, поэтому с особым рвением берётся за покраску волос Умути, посадив того перед большим зеркалом в гостиной, которое сам же туда поставил, чтобы, по его словам, «четыре красотульки могли собой любоваться». — Может, тебе уже начать этим зарабатывать, куколка? Ты и ноготочки умеешь делать, и волосы красить, и заплетаешь красиво. Чего талант пропадает? Руи старательно разделяет влажные золотистые волосы проборами, хмыкает и смотрит Умути в глаза через зеркало. — Думаешь? — Уверена. У тебя здорово получится, правда! И ты же можешь дарить красоту таким как мы с тобой. Знаешь, я думаю, что многим понравится перспектива покрасить волосы и сделать маникюр без угрозы осуждения и косых взглядов. — Хмм… Что ж, спрошу у оппы, может, он придумает, где я смогу это делать. Умути смеётся. Юнхо в нём души не чает, буквально на всё готов, лишь бы его капризуля была довольна. С него станется целый салон ему купить, просто чтобы порадовать. Откуда он только столько денег берёт?.. — Ты бы сначала на курсы какие сходила, милая. Ты и без того талантливая сверх всякой меры, но парочка дипломов не повредит. — Спрошу у оппы, — Руи теперь смеётся тоже. У них и правда отношения как в дораме, но, что делает Умути особенно счастливым — они любят друг друга до обморока, и Руи без малейшей печали откажется от всех материальных благ, если вдруг случится такая необходимость. Славные они. Руи разводит осветляющий порошок в миске, ядерно алую краску в другой, оценивает фронт работ, и принимается колдовать. — Вот сейчас осветлим твои прекрасные волосы, потом я нанесу красную краску, и, пока будем ждать, я сделаю тебе ноготочки. Самые-самые красивые, с блестяшками и сердечками. — И с парой бабочек. — Куда же без автографа мастера? Пахучая голубая жижа неприятно греет волосы и кожу немного щиплет, но Умути не жалуется — это малая жертва за то, чтобы перезагрузиться. Пока он сам моет волосы, Руи открывает свой ларчик с маникюрными принадлежностями, а Хару и Хёни устраиваются в одном кресле и принимаются тихо что-то читать с планшета. Это забавно, но Умути немного удивлён, что дылда Хён устраивается в объятьях крошки Хару, а не наоборот. Впрочем, им виднее, как комфортнее, лишь бы счастливы были. Эта парочка, кажется, не обращает на старших никакого внимания, но их присутствие, их желание просто побыть рядом, так сильно греет сердце. Краем уха, за щебетанием Руи, Умути улавливает обрывки разговоров в кресле, что-то об устройстве зубов крокодилов, пираньях и ещё каких-то неведомых зверей. И, что главное, — им действительно всё это интересно. Благо, красная краска почти не пахнет, и Умути прикрывает глаза, когда Руи укладывает его руки на подставку и принимается за маникюр. Умути даже не думает встревать в творческий процесс и высказывать свои пожелания. С Руи вообще спорить опасно, особенно, когда он на кураже. Обе руки заняты, и Умути с удивлением ловит себя на том, что вообще не испытывает интереса, когда его телефон коротко жужжит оповещением. Обычно он сразу читает сообщения, ведь могут писать о чём-то важном, по его группам поддержки, например. А сейчас забывает о сигнале буквально за полминуты. Умути забывает о времени, только по первому требованию кладёт руку в лампу, чтобы просушить гель, но особо не вникает в суть происходящего. Как же хорошо, господи. Как мало надо уставшему человеку для счастья. Новый цвет волос Умути очень нравится, особенно после того, как Руи настаивает на том, чтобы покрасить ещё и брови, чтобы было гармонично. Он любуется новым, непривычным собой в зеркало, пока лучшая подружечка сушит алые волосы феном. — Если убрать волосы в вечернюю причёску, — мурлычет Руи, собирая волосы Умути в узел на затылке, — смотри, как красиво будет. Вот эти прядки завить, заколоть пучок заколочкой с жемчужинами… Это будет просто убийственно красиво. Умути присматривается к своему отражению, но вдруг качели несутся вниз и назад, заполняя сознание какой-то противной липкой грустью. — Да ну, — он даже качает головой, чтобы причёска развалилась. — Куда я такая пойду? Я же не принцесса, каждый день бегающая на свидания… Руи воспринимает эти слова, как укол. — Ревнуешь? — Нет, с чего бы? Я за тебя ужасно счастлива. — Скучаешь? — Скучаю. — Я буду поменьше времени проводить с Юнхо, хорошо? Будем с тобой вместе чаще, милая. — Ну вот ещё! — Умути улыбается, но смотрит возмущённо. — Ты с ума сошла? Наслаждайся своим счастьем. Чем ещё заниматься хорошенькой юной куколке, если не любовью? Молодость не так длинна, как хотелось бы, а такое счастье выпадает одной паре на тысячу, если не реже. Так что выбрось эти глупости из головы, детка. Руи смотрит очень грустно. Он, безусловно, дурочка, но вовсе не дурак, чтобы не видеть очевидного: с Умути происходит что-то очень плохое, очень трудно ему, а признания же под пытками не вытянешь. Кто тут ещё дурочка. Умути явно даёт понять, что разговор на опасную тему окончен и зовёт младших обсудить, что готовить на ужин, и не стоит ли пойти погулять. И всё бы хорошо, вот честно, почти идеально, но. Зачем-то Умути вспоминает о давно пришедшем уведомлении, берёт в руку телефон и тихо вздыхает. Его осторожный, только появляющийся покой, разламывается на сотню частей, и обломки с грохотом валятся в самую глубину сердца. Чёртов Сан, чтобы его трижды, зачем-то пишет в мессенджере инстаграм короткое «привет», и Умути откладывает телефон экраном вниз, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, закрыв глаза. И не даёт Руи прочитать, что там такое расстроило подруженьку. Просто накрывает гаджет ладонью и тихо выдыхает «не надо». Стоило бы проигнорировать, во имя всего святого, но кто ж святое послушает, когда тут такое? Поэтому Умути, чувствуя себя не дурочкой даже, а последней неудачницей и идиоткой, медленно набирает «Здравствуйте, Сан», и не сразу решается отправить. Пользователь Чхве Сан онлайн. Пользователь Чхве Сан пишет вам ответ. Чтоб у него руки отсохли! Он, проклятье, обморок, отвечает так быстро, словно сидел и ждал сообщения. Отвечает бодро и солнечно, пересыпая слова смешными эмоджи, от которых у бедняжечки Умути буквально рябит в глазах. Он пишет «Может, можно на «ты»? Мы с вами уже, вроде как, знакомы, а я терпеть не могу формальности. Мы же ровесники, чего нам выкать?», и Умути едва не всхлипывает. Последнее, чего он хотел бы, это сближаться со своим личным кошмаром в оболочке немилосердно красивого парня. Но Умути, как минимум, человек вежливый, на свою беду, поэтому, сделав ещё несколько очень глубоких медленных вдохов и выдохов, набирает, так же пересыпая эмоджи в виде смешных зайчат: «Конечно, можно на «ты», я не против. Договорились». Руи смотрит настолько оглушительно громко, что Умути хочется зажать уши руками и спрятаться куда подальше. — Он? — Не надо, — в какой раз выдыхает Умути, жалобно хмуря свеже покрашенные брови. — Пожалуйста. Руи пыхтит, как закипающий чайник. Но молчит, благослови его небеса. Чёртов Сан, со своими смайликами и стикерами с изображением трогательных щенков пишет «Ты подумал на счёт фотосессии? Я все ещё на ней настаиваю. И, кстати. Как мне лучше говорить — подумал, или подумала?». Бедненький Умути готов скулить от отчаянья. Весь выходной летит к чёрту. Хочется просто заблокировать этого человека, вырезать его из памяти, отменить вчерашний день, и никогда, ни-ког-да не ощущать то, что сейчас происходит в тощей груди. Но волшебных палочек в хозяйстве не осталось вовсе, и приходится продолжать быть милашкой, которая вовсе не против такого общения. — Пойду покурю, — говорит Умути, забыв о том, что дети точно начнут беспокоиться. Он выходит из квартиры, провожаемый встревоженными взглядами всех троих, устало падает на видавшую виды скамейку под ароматной цветущей акацией, и прикуривает. Дым царапает горло, но от этого как-то легче. «Нет, если честно, не думала. Было много дел, извини. И ты можешь обращаться ко мне, как угодно, мне не важно». Сан отправляет ещё сто тысяч сообщений, уверяя, что фотосессия пройдёт очень спокойно, что он будет рад видеть Руи тоже, что Умути и вовсе может взять всю свою Семью, если так ей будет спокойнее, лишь бы поснимать эдакую экзотическую красоту. — Иди ты на хер, — говорит Умути экрану своего телефона, хотя обычно никогда не сквернословит. — Просто исчезни, чёрт безрогий. Умути выкуривает три сигареты подряд, пока не начинает шуметь в голове, потом сидит ещё несколько минут, слепо глядя в россыпь жёлтых цветов на дереве, и всё же возвращается. Встречают его всё те же встревоженные взгляды. — Так, — говорит он, поочерёдно глядя на всех троих, и надеется, что его голос звучит достаточно твёрдо. — Давайте так: мать не в порядке. Мать абсолютно, крайне, феерически не в порядке. Но я не хочу и не буду об этом говорить — хоть пытайте. Нет во мне ни сил, ни добродетели произносить всё это вслух. Окей? — Ну, вообще-то, не окей, — Руи вспыхивает, как спичка. Характер у него тот ещё, а значение слова «отказ» ему вообще не знакомо. — Нихрена не окей, Ума, так что… — Нет, куколка. Нет. Прости, но я не Юнхо, чтоб делать всё, чего ты хочешь. Я понимаю, что вы все очень обо мне беспокоитесь и хотите мне только лучшего. В данной ситуации лучшее для меня — никаких расспросов. Просто делайте вид, что всё идёт, как обычно, лады? Пожалуйста. Хёну всегда нужно больше времени, чем остальным, чтобы осознать, что происходит, а Руи, кажется, обижается. Но вот Хару, он же ещё совсем крошка, хоть и настоящий самурай, и к Умути привязан буквально как к матери, поэтому он смотрит уже не тревожно, а почти напугано. — Мути? Мути, ты чего? Ты… нам больше не доверяешь? Это мы тебя чем-то обидели, да? А как это исправить? Запал в Умути кончается в одно мгновение, он буквально сдувается, как проткнутый иглой воздушный шар. Подходит к младшему, ласково гладит по волосам, вымучивает улыбку. — Нет, котик, конечно, вы тут не при чём. Просто у меня что-то случилось, и пока что я не могу функционировать, как раньше. И я действительно не могу об этом говорить. Не потому, что не доверяю — кому мне доверять, если не вам? Просто я даже самой себе обо всём этом не говорю, даже мысленно. Сил нет. Если хоть слово скажу — погибну. Но я справлюсь. Твоя мама же самая сильная, верно? Скоро всё наладится. Хару это нисколько не утешает, но Умути больше не находит в себе слов для оправданий. Он просто поворачивается к Руи и улыбается жалко-жалко: — Прости, куколка, пожалуйста, прости. Я не хотела тебя обижать, родная, правда. Прости, милая, но я правда никак не могу ничего сказать. Это сильнее меня, я… Я просто не могу, и всё. Руи недовольно цыкает языком, но протягивает поднятый мизинец в знак примирения. — Я пойду, полежу немного, ладно? Совсем сил нет. И только теперь милашка Хён формулирует свои мысли, спрашивая: — Тебе так сильно грустно, что ты боишься даже думать? Это плохо, Мути, это действительно плохо. Остаётся только согласно кивнуть и отправиться к себе, чувствуя спиной эти вот взгляды, которые давят, как каменная плита, весом в тонну. Паршивые дела. И хуже всего то, что Хару теперь будет ходить тише воды, ниже травы, а с Руи и вовсе станется что-нибудь такое предпринять, что потом последствий не оберёшься. И хорошо бы с ним поговорить, упросить бездействовать, но сил и правда не остаётся совсем никаких, ужасно хочется спать и ни о чём не думать. Ха. Сценаристы этой дорамы не так милосердны. Вместо того, чтобы закрыть глаза и уснуть, Умути открывает инстаграм и заново принимается изучать страничку Сана, зачем-то оставляя сердечки под каждым фото. А потом начинают сыпаться ответные лайки, и даже несколько несдержанных комментариев в духе «ты такая красивая, мне очень нравится этот наряд» и «боже, просто согласись на несколько фотографий, умоляю». Хочется разбить телефон о стену. Даже сейчас, сквозь пелену усталости, с горой обломков, осколков и острых камней внутри, крошка Умути глупо улыбается, снова и снова перечитывая каждый комментарий. А потом и вовсе сам пишет в личку, забыв себя остановить, «ладно, я согласна. Только я не знаю, когда. И ещё, это для меня впервые, поэтому я понятия не имею, что делать. Возможно, я просто сойду с ума от смущения». Если бы буквы могли орать, Умути бы оглох от ответного ликующего сообщения. Немного унявшись, чёртов Сан пишет «я не часто тут бываю, можно я напишу тебе в каток?», и Умути, зачем-то, в ответ присылает только @wumutititi. Кажется, это фиаско. Сан звонит через полчаса. Звонит. Не спросив разрешения. Звонит по видео, черти б его драли на всех кругах ада. Умути сбрасывает вызов и пишет жалкое «я сегодня дома, поэтому выгляжу не совсем презентабельно», и чуть не сгорает со стыда. Сан на это отправляет аудиосообщение, в котором его мягкий, с лёгкой хрипотцой голос, выговаривает просто ужасные вещи. Сан говорит «Да мне не важно, я уверен, что ты и так красивая. Но если тебе неуютно, то ничего». Не успевает бедненький Умути хоть как-то перевести дух, как прилетает второе голосовое. «Я тут подумал, что нам стоит встретиться, чтобы просто пообщаться. Может, тебе будет легче со мной поработать, если я буду лучше тебе знаком. Что скажешь?» Нет-нет-нет, плакать никак нельзя. Умути не плачет, уже семь лет не плачет, и сейчас не собирается нарушать этот запрет. — Скажу, что ты охренел? — шепчет Умути в подушку. — Или что ты — проклятье? Спрошу, какого чёрта ты вот так влез в сердце, и хозяйничаешь там, не намереваясь остаться? Да за что ты мне?! Но набирает он совсем другое: «Скажу, что такая встреча будет, как минимум, невежлива по отношению к твоей девушке. Даже если я — не вполне определившееся существо, ты воспринимаешь меня как женщину, а значит, тебе не стоит со мной видеться просто так». Глупо? Да. Слишком откровенно? О, да. Жалко? Более чем. Но Умути искренне надеется, что эти слова Сана осадят. Но тот снова присылает аудио, в котором звучит совсем не мужественно, а как обиженный ребёнок: «Ну чего ты? Я же просто хочу красивые фоточки, а ты уже согласилась. Что такого в том, что я надеюсь, что моей модели будет комфортно? И моя девушка достаточно умна, чтобы не выдумывать всякие глупости». Вместо того, чтобы окончательно разозлиться на этого подлеца, Умути испытывает укол жгучей ярости по отношению к ни в чём не повинной девушке, скорее всего, милашке и красавице. «Я так сильно тебе не нравлюсь? Кажется, я был вежлив и ничем тебя не обидел?», настолько щеночным голосом, что Умути всё. Просто сдаётся. Он садится в кровати, поправляет прикроватную лампу так, чтобы свет хоть немного скрадывал синяки под глазами, и сам нажимает на видеовызов. Сан смотрит в камеру виноватой собачулей, почти лабрадором, и Умути забывает, что только что сыпал проклятьями. У Сана брови, как стрелы — ровные, черные и острые на кончиках. И ямочки эти на щеках, без улыбки едва различимые. А глаза добрые, внимательные, и это, наверное, хуже всего. Умути всегда смотрит людям в глаза и считает, что в них можно прочитать куда больше, чем в жестах, словах и обещаниях. — Ну и зря ты волновалась. Ты очень хорошенькая. У тебя новый цвет волос? Тебе очень идёт, Умути. Очень. И несчастный, оплавленный изнутри Умути расплывается в широкой улыбке, такой глупой, что самому неловко. — А так ещё лучше, — за каким-то чёртом говорит Сан, улыбаясь в ответ. — Нет, — Умути вздыхает. — Ты ничем меня не обидел и я не испытываю к тебе ничего плохого. Просто… просто мне не так и легко сходиться с новыми людьми, и я ненавижу конфликты. — Никаких конфликтов. Там, в непостижимом «где-то», Сан садится у сероватой стены и отпивает кофе из запотевшего стакана. — Правда, я же понимаю, что делаю. Зато, Умути вообще не понимает. — Кстати, — совсем не кстати спрашивает самый красивый мужчина на земле, — ты любишь читать? Боже, да что за вопросы такие! Умути даже хмурится недоверчиво. Но улыбается, почти ласково. — Люблю. Но не часто хватает времени. — Понимаю, да. Какая у тебя любимая книга? — Это анкетирование? Сан выглядит удивлённым, словно не сразу понимает смысл вопроса. А потом тихо смеётся. — Нет, что ты. Мне правда интересно. Искренне. Я вообще не мастер притворяться, вот что. Умути садится удобнее, опирается спиной на изголовье кровати, забыв о том, что теперь свет от лампы ложится на его лицо не самым выгодным образом. — «Маленький принц». И ещё, наверное, «Песнь Ахилла». Но ты вряд ли её читал. А ещё я очень люблю «Убить пересмешника». Сан улыбается шире: — Обожаю «Убить пересмешника»! Господи, ты буквально первая в моей жизни, кто её читал! А про «Песнь Ахилла» я даже не слышал никогда, но обязательно почитаю. — Не стоит. Она немного… сомнительного содержания. Сан словно моментально понимает, что Умути имеет в виду, и легко парирует: — Боже, я дружу с Юнхо всю жизнь, что для меня в этом может быть сомнительного? Умути краснеет вспышкой. Хоть бы красные волосы скрыли это смущение! — Литература — есть литература, — заключает проклятье одного маленького Умути. — А любовь — есть любовь. Безо всяких там. Я действительно без этих глупых заморочек, правда. Наверное, заплакать сегодня всё же придётся. Сан не собирается заканчивать разговор, он рассуждает о книгах, фильмах и моде, говорит обо всём с неподдельным жаром, и так внимательно слушает, что Умути кажется, что он вот-вот воспарит над кроватью от своих чувств. Разговор, кажется, длится больше часа. — Ох-ох, — выдыхает Сан и грустненько хмурится. — Уже почти десять, мне нужно ехать домой. Созвонимся ещё как-нибудь? Мне с тобой очень интересно, Мути. Я могу так тебя называть? Кажется, мы могли бы стать хорошими друзьями, что думаешь? «Думаю, что мне конец», — думает Умути, но пожимает плечами и говорит «посмотрим, как получится», осторожно улыбаясь. Никакой фотосессии, понятное дело, не хочется. Нет, Умути слегка лукавил, говоря, что не любит фотографироваться, просто, раньше его фотографиями занимался только Руи, который Семья и самый близкий на свете дружок, с ним всегда можно расслабиться, быть собой и всласть нарядиться во что-нибудь эдакое. Но теперь ситуация совершенно иная, и что делать Умути не понимает. Вроде уже согласился, а Сан так искренне ждёт, что идти на попятную кажется, как минимум, жестоко. В итоге, Умути, сгорая от смущения, соглашается на один из предложенных своим воплощенным Обмороком вечер, и принимается уговаривать себя на то, что трёх дней ему вполне хватит для того, чтобы собраться с силами, сгруппироваться и подготовиться. Целых три дня! Руи носится вокруг счастливым ураганом всех возможных оттенков розового цвета, обещает обязательно быть рядом и вообще учить этого выскочку Сана, как правильно снимать эдакую красотку. Умути даже расслабляется под этим натиском и смеётся уже почти легко. Вечером накануне запланированной даты Сан обещает заехать около пяти вечера завтра, напоминает о том, как ждёт этой встречи и заверяет, что у него нет ни малейших требований, ни к образу, ни к макияжу, ни к настроению — всё, как Умути захочет. И, сразу после того, как Умути, кусая губы, скидывает адрес, происходит сразу два ужасных события: в голову не приходит ни одной идеи, что надеть; виновато заикающийся Руи сообщает, что Юнхо увозит его прямо вот сегодня в небольшой отпуск в Токио, и отказаться никак, ведь билеты уже куплены. Нет-нет, он ни за что бы не оставил Мути в такой момент, но оппа так настаивает, так настаивает. И оппа, конечно же, заверяет, что Сан — душка и с ним будет очень легко. Умути слушает и сжимает кулаки от вдруг накатившей злости. — Ну и вали со своим оппой, куколка, куда хочешь. Спасибо тебе большое, что поддержала и сдержала слово. Руи выглядит таким грустненьким бедняжкой, но даже не думает оставить планы, как было. У него действительно голова на сторону от этого романа. Нет, в душе Умути прекрасно всё понимает и не осуждает. Если бы на завтра грозило что угодно, от визита к стоматологу до организации вечеринки для гомофобов, — он бы и ухом не повёл. Но сейчас же речь о самом ужасном событии в жизни! Подумать только — несколько часов в обществе пугающе ужасного существа! Впрочем, почти сразу Умути вспоминает, что Руи не знает о его плачевном внутреннем состоянии, и тут же становится стыдно за свой выпад. Приходится тут же идти мириться, ласково и виновато обняв свою принцессу. — Прости, малышка. Я что-то сама не своя. Прости, пожалуйста, не дуйся. Конечно, ты должна лететь в Токио и хорошенько там повеселиться. Я обещаю, что больше никогда не повышу на тебя голос. Руи дует губки, но быстро меняет гнев на милость, и тоже обнимается. — Почему ты так его боишься? — Я не боюсь. Просто тяжело схожусь с новыми людьми, ты же знаешь. А гетеро мужчины вообще меня смущают. Но Сан, кажется, действительно хороший, так что, наверное, всё пройдёт славно. Хотя, мне просто странно даже от мысли, что меня будешь фотографировать не ты. Похвалу и комплименты очень любит, поэтому окончательно прощает подружку и ласково и звонко чмокает в щёку. — Давай сейчас выберем тебе наряд? Ты же из-за этого точно переживаешь. А Сан на самом деле славный, и он точно не осудит, если ты и завтра явишься в платье. Хочешь платье? Умути немного размышляет, и приходит к выводу, что нет, не хочет. — Хватит с него и одного раза, — смеётся он, даже почти правдоподобно. Получив техническое задание, Руи с головой ныряет в их общий шкаф почти нечеловеческих размеров, и больше не спрашивает мнения старшего, отбирая и отбрасывая варианты, один за одним. И успокаивается только тогда, когда приехавший за ним Юнхо уже настоятельно просит поторопиться и грозит опозданием на рейс. — Не давай ей много пить, — шутливо просит Умути, обняв на прощание обоих. — А то будешь потом по всему Токио искать эту королеву вечеринок. Или, хотя бы, привяжи к себе. — Вряд ли я выпущу его из номера, — максимально недвусмысленно изрекает Руи и упархивает на встречу новым любовным приключениям. Как бы их из самолёта не выгнали за развратные действия в общественных местах, вот что. После ужина с младшими, Умути уходит к себе в спальню и изо всех сил уговаривает себя успокоиться. Это же просто фотки. Просто милая встреча со славным парнем, который, кажется, действительно намерен подружиться. Всего-то нужно унять сердце, держать под контролем выражение лица и улыбаться. Мелочь, господи. Утро после почти бессонной ночи отпечатывается на лице синяками под глазами, такими огромными, что, кажется, с ними не справится ни один консилер. Час от часу не легче. — Что бы я без вас делала? — Умути улыбается немного нервно, когда котик Хёни готовит убийственно крепкий кофе и очередной безумный завтрак из, казалось бы, несовместимых продуктов, а зайка Хару заставляет лечь на диване и кладёт на помятое лицо мамочки слайсы огурцов и холодный компресс. — Вероятно, отменила бы фотосессию, — совершенно логично решает Хён, который всегда называет вещи своими именами. — И тебе пришлось бы смотреть с нами четырёхчасовой фильм про морских животных, который мы с Хару скачали вчера вечером. Боже, Мути согласился бы не просто посмотреть эту тягомотину, а даже отправиться в экспедицию на дно морское, чтобы отловить парочку чудищ для своих не в меру любознательных детишек. Лишь бы не отправляться на эту чёртову встречу. Но обещание есть обещание, поэтому, после завтрака, затянувшегося чуть ли не на час, он всё же отправляется приводить себя в божий вид, чтобы быть готовым к пяти часам. Спасибо крошечке Руи за то, что, хотя бы, не приходится мучиться выбором, ни в одежде, ни в аксессуарах, ни в парфюме: тот уже всё подготовил. Сгорая от смущения, то и дело останавливаясь, чтобы пробормотать что-то вроде «да зачем я на всё это согласилась?!», Умути всё же одевается и придирчиво рассматривает себя в зеркале. И приходит к выводу, что образ вышел очень нежным и милым. Тёплый макияж с лёгкими стрелками и любимым малиновым блеском для губ, и никаких блёсток сегодня. Широкие длинные брюки восхитительного оттенка бежевого, узкая шёлковая майка и широкий полупрозрачный белый свитер, любимые белые кроссовки на платформе, несколько ниток жемчуга на шею и массивные жемчужные серьги, в комплекте, смотрятся не просто хорошо, а даже отлично. От себя он добавляет несколько разномастных браслетов и тонкие кольца на каждый палец, немного любуется свеженьким маникюром всех оттенков бордового. Не слишком броско, почти элегантно. Чуть подумав, убирает волосы в аккуратный пучок на затылке, как вчера придумала Руи, закалывает волосы скромной заколкой и капает за уши и на запястья духи с тёплым цветочным ароматом, сладкие и уютные. Когда телефон оповещает о том, что Сан уже ждёт во дворе, Умути делает глубокий вдох, берёт коричневый замшевый клатч, в котором уже лежит новая пачка сигарет и влажные салфетки, выходит в гостиную, целует уже увлечённых новыми познаниями о природе младших, обещает быть не поздно и выходит в тёплый солнечный вечер, такой, какой может быть только в начале октября. Сан стоит, прислонившись к капоту своей чёрной машины какой-то дорогущей марки, и, когда видит свою заветную модель, откровенно открывает рот. — Привет, — Умути всё же краснеет, в тон волосам. — Привет… О боже, ты выглядишь потрясающе. Правда. Поддавшись какому-то глупому порыву, Умути широко улыбается и делает один оборот вокруг себя, давая рассмотреть. — Подходит? — У меня не было никакого плана, я хотел поснимать тебя настоящего… Настоящую. Но ты переплюнула все мои самые смелые ожидания. А можно, на законодательном уровне, запретить красивущим и фатально несвободным мужчинам делать такие комплименты сгорающим от своих неумелых чувств девочкам, будь они хоть трижды мальчиками? Ну пожалуйста. — Ты мне льстишь, — улыбается Умути настолько светской улыбкой, что весь Голливуд передох бы от зависти. — Говорю чистую правду. Наверное, Сан просто на самом деле такой — галантный и вежливый, — поэтому он открывает пассажирскую дверь перед Умути и даже подаёт руку, помогая сесть. Но от этого ничуть не легче. Ничуть. Сан садится за руль, но, прежде, чем тронуться с места, вдруг широко и дурашливо улыбается, глядя на своего пассажира: — Никогда не говори Юнхо, что я это сказал, но ты в сотню раз красивее Руи. Чтобы не задохнуться от смущения, Умути мягко отвечает: — Не думай, что мне будет приятно быть красивее моей самой лучшей подруги. Сан кивает, принимая укор, и серьёзно решает: — Ладно, вы обе очень красивые. Просто абсолютно по-разному. Мотор под капотом дорогущей тачки уютно урчит, радио стрекочет какой-то джазовой балладой, и Умути успевает хоть немного успокоиться. Сан опять принимается рассуждать о книжках, потом переходит к кино. Оказывается, у них действительно во многом сходятся вкусы, и это так странно. Потому что Сан вовсе не похож на того, кто считает старые фильмы куда более привлекательными, чем современные. На того, кто предпочитает комиксам книги. На того, кто знает множество песен из классических мьюзиклов, правда, безбожно коверкая названия. Наверное, он самый лучший мужчина в мире. — Что ты пьёшь по пятничным вечерам? Вдруг очень хочется белого вина, холодного полусладкого, но алкоголь сегодня — не лучшее решение. Сан словно читает его мысли, и улыбается, коротко повернув голову к Умути: — Вино? Или ограничимся кофе? Умути грустненько вздыхает. — Я предпочитаю не пить алкоголь в обществе малознакомых мужчин. Кажется, Сана этот укол немного обижает, он даже хмурит свои восхитительные брови и чуть сильнее сжимает пальцы на руле. — Думаешь, я могу тебя обидеть? И в этом «обидеть» Умути слышит очень много смыслов. Тех смыслов, о которых даже думать не хочется. — Нет, если честно. Правда, не думаю, что ты можешь. Просто привычка оставаться в сознании и помнить о своей безопасности. А так, вина очень хочется. Не помню, когда в последний раз пила вино. Сан молчит, раздумывая над услышанным, потом кивает сам себе, и решает: — Я знаю отличный винный магазин. Напротив него одна из лучших кофеен в городе. Зайдём и туда, и туда, и сможем решить по настроению, ладно? Звучит неплохо: и отказываться не нужно, и соглашаться не приходится. — Только я оплачу, хорошо? Сан фыркает. — Вот ещё. Никогда не позволю девушке платить за напитки. Извини, но у меня есть принципы. Тем более, ты — моя модель, и моя святая обязанность тебя хотя бы угостить. Не спорь, ладно? И Умути только выдыхает «ладно», проклиная себя за слабость. Чтобы не сгореть от смущения, в винном он старательно не смотрит на ценники, а в кофейне выбирает самый простой латте с вишнёвым сиропом. Как-то грустно от того, что к своим двадцати четырём он совершенно не привык к таким простым ухаживаниям, пусть даже они для галочки и ничего не значат. — Ой, — почти скулит Умути, когда они выходят из кофейни, — чёртов Сан опять открыл ему дверь, как принцессе. — Да что же это такое?! Сан моментально тревожится, словно готов решить любую проблему. Умути же трогает своё правое ухо и снова хнычет. — Что случилось? — Я, — выговаривает Умути очень грустно, — потеряла серёжку. Не поверишь, но я всё время теряю серёжки, словно на мне какое-то проклятье! Какие бы замочки ни были, я всё время их теряю! Боже, как жалко, это были мои любимые. Сан, чтоб его в какой раз, внимательно осматривает розовеющее ушко и сочувственно вздыхает. — Это очень важно для тебя? Чтобы были серёжки? — Конечно. Без них будет не красиво, а с одной я буду как дурак. — Тогда заедем в какой-нибудь магазин, давай? Выберешь любые, какие понравятся. Тратиться на серьги Умути совсем не рассчитывал, но настроение стремительно летит к отметке «всё, чего я хочу — оказаться дома и ни с кем не разговаривать», поэтому приходится согласиться, чтобы не показаться безмозглой истеричкой. — Только в какой-нибудь попроще, пожалуйста. — Слушай, ну мне совершенно не сложно купить тебе серёжки. Это же вклад в мою работу. — Ну уж нет. Кофе, это ещё куда ни шло, но украшения я куплю сама. Не думаю, что твоя девушка была бы рада таким твоим поступкам. Сан словно принимает эту выставленную границу, и везёт в один из кварталов, наполненных магазинчиками с бижутерией. Умути выбирает серёжки очень тщательно, примеряя то одни, то другие перед зеркалом, пока не останавливается на милых золотистых кольцах с подвесками в виде красноватых сердечек. — Слушай, ну это просто смешно, — как-то неожиданно строго говорит Сан, прикладывая свою карту к терминалу оплаты. — Пожалуйста, не дай мне сгореть со стыда, если я откажу тебе в такой мелочи. И да, моя девушка не будет против, я же её знаю. Умути берёт в руки маленький пакетик, с грустью понимая, что эти серёжечки станут для него чуть ли не самым важным сокровищем в мире. И смущённо выговаривает: — Надеюсь, я не потеряю их хотя бы сегодня. Оставшийся путь до студии он молчит, потягивая вишнёвый кофе, и все его мысли направлены только на то, чтобы ровно дышать. Впрочем, господин Чхве явно имеет что-то против душевного равновесия тех, кто находится с ним рядом, и, открыв перед Умути дверь в просторное помещение со световым оборудованием, задаёт вопрос, который вообще не имел права задавать: — А у тебя есть парень? Умути краснеет вспышкой, чуть не оступается на пороге, не успев сгруппироваться. Хотя, казалось бы, — вопрос, как вопрос. — Нет… Нет, у меня нет парня. — Странно. Отшиваешь всех? Умути отвлекает себя тем, что осматривается: все четыре стены обставлены по-разному, чтобы, вероятно, можно было сделать максимально разные фото в одном помещении. Выбирает что-то похожее на классическую гостиную с глубоким креслом, и садится в него, кинув клатч на столик рядом. — Нет никаких «всех», Сан. Некого отшивать. Но я не настроена на отношения, так что это совершенно меня устраивает. Когда тот успевает достать фотоаппарат, Умути не замечает, пока не щёлкает затвор и короткая вспышка не режет глаза. — Да, вспышку лучше отключить… Не позируй специально, ладно? Мы просто поболтаем, выпьем вина, и всё. Постарайся не обращать внимание на камеру, если получится. Включить музыку? Умути кивает, думая о том, что к вину он не притронется ни за что. Скоро начинает звучать неприметная спокойная мелодия, и звук её такой, словно играет не цифровая запись, а самая настоящая пластинка. Чтобы немного расслабиться, Умути подбирает к себе ноги, забираясь в кресло глубже, достаёт из клатча серёжки и старательно вдевает их в уши, крепко прижав замочки. Хоть бы не потерять это чудо!.. — Почему ты не ищешь отношений? Вопрос, хоть и очень личный, звучит легко и ненавязчиво, поэтому Умути, сам себе удивляясь, отвечает спокойно: — Потому что у меня много дел. У меня Семья, и я нужна им постоянно. У меня действительно много работы, которую я люблю всем сердцем, а ещё есть увлечения и некоторые амбиции, в которые нужно вкладывать немало сил. Так что, знаешь, действительно не до того. А любви мне хватает в Семье. Сан слушает очень внимательно, и, кажется, искренне. Настолько, что доверять ему становится легче лёгкого. — Семья — это Руи и ещё двое ребят? Я помню, Руи рассказывала. — Руи, Хёни и Хару. Да, такая Семья. Мы нашли друг друга в очень, очень тёмные времена, когда каждый из нас был в крохотном шаге от того, чтобы сломаться, и это нас очень сроднило. Мы прошли много всякого, по отдельности и вместе, так что теперь мы все друг другу дороже всех на свете. — Звучит, как сказка. Знаешь, говорят, что не каждый человек за всю жизнь даже осознаёт, что где-то есть его настоящий Дом, а вы его уже нашли. Это действительно звучит, как сокровище. — Так и есть, — Умути садится удобнее и наклоняет голову, глядя на Сана сквозь камеру, и правда забывая о ней. — Поэтому, несмотря на всё прошлое, я считаю себя потрясающе удачливым и счастливым. А ты? Нашёл свой дом? — Нет, — Сан отвечает тоже легко и честно. — Но уже понимаю, что где-то он есть. Но я тоже не самый нищий в мире: у меня есть два лучших друга, а это не мало. Про свою девушку он, почему-то, забывает сказать, и от этого в груди Умути тоненько дёргает. — А родители? — Мы… не слишком близки. Это не драматичная история, просто мы разные, и они не шибко довольны делом, которое я выбрал в жизни. — Ждали чего-то более «серьёзного»? — Типа того, — Сан улыбается ребячливо, ненадолго опуская камеру и что-то колдуя с объективами. — Но это только их проблемы. Я — это я, и другого меня ни у меня, ни у них нет и не будет. Такие дела. Умути понимает его очень, очень хорошо, на самом глубоком уровне. — Ты славный, — говорит он, и щёки опять вспыхивают румянцем. — Ты правда так думаешь? — Я вообще никогда не вру. Просто не умею этого делать. Хотя бы потому, что у меня так же: я — это я, и никто другой. — Непросто нам в мире, да? — Бывает непросто. Поэтому мой мир — моя Семья, остальное, это просто предлагаемые обстоятельства. Сан поправляет свет, делая его более мягким и тёплым, Умути пьёт кофе, и не замечает, как в его руках высокий пластиковый стакан сменяется пузатым бокалом со светло-янтарным ароматным вином. — Спаиваешь девушку, — шутит он, и осторожно делает глоточек. Вино на вкус просто потрясающее. Сан улыбается, отпивая из своего бокала, и, что удивительно, от него не исходит ни толики опасности. Никакой опасности, вот что пугает. — Расскажи про свою работу? А то ты про мою знаешь, а я про твою не имею никакого представления. Умути улыбается, как и всякий раз, когда говорит о том, чем горит его доброе и сильное сердце. — Я стараюсь создать организацию поддержки. Пока нас совсем немного, но мы стараемся. Мы помогаем квир-людям, женщинам, попавшим в трудную ситуацию, ищем спонсоров, шелтеры, психологов… Лично я провожу группы поддержки. И нет, я не психолог или что-то такое. Но опыта у меня хватает, чтобы, как минимум, выслушать, обнять и попытаться найти тех, кто сможет помочь не словом, а делом. Сан выглядит очень впечатлённым. Даже опять опускает камеру, чтобы просто посмотреть в глаза. — Ого. Ничего себе, Мути! Я не ожидал. Не потому, что ты не выглядишь заботливым и смелым, просто таких людей почти нет. Кто искренне хочет помогать другим. Да ещё и таким… — Поражённым в правах, — подсказывает Умути, этот комплимент принимая как должное. — Да, на таких, как я, на женщин и подростков общество смотрит с пренебрежением. Я сначала очень боялась в голос говорить об этих проблемах, но потом решила: если я не осмелюсь, то как я покажу другим, что можно и нужно действовать? Часто сталкиваюсь с агрессией, но благодарности и поддержки я получаю куда больше. — Ты… ты невероятная, вот что. С виду такая хрупкая неженка… кто бы мог подумать, что за этим скрывается отчаянная храбрость? — Да какая «храбрость»? Это, скорее, от того, что иначе невыносимо. Я физически не могу бездействовать. Потому что, когда я сама была в… в ужасных обстоятельствах, мне никто не помог. Никто даже не смотрел в мою сторону. Пока я не встретила Руи. — Руи занимается тем же? Умути смеётся, звонко и весело: — О боже, Сан. Ты же её видел. Руи у нас просто блистает. И это — такое же дело жизни, как для тебя фотография, как для меня мой центр поддержки, музыка, мода и книжки. Каждый должен просто делать то, для чего его душа пришла в этот мир — вот моё святое убеждение. Руи появилась на свет, чтобы сиять и танцевать. Этим она делает мир красивее и лучше, — что тоже бесконечно важно. Иногда она мне помогает, когда я от усталости с ног валюсь, но в основном она просто несёт красоту. И я бесконечно это в ней люблю. Сан замолкает надолго, переваривает такое новое для себя, словно укладывает в душе то, что бывает и вот так. И улыбается так тепло, что Умути не может не улыбнуться в ответ. — Вы удивительные… Слушай, а можно я вложусь как-то в твой центр? Действительно, я ещё никогда не был так близок к осознанию того, чего ради вообще я зарабатываю. Я правда очень хочу внести хоть какой-то вклад в такое классное дело. Умути склоняет голову на бок, как птичка, рассматривая Сана с этой новой, отзывчивой и теплой стороны. — У тебя большое сердце, кажется. Конечно, ты можешь, если действительно хочешь. Сан кивает очень твёрдо. — Тогда, пришлёшь мне реквизиты счёта, хорошо? Умути, кивнув, делает ещё глоток вина, которое теплом разливается внутри, и Сан снова берёт в руки камеру. — Если хочешь, можешь пройтись, пересесть куда угодно… Это не указание, просто ты можешь свободно перемещаться, если хочется. Умути хочется только обернуться тёплым одеялом, и улыбаться, как дурочка, часов сто. Но, через некоторое время, он присматривается к стене напротив, где растянута белая ткань массивными складками, и больше ничего нет. Немного подумав, он берёт бокал и идёт к этой стене, просто улыбаясь Сану. И, вовсе не отдавая себе отчёта в том, что делает, на рефлексах, осторожно заправляет прядь волос за ухо, трогает жемчужные бусы, нежно касается серёжек, перебирает браслеты на тонком запястье, а потом и вовсе кокетливо прикусывает ноготок на указательном пальце. Благо, Сан воздерживается от комментариев. — А чем занимаются ваши младшие? Умути расплывается в самой доброй улыбке, как и всегда, если разговор заходит о его детишках. — Они, в основном, смотрят научпоп. Хён всегда готовит завтрак, Хару отвечает за стирку. Сан немного хмурится, чуть меняя свет, чтобы кадры получились идеальными. — Выходит, ты одна зарабатываешь на всю семью? — Ну нет, нет, конечно. У Хёни очень обеспеченные родители, они много помогают. Они у него отличные — принимают всех нас и любят, как родных. И квартира их. Первые несколько месяцев мы платили за аренду, но потом его мама отказалась брать с нас деньги. К тому же, Хёни сам делает очень много… Если это можно сделать онлайн и не общаться с незнакомцами. Он очень помогает. А Хару талантливо пишет, поэтому все соцсети, реклама и анонсы на нём. Руи вот подумывает о том, чтобы серьёзно заняться ноготочками. — Умути показывает свою ладонь, демонстрируя маникюр. — У неё талант. Так что, все при деле. Не так, чтобы много получалось, но нам хватает. — Удивительные вы ребята, — Сан мягко улыбается. — Никогда даже не слышал о ком-то, похожем на вас. Словно в этом мире людей вы — инопланетяне, зачем-то решившие поселиться рядом с нами. И как-то не понятно, комплимент это, или не особо. Но Умути согласно кивает, потому что спорить с очевидным смысла никакого нет: инопланетяне и есть. Тихо щёлкает затвор, из колонки звучит тихая музыка, и двое молчат, просто проживая этот хороший, спокойный момент. И вдруг Сан спрашивает: — Куришь? — Редко. В основном, если очень грустно. Дети против, поэтому стараюсь их не расстраивать. — Ты и правда им как мама. — Так и есть. — Налить ещё вина? — Нет, мне хватит, — Умути опять улыбается, глядя Сану прямо в глаза, и тот отвечает каким-то странным, неуловимо тревожным взглядом. — Что-то не так? — Нет-нет, просто я, наверное, под искренним впечатлением. Может, дело в вине, а может, в зазвучавшей вдруг Третьей Сюите Баха. Но Умути смотрит и смотрит на Сана, просто любуется им, медленно опускаясь на пол, садится, обняв себя за колени, не отрывая тёплого, с лёгкими искорками взгляда. Так хорошо ему в этот момент, так красиво, так восхитительно тихо, и скрипки снаружи поют в унисон с душой внутри. Мягко, изящно, величественно и печально. Сан, словно заворожённый этим взглядом, медленно кладёт камеру на стол, и делает шаг вперёд. Потом ещё один и ещё — осторожно, словно у него не человеческие ноги, а мягкие лапы, чуткие мягкие лапы. Просто подходит и садится рядом, плечом к плечу, очень близко. Повинуясь скрипкам и виолончелям, выпитому вину, щемящему и ещё почти незаметному, но уже ощутимому запаху осени, Умути, оглушённый нежной тишиной, кладёт голову на широкое сильное плечо Сана, и тот не отстраняется, не оказывает сопротивления. Двое молчат под звуки мелодии, ради которой стоило когда-то изобрести музыку, и у обоих в головах нет ни единой мысли. Сплошные чувства. Кажется, что божественная музыка немецкого гения идёт по кругу, снова и снова, отталкивается от высоких стен, закручивается тяжёлыми драпировками вокруг, скрывая от всего мира двоих, таких непохожих, едва знакомых людей. И в этом коконе так спокойно, что хочется только дышать и чувствовать. Ничего, кроме чувств. Плечо у Сана округлое и словно специально вылепленное кем-то Высшим для виска Умути, тонкого хрупкого виска с едва заметными под светлой кожей венками, и от этой гармонии ощущений так тоскливо, так тонко в груди, что дыхание чуть сбивается. Вот бы эта музыка длилась вечно. Она бы и длилась, быть может, но в дело снова вступают чёртовы сценаристы этой нелепой и странной дорамы, немилосердно жестоко разбивая хрупкий новенький мир, когда густое спокойствие и тишину разрезает писк телефонного звонка. Сан вздрагивает, одним лёгким движением поднимается на ноги и бежит к телефону, чтобы принять вызов. Судя по его торопливым ответам, звонит его девушка, и Умути на физическом уровне ощущает, слышит лязг сотни сотен замков, на которые снова захлопывается его нежная душа, уже почти поверившая, что можно довериться, даться в руки. Почти поверившая, что Сан этого тоже хочет. Момент безнадёжно разрушен, божественная музыка сменяется новой, куда более приземлённой, и Умути, запертый на все засовы, как в неподъёмно тяжёлую броню, поднимается на ноги, возвращается к столику, на котором оставил свой клатч, и звеняще-стеклянно улыбается пытающемуся закончить разговор Сану. — Мне пора, — тихо говорит он, поднимая ладонь с напряжёнными пальцами, — я сам выйду, не надо провожать. И юркает за дверь прежде, чем Сан успевает хоть что-то сообразить. Сердце заполошно стучит в груди, словно Умути только что избежал ужасной смерти. Хотя, кажется, он едва улизнул от чего-то куда более страшного и непоправимого — от надежды. Сан звонит несколько раз, но Умути не находит в себе сил, чтобы принять вызов. После третьего звонка Умути, кусая губы, пишет «извини, я в такси, не хочу мешать водителю», и тогда Сан присылает длинное голосовое. Он звучит тревожно и смущённо, он спрашивает, что случилось и чем он вдруг обидел, говорит, что хочет извиниться, что не хотел вот так, что думал позвать погулять после съёмки, чтобы сделать несколько кадров на улице, или даже чёрт с ними, с фотографиями, он был бы рад просто погулять, но, кажется, он всё испортил. От такого щенячьего напора, льющегося бурным потоком из маленьких капелек наушников, Умути жмурится так сильно, что начинают болеть глаза. Боже, он или блаженный, или мудак. Умути пишет «отвечу, как приеду», и терпеливо ждёт, пока таксист довезёт его до родного безопасного двора с жёлтой акацией. Сев на привычную скамейку и прикурив, Умути открывает мессенджер и, потратив с минуту на то, чтобы уговорить себя быть взрослым и адекватным, нажимает на кнопку вызова. Сан берёт трубку почти сразу, без приветствия выливая такую же мощную лавину извинений. Умути слушает тёплый голос с лёгкой хрипотцой, плотно закрыв глаза. — Подожди. Подожди, пожалуйста, Сан. Всё в порядке, правда. Ты ничем меня не обидел, ничего такого. Просто я устал, и уже поздно — подумать только, десятый час! К тому же, я решил, что тебе тоже пора домой, и… И я просто очень захотел домой. Но ты тут не при чём, честно. Это был замечательный вечер, мне очень понравилось, правда. С тобой здорово. И… спасибо за серёжки. Сана это всё совершенно не убеждает, но спорить он не начинает, хотя явно хочет. — Мне тоже очень понравилось. Было замечательно, правда. Ты здоровский… здоровская, я хотел сказать. Извини, я обязательно привыкну. — Брось, это правда не имеет особого значения. Мне достаточно того, что ты не чураешься меня как чумной из-за моей дисфории. Сан фыркает, но Умути чувствует, что он и не думает расслабляться. — Через пару дней встретимся? С меня кофе и что-нибудь очень вкусное, а ещё — фотографии. Умути пожимает плечом, забыв, что Сан его не видит, но тот, кажется, этот жест чувствует. — Тогда, я напишу, хорошо? — Хорошо. — Мути?.. — Да? — Точно без обид? — Никаких обид, — Умути улыбается, когда говорит это. Какие уж тут обиды. — Тогда, хорошего вечера. — Хорошего вечера, Сан. В груди большое и светлое выпускает мощные корни, которые проникают в сердце, в самую его нежную мякоть, и Умути вдруг успокаивается. Тушит окурок и идёт домой, сразу юркает в ванную, чтобы младшие не почувствовали запаха табака и не беспокоились. Когда он входит в гостиную, Хару, лежащий на полу и что-то рисующий на планшете, пока Хён смотрит, естественно, что-то о животных по телевизору, вскидывает голову и смотрит очень внимательно. — Привет, мам. — Привет, солнышко. Привет, Хёни. — Как прошло? — Замечательно, — на самом деле, Умути едва держится от того, чтобы покружиться, прижав руки к груди, подобно Руи. Ведь Сан сам настаивает на встречах, и это так греет огромное цветущее дерево в груди. — Было интересно, и даже не так трудно, как я боялась. Сан и правда очень милый. Хару заметно расслабляется, закрывая планшет и перекатывается на бок. Крошка Хёни, не особо отвлекаясь от увлекательного зрелища на экране, коротко смотрит на Умути и улыбается. — Ты уходила с другими серёжками. Этих у тебя раньше не было. Он и правда подмечает все мелочи. Умути немного краснеет смущённо, проверяя уши, чтобы убедиться, что оба колечка на месте. — Потеряла, как всегда. И Сани подарил мне эти. — Прямо подарил? — Хару выглядит настоящей лисицей, когда уточняет. — Да, представляешь! Я настаивала, чтобы самой заплатить, чего там, каких-то пятнадцать тысяч, но он просто приложил карту и сказал, что не позволит мне платить. Это было очень миленько. — Джентльмен, — решает Хён, сладко потягиваясь. — Ты голодная? — Очень. — Тогда мы что-нибудь приготовим. Умути не хочет спорить. Просто идёт переодеваться, но долго стоит в комнате, рассматривая своё отражение в зеркале. Да уж, дела его, кажется, действительно пропащие: глаза блестят, глупая улыбка никак не сходит с губ. А ещё, он всегда был собой доволен, но сейчас сам себе кажется буквально самой красивой принцессой во вселенной. И даже хочется, чтобы он ещё раз попросил поснимать, сказал, что он в восторге. Тёплые нежные корни щекочут хрупкие рёбра изнутри, намекая, что будут только сильнее день ото дня, и Умути старается к ним привыкать. Бороться с таким огромным чувством он, кажется, просто не в состоянии. Смыв макияж и сняв украшения, он переодевается в любимую пижаму из майки и шортов, и идёт на кухню. Его родные влюблённые дети о чём-то своём смеются, и Умути устраивается на диване, положив голову на спинку, чтобы любоваться ими. Хён, своим смешным нежным голосом, говорит «Шкет, достань из холодильника мясо», и это звучит ласковей всех «котиков» и «деток» во вселенной. Хару шутливо салютует, так же ласково называет «дылдой», выполняя поручение. Пока готовится ужин, Умути обнаруживает под сотню кружков в их семейном чате, в каждом из которых счастливейший Руи, в розовом пушистом свитере, рассказывает, куда они с Юнхо идут, что видели, и как ему, Руи, не хватает своих любимочек для полного и непоправимого счастья. Потом он открывает личные сообщения, в которых Руи, уже текстом, настоятельно требует рассказать, как прошла фотосессия. И Умути рассказывает всё, не скрывая ни одной подробности. И добавляет в конце, что, кажется, они могут действительно подружиться. Руи пишет «вот же он жук хитрый, знает, как увлечь скромную девочку», но улыбается стикерами, и Умути не спорит. После этого недопризнания лучшей подружке становится легче. Немножечко, совсем капельку, но и этого уже не мало. Умути уже почти засыпает после ужина и милой болтовни с младшими мальчиками, но Сан пишет «спокойной ночи», и опять хочется кружиться. Умути, конечно, не кружится — только плотнее кутается в одеяло и улыбается, когда желает того же в ответ. На следующие три дня он буквально выпадает из семейной жизни, погружаясь в работу с головой. Удивительно, но Сан действительно присылает кругленькую сумму на счёт центра, который Умути всё ещё создаёт, и теперь голова полнится идеями о том, куда лучше всего вложить эти средства. Работы наваливается так много, словно он год к ней не притрагивался, поэтому приходится хорошенько вложить время и силы. Устаёт он так сильно, что даже особо не реагирует на восторги Руи, вернувшегося из своего романтического путешествия, и тот, кажется, немного обижается. Но понимает, что его крошка действительно вымотана: помогать другим, это не в офисе сидеть. В середине четвёртого дня рабочего марафона Умути выходит из крохотного арендованного офиса, чтобы купить кофе и хоть что-то на перекус, и видит сообщение от Сана, пришедшее, оказывается, ещё утром. «Привет, Мути! Мне тут птичка на хвосте принесла, что ты работаешь, как проклятая, поэтому я решил, что просто обязан помочь тебе немного расслабиться. Поэтому сегодня я за тобой заеду и мы поедем ужинать в одно славное тихое местечко, тебе понравится. Только скажи, во сколько и где тебя забрать». Если честно, в эти три с половиной дня Умути был по-настоящему счастлив. Хотя бы, потому, что не было никакого ресурса на то, чтобы чувствовать свои чувства, даже думать о них. И вот теперь, громом среди ясного неба, опять является этот Обморок, словно рыцарь в сияющих доспехах, и Умути замирает, слепо глядя в окошко мессенджера. Наваливается тяжесть цветущего дерева, удушающая щемящая тоска, густо замешанная на уже отчётливо прорастающей в воздух осени, становится трудно дышать, как при гриппе. Умути набирает «я сегодня до десяти, извини», но вдруг стирает и пишет, что освободится в половине седьмого, и тут же отдаёт вечерние дела тем, кто вполне может его заменять сильно чаще, чем он это допускает. Сан ставит сердечко к этому сообщению, просит адрес и обещает ждать в указанное время. Чтоб он пропал, господи. За что бедненькому Умути всё это? Тревога возрастает ближе к пяти, Умути с тоской понимает, что одет сегодня совершенно не для выхода в свет, но заехать домой он уже явно не успеет. В косметичке находится только тональное средство и маленькая палетка теней, которые по цвету совершенно не подходят к коричневым широким джинсам и простой майке цвета хаки. Хоть матерись, честное слово. Впрочем, грозящая встреча явно не официальная, так что можно не беспокоиться. Правда, он всё равно переживает. И, ругая себя за эту дурость, всё равно рисует на глазах тоненькие стрелки тенями, убирает волосы в хвост, выпустив несколько прядей у шеи. И только теперь понимает, что в ушах у него те самые серёжки. Которые он, кажется, так и не снял с последней встречи с Саном. Чувствуя себя удушливо глупо, Умути выходит из офиса чуть позже, чем обещал, и сразу видит машину, за рулём которой сидит Сан, слегка помятый, но очень уютный из-за широкого тёмно-синего свитера, что сидит на нём буквально божественно. — Ого, — говорит Сан, выходя навстречу, чтобы открыть Умути пассажирскую дверь. — Как странно видеть тебя в таком образе. — Ну, я не рассчитывал на встречу. — Я не сказал, что ты выглядишь плохо, Мути, просто неожиданно. Но ты всё равно красивый. Очень красивый. Умути краснеет, и без слоя тонального крема на лице это, вероятно, очень заметно. — Устал? — Сан словно подстраивается под обстоятельства, и осознанно выбирает мужское окончание. — Голодный? — Немного. И да, немного голодный. — Я тоже. Не спал почти двое суток — было четыре съёмки и нужно было отдать обработанные фото сегодня. Так что нам обоим нужен отдых. — Спасибо за пожертвование. Оно очень помогло. — В следующем месяце смогу перевести ещё. — Это не обязательно. — Но мне хочется. — Спасибо. Умути смущается и чувствует себя неловко, без сладких духов и красивого макияжа он сам себе кажется чужеродным и неуместным в дорогом бежевом салоне шикарного автомобиля. — Юнхо тоже переведёт. Он говорит, что так увлечён Руи, что не сообразил, что мог бы помочь. А ещё, Мути, у нас с ним есть очень близкий друг, и он крутой психолог. И он давно ищет организацию, в которой мог бы быть волонтёром. Мы ему рассказали про тебя, про вашу Семью и ваш центр, так что Пак Сонхва очень загорелся. Вам же нужны психологи? Умути чуть ли не хватается за сердце. На Пак Сонхву он давно подписан в инстаграм, и даже мечтать не смел о том, чтобы привлечь его к своей работе. — Серьёзно? Господин Пак? О, боже, вот это поворот. — Ну да, он известный парень, — Сан смеётся. — Но он классный и очень добрый. И профи. Так что ты не пожалеешь, если он будет в твоей команде, хотя бы время от времени. — У меня в жизни не будет столько денег, чтобы оплачивать его работу. Сан вздыхает, выворачивая на загруженный проспект. — Я же говорю, он хочет быть волонтёром. Слушай, я дам ему твой аккаунт в катоке, вы сами всё обсудите, я действительно мало что понимаю в таких штуках. Я могу только деньгами или связями помочь. — Обалдеть… Сан, обалдеть!!! Умути смотрит на Сана во все глаза, и улыбается так широко, что начинают болеть скулы. Сан же выглядит максимально собой довольным. — Сонхва преподаёт в ВУЗе, так что у него, думаю, найдётся целая стайка начинающих психологов и социальных работников, которые с удовольствием впишутся в твой проект. — Ох, я в жизни с тобой не рассчитаюсь за эту помощь. Сан фыркает и ничего не отвечает на это. «Тихое красивое место» оказывается небольшим европейским ресторанчиком в одном из парков, что разбросаны вдоль набережной Хангана. Он, как всегда галантно, подвигает Умути стул за одним из столиков, и улыбается щеночком. — Ты любишь итальянскую еду? — Я люблю еду, — смеётся Умути, — особенно, когда так зверски устал. — Вина? Ох боже. Как бы с ним не спиться. — Если только совсем немного. — Совсем немного, — соглашается это исчадие кошмарных снов. — Позволишь за тебя выбрать? Этот ресторан держит мой приятель, я знаю меню наизусть. Этот богатый светский мир кажется Умути чем-то запредельно непонятным. Но не смотреть на цены в меню кажется хорошей идеей. — Выбирай. Только мне нужен крепкий кофе, горячий. Сан делает заказ подошедшей официантке, просит принести напитки сразу, и просто смотрит на Умути. — Тебе тут не нравится? — Просто не привык бывать в подобных местах. Умути никогда не стыдился своего положения, поэтому говорит об этом спокойно. И Сан тоже не превращает это признание в трагедию. Просто принимает к сведенью. — Кого ты снимал? — Феликса Ли. Слышал о нём? Умути кивает согласно. — Кто же о нём не слышал? Одна из самых топовых моделей последних лет. — Точно. Но он очень простой и скромный парень, если честно. С ним очень приятно работать. Снимал его для нового буклета Луи Виттон. Потом снимал Хван Хёнджина для обложки ноябрьского номера очередного глянцевого гиганта. Тоже, кстати, замечательный дурашка. Никакого пафоса вообще. Умути слушает и очень удивляется самой мысли о том, что в мире гламура и огромных денег есть немало хороших людей. И эта мысль оказывается очень, очень приятной. — Вот это у тебя знакомства. Приносят кофе, и Умути выпивает горячую горькую жидкость чуть ли не залпом. Сердце тут же начинает биться со скоростью света, но в голове немного проясняется. Сан сам разливает по бокалам вино и приподнимает свой, словно говоря «за встречу». Вино ледяное, сладковатое и очень вкусное. Вот бы сейчас выглядеть хорошо, чтобы гармонировать с его вкусом. Чтобы не впадать в неприятные мысли, Умути говорит, улыбнувшись и покачивая бокал в руке: — Хотел спросить… Что самое красивое в жизни ты снимал? Я рассматривал твои фотографии, но так и не смог представить, какие снимки твои самые любимые. У Сана загораются глаза, и Умути очень хорошо знает этот, слегка одержимый, влюблённый блеск. Так смотрит человек, готовый говорить о самом важном. — Лхаса. Я поехал туда пару лет назад, специально, чтобы поснимать. Это было непросто, там воздух ужасно разряженный, но цвета от этого просто невероятные, почти неестественные. Показать? — Конечно. Умути наклоняется поближе, когда Сан открывает галерею на своём телефоне. — Почему-то, я так и не выложил эти кадры. Словно они — нечто очень личное для меня. Но я буду рад, если ты посмотришь. Умути смотрит на фотографии, сам не замечая, как берёт чужой телефон в руки, чтобы увидеть каждую мелочь. На фотографиях горы, удивительно яркое бирюзовое озеро, древний монастырь, монахи в бордовых рясах, стоящие на каменистом берегу, и много, бесконечно много бархатного, тяжёлого неба, почти синего. И как-то не находится слов, чтобы описать то, что он видит. Это не просто красиво. Каждый кадр наполнен таким детским чистым восторгом и огромной любовью, что хочется заплакать. Просто от огромных нежных чувств. — А это, говорит Сан, — оказавшись рядом и перелистывая несколько снимков вперёд, — моя, наверное, самая любимая фотография из всех. Рядом с ветхим домом, облезлой, выщербленной ветром, деревянной дверью, стоит девочка лет пятнадцати. Её лицо тоже выщерблено ветром, но от этого она кажется какой-то неземной. Девочка вся одета в золото, её тяжёлые смоляные косы увиты золотыми бусами, а на щеках красуется алый нарисованный румянец. Девочка смотрит прямо в кадр и едва заметно улыбается — куда там Мона Лизе. — Это был день её помолвки. Её зовут Лайджит, она дочь простого пастуха, который всю жизнь копил деньги на этот наряд. Я увидел её, и обомлел. До сих пор слышу звон колокольчиков в её косичках. Она такая спокойная, такая тихая, как настоящее божество. Сан говорит с невероятной нежностью, и Умути всё смотрит, смотрит, смотрит, не в силах вернуться в реальность. — Знаешь, — наконец, тихо-тихо говорит он, почти шёпотом, — это самое прекрасное, что я когда-либо видел. У меня такое чувство, что это было и моё путешествие. Словно и я видел эти горы и монастыри, словно я тоже вдыхал этот разряженный воздух и тоже любовался этой маленькой золотой богиней. Ты удивительно талантливый, Сани. Неформальное обращение вырывается само собой, и Умути бы смутился, если бы не был настолько поглощён совершенно разбившей его красотой на снимках. Сан же смотрит теперь не в свой телефон, а на Умути, долгим внимательным взглядом. Кажется, эта реакция, этот отклик на его работы, значит для него намного больше, чем «очень много». — Ты… Спасибо. — За что? — За все эти слова. Ещё никто никогда не говорил ничего подобного о моих снимках. Особенно, о таких, не коммерческих. Никогда я не видел того же восторга, который испытывал сам. Умути просто рассматривает фото, по второму кругу, пока не приносят еду, на которую приходится отвлечься. — Я бы очень хотел попасть на твою выставку. — Я не выставляюсь, — Сан улыбается, отпивая немного вина. — Почему? — Ну… даже не знаю. В голову не приходило. Слушай! А что, если мы попробуем организовать что-то подобное? А все деньги направим в твой центр? Многие обеспеченные люди любят благотворительность. А тот же Феликс Ли вообще этим занимается. Представь, сколько можно собрать, если на выставку придёт кто-то вроде него и его мужа! — Кого? — Мужа, — Сан говорит об этом, как о чём-то обычном. — Ты что, не знаешь? Это, конечно, не открытая информация, но они особо не скрывают. Кристофер Бан, продюсер. — Они… женаты? — Умути, почему-то, смущается сильнее, чем когда-либо. — Ага. Уже лет… семь? Кристофер тоже любит благотворительные мероприятия. Скорее, из-за Феликса, но всё же. — Ого… — Решено, — Сан даже стучит кулаком по ладони, явно загоревшийся своей идеей. — Я попробую собрать нужных людей, отберу снимки… Ты же согласен? — О, боже. Конечно, я согласен. Я же не идиот. Такая огласка, это то, о чем я мечтаю уже несколько лет. Сани, ты что, мой Ангел-Хранитель? Сан смеётся, принимаясь за еду. — Вот ещё. Я просто славный парень, который тебе встретился, видимо, не просто так. — У меня голова кружится. — Это потому, что ты голодный, и после крепкого кофе выпил вина. Попробуй, это очень вкусно, правда. Наверное, и правда вкусно. Просто сейчас всё сознание Умути буквально перегружено, слишком много прекрасных новостей и ярких впечатлений. Настолько много, что на завтра, кажется, придётся взять выходной. Рассказать всё своей Семье, и просто перевести дух. Тут уж не до вкусов не совсем понятного блюда. Кое-как справившись с ужином, Умути выдыхает, пьёт вино и вдруг сердце в нём обрывается: он осознаёт, что в левом ухе нет серёжки. — О, чёрт! Он начинает заполошно себя осматривать, и Сан смотрит взволнованно. — Что? Серёжку потерял? — Да! Боже, да что же это такое? — Подожди волноваться. Может, она в машине. Сейчас попросим администратора посмотреть на улице. Найдём серёжку, обещаю. Сан говорит очень серьёзно, словно и правда понимает, что Умути ужасно расстроен. Впрочем, серёжка находится под столиком, и Умути от смущёния чуть не взрывается. — Подожди, сейчас. Сан берёт беглянку и выходит на несколько минут. Вернувшись, он снова садится рядом с Умути, очень-очень близко, и говорит: — Повернись, я надену. Не переживай, я её помыл. Вот так. Тёплые сухие пальцы касаются мочки уха, и Умути летит, с головокружительной скоростью летит куда-то вниз, блаженно прикрыв глаза. Сан возится с замочком, поджимая его так, чтобы больше не раскрывался, когда не нужно, а потом так же серьёзно просит повернуть голову в другую сторону. Бережно берёт серёжку пальцами и поджимает второй замочек. Сан пахнет сандалом и морской солью, Умути не смеет открыть глаза, отчаянно пытаясь сделать хоть один вдох. Если бы он верил хотя бы в одного бога, сейчас бы истово молился. Сан осматривает результат своей работы, удовлетворённо кивает и отсаживается обратно. — Теперь не потеряются. — Спасибо, — едва слышно выдыхает Умути, надеясь, что на его лице не слишком очевидно написаны невыносимые чувства. Сан словно чувствует его смущение, и решает отвлечь более лёгким разговором: — Как дела у твоей Семьи? — Всё в порядке, — Умути улыбается благодарно. — Руи блистает и рассыпает вокруг себя волшебные блёстки, младшие заняты друг другом и абсолютно счастливы. Думаем сделать ремонт в гостиной, чтобы было комфортнее проводить время вместе. — Звучит здорово. Сами будете делать? — Конечно. У нас слишком разные вкусы, хотя бы в цветах, и нормально всё это совместить, чтобы не получилось похоже на бред безумного художника, сможем только мы сами. Сан смеётся: — Спорим, у Руи любимый цвет розовый? — Абсолютно. Думаю, розовый буквально принадлежит ему. — А у тебя красный? — Ага. — Ну пока сочетается. А у малых? — Жёлтый и голубой, — Умути хихикает, кокетливо прикрыв рот рукой. — Да, кажется, это действительно немного… ярко. Но главное, чтобы вам было уютно в вашем доме. Вот у меня совсем не уютно. — Почему? — Ну, мне некогда заниматься обстановкой, а Херин важно только чтобы было стильно и инстаграмно. Настолько, что если я положу что-то не на место, оставлю чашку на столе или подарю цветы не того цвета, она ругается. — Вы живёте вместе? Сердечко в Умути замирает, он сам себя проклинает за этот вопрос, боже, ну кто за язык тянул! А было так славно, так хорошо. — Ага, почти год. Скоро свадьба. Умути совершенно не меняется в лице, продолжая улыбаться светской лёгкой улыбкой, но внутри у него всё покрывается толстым слоем льда, в одно мгновение. И лёд этот рушится, разлетаясь болезненными холодными осколками. Хотя, чего он ожидал? — Здорово. Поздравляю! — Да было бы с чем, — Сан машет рукой и снова наполняет бокалы. — Ужасная суматоха. Да и мне это всё не нужно, признаться. Жили и жили нормально. Но девочка хочет свадьбу. И наши родители хотят свадьбу. Хотя, мне всего двадцать четыре, можно было бы подождать. Но нет, всем подавай документы и церемонии. А ссориться не хочется, так что пришлось сделать предложение. — Правда? Звучит так себе. В смысле, я всегда думал, что свадьба, это удивительно радостное событие. — Если бы с меня просто брали деньги и не таскали на примерки, дегустации и репетиции, я был бы счастлив. Но, увы и ах, это мероприятие для нас обоих… Хотя, конечно, больше для родни. Но если бы я не соглашался принимать участие в этом бедламе, Херин бы меня сожрала. Умути хмыкает. Лёд внутри ужасно колет все нежные места, и цветущие недавно ветви его прекрасного дерева начинают чернеть и отмирать. — Как-то грустно. — Немного. Но… Это всё надо просто пережить. — Главное, что вы любите друг друга. Сан кивает как-то неопределённо, а Умути понимает, что долго не выдержит. Ему срочно нужно домой, господи, просто оказаться дома. — Спасибо за ужин, Сан. Но я действительно очень устал, поэтому… — Я же тебе фотографии не отдал! Они в машине. Давай, я тебя отвезу домой, только не забудь забрать, хорошо? Очень надеюсь, что тебе понравится. Умути откуда-то берёт в себе силы, чтобы улыбнуться, даже волосы за ухо заправляет. В машине Сан несколько раз скидывает входящие звонки, устало вздыхая. Умути смотрит в окно, умоляя себя продержаться ещё немного. — Я напишу, окей? Сходим ещё куда-нибудь на неделе. И про выставку подумаем. — Конечно. Хорошего вечера, Сан. — Хорошего вечера, Мути. Умути дожидается, пока дорогущая тачка выедет из двора, садится под медленно облетающей акацией, до хруста выпрямляет спину, и просто не двигается несколько минут. Потом достаёт сигареты, прикуривает, но не позволяет себе расслабить спину. К середине второй сигареты из дома выходит Хён и просто садится рядом. Не здоровается, не задаёт вопросов, просто сидит. Только он умеет вот так быть рядом, вот так поддерживать: не мельтеша, не паникуя, давая отдышаться. Умути курит тоже молча, хоть немного успокаиваясь рядом с любимым младшим. Всё-таки, Хён — настоящее солнышко, и острый лёд хотя бы на толику подтаивает. Ровно настолько, чтобы хватало сил затягиваться и выдыхать дым. — Почему ты не плачешь? — спрашивает Хён после четвёртой сигареты, так же не глядя на старшего. — Потому что нельзя. — Почему нельзя? — Потому что, солнышко, — Умути говорит тихо-тихо, — во мне очень много слёз. Их так много, что, если я дам им течь, я взорвусь. Как пробитая плотина, понимаешь? Меня затопит, и я не выплыву. А потом слёзы кончатся, и во мне не останется никакой жидкости, никакой жизни. Я просто высохну, и умру. Хён принимает это объяснение и снова долго молчит, пока Умути курит одну за одной. — Так сильно его любишь? Умути вздрагивает всем телом, роняет сигарету, тихо шипит и прикуривает новую. Хён спрашивает всё так же спокойно, без малейшего осуждения. Никаких в нём бурь, никакой истерики. И вдруг становится не страшно сказать. Не потому, что Умути храбрый, а потому что уже всё. Просто уже всё. — Люблю. Но в этом нет никакого смысла. — Любовь вообще — единственный смысл, милая. Тебе ли не знать? И Умути не находит слов, чтобы спорить. Он всегда нёс именно эту заповедь, почитая её выше прочих. Нет в мире ничего важнее, ничего сильнее, ничего бессмертнее любви. Толку-то. — Он не хочет тебя любить? — Не может. — Почему? Он кретин? — Хуже, — Умути измученно, невесело смеётся. — Он натурал. И у него скоро свадьба. — Значит, точно кретин, — сам себе кивает Хён, и вдруг встаёт, хлопнув себя по коленкам. — Пошли домой? — Подожди, пожалуйста. Мне надо собраться с силами, чтобы… — Чтобы опять от нас прятаться? Ума, ты же знаешь, что я у нас самый тугодум, но даже я вижу, что у тебя сплошные чувства. Думаешь, сестрица и лиса не знают? Что такого плохого в том, что мы тебя поддержим и побудем рядом? Ты нам больше не доверяешь? И этот вопрос окончательно разбивает Умути сердце. — Вовсе нет! Конечно, я доверяю вам, и только вам. Просто мне… мне очень болит, солнышко. — Болит, — соглашается Хён, — и у нас за тебя болит. Но если ты с нами поделишься, у каждого будет всего четвертинка твоей боли. А это уже вполне можно вынести, ведь так? Наверное, так. Фотографии Умути так и не забрал. Дома Умути привычно юркает в ванную, чтобы почистить зубы после сигарет, а когда выходит, Руи просто обнимает его сильно-сильно. И говорит в самое ухо, очень ласково говорит «Ты не одна, принцесса. Мы с тобой, мы рядом. Ты не одна». Наверное, Хён всё рассказал. И слава богу, не придётся объясняться. Умути обнимает в ответ и просто кивает, потому что за такое не благодарят. Он падает на диван, просто вытягивает ноги, запрокидывает голову и закрывает глаза. Малыш Хару, готовый защищать маму до последней капли крови, садится у его ног верной псицей, и мягко обнимает за коленки. И вдруг Умути чувствует противный острый запах. Руи садится рядом и протягивает стакан, до краёв полный янтарной жидкостью. — Что это? — Виски. Понятия не имею, откуда он взялся дома, но сейчас это очень кстати. — Фу, я не пью такое. — Ну и что? — Руи говорит своим привычным принцессным голосом, но смотрит строго, как врач. — Это не выпивка и не развлечение, Ум, это лекарство. Лекарство не бывает вкусным. — Оно не поможет. Хён садится с другой стороны, держа в руках тарелку с холодным мясом, просто прижимается к боку и опять сказочно хорошо молчит. — Тебе уже пора расплакаться, — просит Хару, глядя снизу вверх очень взрослым, серьёзным взглядом. — Лекарство для этого. — Но я умру… — Не умрёшь, — обещает Хён. — Ты будешь сильно пресильно плакать, а мы будем отпаивать тебя водичкой, чтобы ты не иссохла. Так что мы тебя спасём. Ну и вот как с ним спорить? С такой детской наивной искренностью невозможно бороться. — Но я не хочу пить эту дрянь. Я вообще ничего не хочу. Руи остаётся непреклонен. Он кладёт одну ладонь Умути на загривок, а другой подносит вонючий стакан к его губам. — Пей давай. Говорю же, это микстура. Пей, не доводи до греха. Ты заколебала всё молча терпеть. Ты о нас думала? Мы чувствуем себя бесполезными, потому что ты не можешь расслабиться даже с нами! Были бы силы, Умути бы спорил, но сил нет, и он делает один небольшой глоток, морщится и хватает ртом воздух. Виски, всё же, редкостная дрянь. — Всё пей. — Ты ошалела? Я за жизнь это не выпь… Договорить не получается — Руи буквально вливает в лучшую подружку всё, что налито, не обращая внимания на протесты, которые, впрочем, скоро начинают слабеть. Умути горит внутри, и этот жар, в контрасте с ледяными пиками отчаянья, буквально сводит с ума. Голова начинает кружиться, язык тяжелеет. Он успевает только положить в рот кусочек мяса, чтобы хоть немного перебить мерзкий вкус виски, когда понимает, что больше не выдержит. Слёзы брызгают из глаз, как в аниме, словно они, горючие, копились внутри под давлением, не совместимым с жизнью. И всё катятся, катятся, сжимая горло, спирая грудную клетку, обжигая щёки. — Он тебе сказал, да? — спрашивает Руи, крепко обнимая. — Ты знала? — Я встречаюсь с его лучшим другом, милая. Конечно, я знала. Я просто не знала, насколько для тебя это важно, потому что ты ничего не рассказывала. Умути ревёт взахлёб, что-то невнятно бормоча о широких плечах, добрых глазах и тёплых пальцах, о том, как они друг друга понимают, как у них много общего, и какая дура его невеста, раз не ценит и смеет ругать. О том, что Сан, чтоб он пропал, — самый прекрасный мужчина во вселенной, что кроме него больше никого никогда не будет, что он настолько внимательный и заботливый, что он самый-самый. Потом молчит, не вытирая щёки, безропотно пьёт ещё, и Хён приносит блюдце и сигареты с зажигалкой. — Кури тут. — Тут нельзя, — едва ворочая языком спорит Умути, но Хару сам достаёт сигаретку из пачки и вкладывает в искусанные губы своей обожаемой мамы. — Это моя квартира, и я разрешаю, — спорит Хён, поднося к сигарете огонёк зажигалки. Умути берёт сигарету в пальцы, и весь съёживается, наклоняется, закрывая лицо волосами, и снова всхлипывает. — Я, — говорит он каким-то чужим, механическим голосом, — его понимаю. Стал бы он смотреть на такое, как я? Была бы просто мальчишкой, так и вопросов бы не было. А так, я же какой-то уродец, черт пойми что. Кто вообще посмотрит на такую ошибку природы? — Значит, я тоже уродец? — мягко спрашивает Руи, не переставая обнимать. — Нет! Нет, конечно. Ты прекрасная, Руи, ты самая лучшая. — А чем я от тебя отличаюсь? — Ты любимая. И Юнхо у тебя такой замечательный… — А Сан у тебя просто дурачок, детка. Просто он дурачок. — И ничего он не «у меня», — скулит Умути, держась за сигарету, как за спасительную соломинку. — И никогда не будет. — Я ему лицо раскрою, — почти рычит Хару, сжимая коленки Умути до боли. — Какого чёрта тогда он за тобой так ухаживает, если не влюблён?! Я клянусь, я раскрою ему лицо. — А я потом его откушу, — соглашается Руи. — Как вообще можно не влюбиться в нашу Умочку? Самую красивую, нежную, умную, честную и ласковую?! — Придётся просить у родителей денег на адвокатов, чтобы вас за это не посадили. — Говорит Хён, как всегда, всё принимая за чистую монету. — Но я попрошу. Дать тебе водички? Умути не хочет. Ни водички, ни курить, ни жить. Просто ничего не хочет. Слёзы катятся и катятся, горло и нос уже болят почти невыносимо, но успокоиться никак не получается. — Не надо его обижать, умоляю!.. Он ни в чём не виноват! Он просто вежливый, он хотел подружиться, и только я, идиотка тупая, зачем-то в него влюбилась!.. Это только моя вина, он тут не при чём. И все трое думают абсолютно иначе. Умути, какой-то невыносимо маленький и жалкий, ревёт почти целый час, пока остальные просто обнимают его, особо ничего не говоря. Только Хару иногда обещает всё же Сана убить, Руи успокаивает и соглашается с тем, что Сан замечательный, а крошка Хёни то и дело заставляет попить воды, словно старший и правда может высохнуть до смерти. Засыпает он прямо так, на диване, уронив тяжёлую голову Хёну на колени, и тихо всхлипывает сквозь сон. Муторный, маятный, слишком глубокий, чтобы отдохнуть, тревожный сон, в котором нет никаких сновидений — только невнятные образы и очень много грусти. Просыпается он засветло, и долго не решается открыть глаза, силясь понять, жив ли он ещё. Голова нещадно болит и буквально раскалывается, спина ноет от неудобной позы, в носу саднит, словно из него долго шла кровь, грудь сдавливает, а лёгкие раскрываются с таким трудом, словно уже потеряли всякое желание вбирать в себя кислород. В доме так тихо, что становится не по себе. Тихо и холодно — Хён так и не закрыл окно, чтобы выветрился табачный запах. Рядом никого нет, и это хоть немного утешает: не хватало ещё, чтобы дети тоже мучились сном не в кроватях. Кое-как вытянув ноги и скривившись от вспышки головной боли, Умути тяжело вздыхает. Больше он никогда, никогда не будет пить алкоголь, тем более — такой крепкий. А сейчас надо как-то собрать себя в кучу, чтобы младшим не пришлось обнаружить на диване измученный труп. Пролежав ещё минут десять, Умути медленно-медленно встаёт, доползает до кухни, чтобы выпить воды. После третьего стакана жизнь постепенно возвращается в ноющее во всех местах тело, и сил хватает на то, чтобы взять в одном из верхних шкафов аптечку — спасибо Руи за то, что иногда он допивается до похмелья, и в доме всегда есть аспирин. Таблетка благозвучно шипит, растворяясь в новой порции ледяной воды, жертва народного лечения умывается в кухонной раковине, намочив и часть волос, и снова грустно вздыхает. Господи, как хорошо, что сейчас темно. Умути пьёт аспирин, думая, что ничего вкуснее в жизни не пил, лениво жуёт заветренный кусочек холодного мяса, и с ужасом, но словно со стороны, наблюдает, как события вчерашнего дня неторопливо вылезают на поверхность сознания, как ядовитые грибы из толщи мха. От пролитых слёз голова кажется огромной, чугунной и абсолютно пустой. Сан скоро женится, но сейчас этот факт не вызывает особых эмоций. Так неизлечимо больной человек узнает, что жить ему осталось совсем немного, и спасти его уже нельзя. Делается немного смешно, хоть и совсем не весело, ведь они знакомы без году неделя, меньше месяца, а жизнь уже катится в тартарары, гремя обломками и задевая окружающих. Вот бы волшебную палочку, или зелье какое чудодейственное, чтобы вернуться в прошлое всего на минуту и отказаться от той встречи. Просто никогда не узнать этого добродушного заботливого дурака, не полюбить его, и жить спокойно, как жил. Хотя, положа руку на сердце, Умути ни за что не отдал бы это своё чувство, ни за какие блага. Как же странно устроен человек… Умывшись ещё раз, Умути решает ещё поспать, но, вместо того, чтобы отправиться к себе, он просто заходит в спальню к Руи и забирается в его кровать, под тёплый сонный бок, обнимает руками и ногами, и затихает. Руи пахнет ягодами и цветами, у него мягкая нежная кожа, обнимать его очень хорошо. Делается поспокойнее. Особо не просыпаясь, тот обнимает старшего, укрывает одеялом и мягко целует в лоб. — Как ты? — Пиздец. — Ого. Умути и правда никогда не сквернословит, и сейчас для Руи становится очевиден масштаб трагедии. — Принести аспирин? — Я уже выпила. — Тогда спи. Умути хмыкает согласно, закрывает глаза, и ему кажется, что он проваливается сквозь мягкую постель, и вот-вот окажется в самом настоящем Тартаре, среди обломков его некогда счастливой жизни. Остаётся только держаться за Руи и неумело молиться о том, чтобы перестало. Хотя бы немножечко перестало. — Зачем, — тихонечко шепчет он, — ты тогда меня позвала с вами? — Прости, детка, я не думала, что простая встреча закончится так… Я правда не хотела. — Я знаю. — Любишь его, да? — Слишком сильно… — Бедная моя, — Руи опять целует в лоб, в скулу, горячий висок, уголочек губ, опухшие от слёз веки, — бедная моя девочка, хорошая моя… Совсем ты малышка, и так тебе тяжело опять… Если бы я могла хоть что-то исправить!.. — Не надо, иначе я опять расплачусь. Но Руи продолжает, просто продолжает целовать и окутывать всеми этими нежными словами, и Умути снова ревёт, только теперь очень тихо и так обречённо, что у Руи кровь стынет в венах. — Хочешь, я попрошу оппу отругать его и велеть больше к тебе не приближаться? Идея слишком заманчива, и Умути уже готов согласиться, но вдруг говорит почти твёрдо: — Нет. — Но тебе же так болит. — Ну и что? Я не могу перестать с ним общаться. — Вот же дурочка, — нежно выговаривает Руи, совсем не понимая, чем Умути руководствуется. На одной чаше весов всё, что Сан так горячо хотел сделать: пожертвования, выставка, огласка, работа с одним из лучших психологов, наконец, приоткрывающиеся перспективы. А на другой — жизнь и сердце целого живого человека. И, как всегда, Умути выбирает не себя. — Я потом объясню, хорошо?.. Посплю немного, и объясню. Спать с Руи всегда было одним из самых любимых занятий. И сейчас Умути засыпает почти легко, вдыхая лёгкий аромат цветов и ягод, согретый удивительным невесомым теплом лучшей подруги. Сан пишет «Привет» и добавляет стикер с виляющим хвостом щеночком. Потом Сан пишет «Я так невыносимо затрахался… Не хочешь куда-нибудь сходить?», и Умути смотрит на это сообщение долго-долго. Сейчас ему немного легче, после щедрой порции похмельного супчика от Хёни, огромной чашки крепкого кофе, пары литров воды и ледяного душа. Он сидит на всё том же диване, завернувшись в плед, и смотрит передачу о миграции альбатросов, почти искренне вникая в сюжет. Хару лежит рядом, положив лохматую голову ему на колени, а ноги — на колени Хёна, который, как всегда, поглощён зрелищем на экране буквально с головой. Руи сидит на полу рядом, увлечённо копаясь в телефоне. — Оппа сказал, что я могу выбрать любые курсы по маникюру, — тихо говорит он, улыбаясь. — И что поможет найти место для салона, когда я получу лицензию. — Будешь делать ноготочки кому-то, кроме нас? — А есть ты на что собираешься, мелкий? Не одной же маме впахивать. Но не переживай, так стараться для других я не буду, только для вас. — Вообще-то, Хару тоже зарабатывает, — меланхолично вставляет Хён, — и даже я. — Это была шутка, Хёни. Просто шуточка. Мне нравится делать маникюр и насаждать красоту, так что, думаю, это хорошая идея. Умути ничего не говорит. Пусть развлекаются, как хотят. Пусть делают, что хотят, лишь бы не напоминали, лишь бы не вынуждали снова доставать свои переживания из истерзанной души. Умути долго смотрит на сообщения от Сана, и никак не может решить, отвечать ли, и что ответить, если да. Что же он так прицепился, проклятущий? — Меня бесят мои красные волосы, — тихо говорит он, и Руи моментально вскидывается, готовый хоть сейчас бежать за новой краской. — Хочу что-нибудь менее броское. А то глаза болят, и настроение что-то совсем не такое радостное. — В какой покрасимся? Умути пожимает плечом, мол, ты сам решай, мне всё равно. «Я тоже что-то сильно затрахался», — пишет он в мессенджере, чувствуя, как разрастается пустота внутри. Наверное, если подождать ещё немного, она станет такой огромной, что встреча с Обмороком будет не такой уж и фатальной. Немного подумав, Умути пишет «Давай сходим куда-нибудь, только выбирай сам, у меня никаких сил на это», и откладывает телефон. Больше не хочется быть красавицей. Не хочется быть принцессой, наряжаться, старательно подводить глаза, носить платья и юбки, заплетать волосы. Висящие в ушах серьги с алыми сердечками сейчас жгутся, как раскалённые, но смелости так и не находится, чтобы их снять. Пожалуй, если быть просто парнем, хоть и слишком смазливым, самому себе будет проще объяснить, почему Сану и в голову не придёт обратить на него внимание. Руи выбирает каштановый цвет для его волос, через который красный пробивается красивыми бликами. Умути не смотрит на себя в зеркало, больше не имея никакого желания любоваться. Не на что там любоваться. — Пойду, — говорит он парой часов позже, когда надевает широкую футболку, простые джинсы и куртку, — погуляю с Саном. Я ненадолго. И выглядит при этом, как мёртвая рыбина, одна из тех, что лежат на ледяной крошке в прилавке на рынке. Хару хмурит тонкие брови и явно хочет спорить, но Хён просто берёт его за руку и качает головой, останавливая. Руи тревожно кусает губы. — Я не в порядке, — честно говорит Умути, — но мне уже всё равно. Правда. Я просто не могу потерять всё то, что он может сделать для нашего центра. Сан улыбается осторожно, когда видит Умути, выходящего из своего дома, и как-то не решается открыть ему пассажирскую дверь. — Привет?.. — осторожно выговаривает Сан, почему-то, с вопросительной интонацией. — Привет, — Умути такая умничка, такой молодец: он легко улыбается и даже коротко машет рукой, пристегнувшись. — Твои волосы… — М? — Они больше не красные. — Точно. Надоело. Сан и правда очень похож на щенка, который тонко чувствует настроение человека рядом, поэтому не мельтешит, не пытается рассмешить, а просто выезжает из двора, тихо вздыхая. — Ты фотографии не забрал. — Забыл, извини. Мне не всё равно, правда. Просто голова забита всяким. — Они на заднем сиденье. Судя по всему, это призыв посмотреть сейчас, и Умути, перегнувшись, берёт большой конверт из плотной жёлтой бумаги. Немного медлит, но всё же открывает, достаёт пачку фотографий, не сразу решаясь посмотреть. Радио уютно шуршит классической музыкой, Сан смотрит строго на дорогу. — Можешь курить, если хочешь. — Не хочу… пока. На фотографиях он видит кого угодно, только не себя. В мягком жёлтом освещении сидит тоненькое изящное существо, такое красивое, что в сердце делается больно. И дело не в чертах лица, не в одежде и даже не в серёжках… На каждом снимке запечатлено какое-то очень особенное, невыразимое чувство. Такое, словно Сан фотографировал не едва знакомого мальчика-девочку, а прекрасные заветные горы Тибета. — Сан? — М? — А… кто это? — В смысле? — Сан оборачивается и смотрит взволнованно. — Я что, конверты перепутал? И Умути даже показывает одну фотографию, на которой прекрасное существо сидит на полу, на фоне тяжёлых драпировок, и немного смущённо смотрит в бокал вина. Сан хмурится, смотрит на фото, потом на Умути и снова на фото. — Но… это же ты. — Нет, это не я. Это кто-то совсем другой. Сан выглядит порядком потерянным. — Тебе… не нравится? — Мне безумно нравится, даже сердце сильнее бьётся, вот честно. Просто… просто это же совсем не я. Я не такой красивый, не такой… мягкий. Я вовсе не такой, как вот это существо. Сан всё ещё порядком напрягается, но осторожно говорит: — Ну… это я тебя так вижу. Это ты, Мути, только моими глазами. Умути хочется эти фото разорвать и засунуть чёртовому Сану в глотку, но он сдерживается, убирая снимки в конверт, и мягко улыбается. — Я тут выгляжу, как твои горы. Как та невеста в золоте. И Сан ничего не отвечает на это, только кивает как-то неуверенно. В одном из парков, расположенных под мостом через Ханган тихо и очень, очень спокойно. В мелких прудах доцветают лотосы, вода кажется намного темнее, чем летом, листья на деревьях уже тронуты тревожной желтизной. При входе Сан покупает два стакана обычного чёрного кофе, но зачем-то не забывает попросить добавить в один вишнёвый сироп. Умути от этого больно, но уже почти никак. — Много работы? — Да не так, чтобы, — Сан садится на скамейку под большим ветвистым деревом, и Умути садится рядом, глядя на реку. — Я не устаю от работы. — Приготовления? — Ага. А вчера ещё надрался, как чёрт. Я вообще не часто пью, но вчера что-то так паршиво было, что вызвал Юнхо и напился в щепки, так, что ему пришлось меня до дома на себе тащить. Умути тихо смеётся в кулак. — Не поверишь, но со мной вчера было почти то же самое. С той только разницей, что я пил не по своей воле. — Это как? — Это Руи решила, что мне необходимо мертвецкое опьянение. Я с ней не спорю обычно, но в этот раз, кажется, она немного прогадала. — Голова болит? — Нет, просто пустая. — У меня так же. Двое молчат, глядя в едва подёрнутую рябью волн речную гладь, Умути медленно-медленно пьёт свой сладкий кофе, и ни о чём не думает. — Я поговорил с Сонхвой. Он тебе напишет обязательно, ему нравится идея с тобой поработать. И я написал Феликсу, чтобы он просто пришёл на выставку с мужем, если она состоится. Кажется, он в целом не против. — Ого, — без тени эмоций отвечает Умути, но вымучивает улыбку. — Спасибо тебе большое, Сани. Для меня это очень много значит. Сан выглядит хоть и помятым, но весьма довольным собой. — Голодный? — Нет. Мои детки запихали в меня какое-то запредельное количество еды во время завтрака. — Какое-то сплошное насилие, — Сан тихо смеётся, явно не имея в виду ничего дурного. — Одна спаивает, другие откармливают. Умути пожимает плечами, опуская взгляд на свои пропылённые красные кеды. — Они очень хорошие. — Это я знаю. Опять молчат. Долго, медленно молчат, и от этого почти хорошо. — Где будет проходить свадьба? Сан делает недовольную гримасу. — Кажется, в ресторане. Я, если честно, так и не понял, что она выбрала. Я просто на всё соглашаюсь, не вникая. Правда, из-за этого она тоже сердится, ей хочется, чтобы я был полностью вовлечён. А у меня никаких сил нет, да и желания тоже. Завтра вот надо переться на примерку фрака. Фрак, прикинь? Словно мы какие-то царские особы, господи. — Это традиции. — О, нет. Традиции — это то, что в первый день планируют наши родители. Поход в храм, молитвы, ханбок за то миллионов денег, благословение от старших… Ну ты знаешь. — Не знаю, — Умути снова улыбается. — Я никогда не женился. Звучит немного жалко. — И молодец. Такая это морока. Представь только — три дня мучений, на которые потрачено целое состояние, а потом… Ну ничего же не изменится. Только кольцо придётся носить, вот и вся разница с тем, как мы живём сейчас. — Ты звучишь так, словно вообще не хочешь жениться. И Сан хмыкает как-то очень неоднозначно. Удивительно, как сейчас легко даётся разговор на ужасную, такую страшную тему. Может, Руи и действительно была права, заставив выпить чуть ли не полбутылки вчера. Дни слепляются в один невнятный муторный комок, ночи — в давно потерявшую вкус жевательную резинку: ни сна, ни отдыха, ни сновидений. Умути ходит, как живой мертвец, дома иногда вдруг начинает шуметь и веселиться, шутит пронзительно смешно, и сам много смеётся. Только быстро затихает и просто смотрит в одну точку, словно забывая, что рядом его Семья. Сан зовёт на встречи целых три раза за следующую неделю, и Умути соглашается на каждую. Ведёт себя хорошей заичкой, приветливой и милой, только больше не кокетничает. Серёжки всё так же остаются в его ушах, даже не думая теряться. Воскресная прогулка затягивается почти до ночи, и Умути чувствует себя очень уставшим: работа, потом поход в музей литературы, лёгкий ужин в видавшей виды забегаловке и долгая неторопливая прогулка по набережной. Весь день они говорят о самых разных вещах, снова и снова повторяя «я тоже так думаю», «у меня так же», и «быть не может, я был уверен, что я один такой». От всего этого так невыносимо грустно, что уже даже смешно. Когда Сан, уже привычно и не спрашивая, подвозит до дома и выходит, чтобы попрощаться, Умути несколько секунд смотрит на барханы опавших листьев под его любимой акацией. И в голове вдруг отчётливо, как приговор, звучит «вот и всё». — Я напишу, ладно? — как всегда, говорит Сан, прежде, чем пожелать хорошей ночи, но Умути не кивает в ответ. Он просто смотрит, смотрит, смотрит в тёплые добрые глаза бесконечно любимого человека, пронзительно нежно улыбается и коротко прикусывает губу. — Сан? — Да? — Мы с тобой не увидимся больше. С тоненьким лязгом внутри лопается последняя ниточка надежды. У Сана округляются глаза, он хмурится и весь подаётся вперёд. — Что? Почему? Мути, я тебя обидел чем-то? Суетится, как нашкодивший щенок. Такой замечательный, господи. — Нет, что ты. Просто так нужно, ты и сам это понимаешь. — Чего? Ничего я не понимаю! Нам же, вроде как, интересно вместе, всегда есть, о чём поговорить, ты соглашаешься на каждую встречу! Поэтому нет, я не понимаю. Всё так же улыбаясь, иконописно и щемяще ласково, Умути говорит то, о чём боялся даже думать. — Ну перестань. Ты же не идиот, и не слепой. Ты же всё видишь. И Сан, вдруг ссутулившись и поникнув, выдыхает тихое «вижу». Так хочется сделать пару крохотных шагов, которые сейчас их разделяют, вжаться ему в грудь, чтобы обнял до боли, чтобы сказал что-нибудь невероятное, чтобы не отпустил. Но у сценаристов этой дорамы совсем иные планы на своих главных героев. — Мне болит, — легко говорит Умути, и Сан съёживается весь, почти в точку. — Мне очень болит, Сани, каждый раз. Я очень стараюсь. Мне невероятно жаль потерять всю твою помощь моему центру, мысль о том, что я через несколько минут потеряю тебя пугает меня до ужаса. Но так нужно. — Ума… — Нет. Нет, не называй меня так никогда. Это имя только для тех, кто любит меня. — Мути, я… — … скоро женишься и у тебя будет слишком много дел, чтобы помнить о таком, как я. Было очень славно… Нет, было умопомрачительно потрясающе, Сани. Наверное, я никогда не встречу кого-то, хотя бы отдалённо напоминающего тебя. Знаешь, ты же навсегда останешься тут, — он кладёт ладонь на свою грудь, прямо на сердце. — Я пронесу тебя вот тут через всю жизнь. Но я так больше не могу. Прости, пожалуйста. — О, господи. Сан делает шаг, но не к Умути, а к покрытой листьями скамейке, тяжело опускается на неё и сжимает голову руками. — Всё было понятно с самого начала, — продолжает Умути, встав напротив и всё так же улыбаясь, блаженно, как с иконы. — И это только моя проблема, что я… чувствую всё это к тебе. Уходи, пожалуйста. Не пиши больше, ладно? Не пиши, не звони — не нужно. И будь самым счастливым, пожалуйста. И я очень, очень искренне молюсь, каждый день молюсь — хоть ни во что не верю, — чтобы она тебя обожала. Обожала и берегла. — Мути, но как же так? — Ну всё, всё, уходи. Тебе и правда пора, Сани, ну слишком уже больно, сил нет терпеть. Я же и правда могу погибнуть, ну пожалей меня, умоляю. И Чхве Сан встаёт, бросает на Умути тревожный печальный взгляд, и медленно идёт к своей машине. — Сан! Когда он оборачивается, в его взгляде читается надежда, но Умути просто склоняет голову на бок и говорит почти по слогам: — Я тебя очень сильно люблю. Господи, как же хотелось это сказать!.. А теперь всё, хватит. Прощай, Сан. Умути разворачивается и твёрдым шагом заходит в свой дом, больше не оборачиваясь. Заходит в квартиру и медленно сползает по стене, крепко зажмурившись. Вот сейчас вполне можно было бы расплакаться, но слёз, ни единой, нет. Он просто сидит на полу и медленно-медленно дышит. В доме тихо и пусто, опять очень холодно. Довольно скверная финальная сцена даже для такой глупой дорамы, не хватает только дождя за окном, для пущей банальности. В доме никого нет, не звучит телевизор, не щебечет крошечка Руи, не пахнет невнятным вкуснейшим варевом от Хёна, не слышно, как Хару опять что-то рисует в блокноте. Ни-че-го. Наверное, так и положено главному герою, на долю которого не пришлось даже отдалённо счастливого конца. Чёртово сердце набухает внутри, как кровоподтёк, как нарыв, всё медленнее сокращаясь, просто не влезая в грудь. Вот бы закричать во всё горло, разнести гостиную в щепки, — хоть как-то выпустить из себя слоистые тонны боли, одиночества и пустоты. Умути слышит скрип шин за окном, когда Сан всё же уезжает, и вдруг становится всё равно. Вообще всё равно. Нет, конечно, но пока что сердце умело закрывается от любых эмоций, и это кажется наивысшим благом. Было бы ещё не настолько тихо, господи. Умути сидит так долго-долго, потом медленно опускает руку в карман джинсов, выуживает какую по счёту пачку сигарет и смотрит в неё невидящими глазами. Осталось пять сигарет. — Вот докурю их, и больше не буду. Хватит, хватит уже. Курит прямо здесь, на удивление удобно устроившись между сапогами Руи и кроссовками Хару, хотя один носком давит в бедро, но сейчас это даже приятно. Курит прямо так, положив сигареты на пол и стряхивая пепел в пачку. Наверное, в квартире будет очень вонять. Когда приходит Хён с большими пакетами продуктов, то несколько долгих секунд смотрит на старшего, а потом, скинув кеды, просто обходит его осторожно, и идёт вглубь квартиры, открывает все окна, и ничего не говорит, такая умничка. Потом возвращаются Хару и Руи, обрывая разговор на полуслове, когда видят Умути, тихого и абсолютно ко всему равнодушного. — Я его убью, — вздыхает Хару, но Руи, кажется, крепко берёт его за руку и отрицательно качает головой. — Оставь маму сейчас, маме надо просто посидеть вот так. Ей нужно перевести дух, малыш, ладно? Умути им так благодарен. Не болит, не тянет даже. Никакого льда внутри, никаких осколков, никакого шампанского. Вообще ничего, только бесконечно огромная и очень тихая прохладная вода. Хорошая вода, тёмная, но не опасная. Ни рыб в этой воде, ни даже водорослей, — мёртвая тихая вода, до самого горла, почти до краёв. — Мы, — выговаривает Умути, когда вообще вспоминает о том, что у него есть голос, — больше никогда не увидимся. Я его прогнал. Потом словно прислушивается к своим словам, и чуть тише поправляется: — Прогнала. Руи стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. На нём новенькая до хруста розовая рубашка и забавная юбка в складку. Вероятно, Юнхо от него просто без ума. Руи стоит в дверях гостиной, смотрит на лучшую свою подругу, и глаза его так печальны, как никогда прежде. Даже когда они нашли друг друга, встретили впервые, едва не сломленные, одинокие и напуганные — глаза его не были столь печальными. Умути смотрит в ответ и устало улыбается, одними губами беззвучно выговаривает «скоро всё будет хорошо», и Руи осторожно кивает. Скоро, и правда, всё наладится. Наверное, так и должно быть — больно и остро, — когда влюбляешься впервые в жизни. Наверное, это в порядке вещей, и подготовиться к таким чувствам невозможно. Мальчики что-то тихо делают по уборке, Руи готовит поздний ужин, потому что все они задержались в этот день, а Умути всё так же сидит, просто сидит и молчит, хотя спина уже скулит от боли. Но сейчас это не то чтобы не важно — просто не мешает. В усталой пустой голове, через толщу спокойной мёртвой воды, тихо звучит незнакомая мелодия, свеженькая, новорождённая. Умути закрывает глаза и слушает её, тихонько отбивая такт по носку чьего-то кроссовка. Вот бы её запомнить. Хотя, может и не нужно, ни к чему всё это. Можно просто послушать и дать исчезнуть. Руи заставляет лечь в свою постель после двух часов ночи, когда младшие уже давно ушли к себе. Уговаривает раздеться, не настаивает на пижаме, укладывает с собой рядом и долго-долго гладит по голове. Хорошо так гладит, ласково, как только он и умеет. Кажется, в огромной тихой воде появляется пара крохотных робких рыбок. А значит, жизнь потихоньку начнёт возвращаться. Значит, и в этот раз получится справиться. Всегда получалось, а были вещи и пострашнее разбитого сердца. — Как думаешь, — без тени прошлого надрыва спрашивает Умути, — я смогу его разлюбить? Руи тихо хмыкает, нежно почёсывая длинными ногтями по горячему затылку, размышляет очень серьёзно. — Не знаю, детка. Может и получится. Но может и нет. Ты же у нас такая ответственная, ничего не делаешь на половину. Умути улыбается спокойно, просто принимая этот факт. — Что ж, это и не плохо. Мне, на самом деле, очень нравится любить. Пусть даже и его. — Ты волшебная. Наверное, стоит уехать на несколько дней, одному, в какую-нибудь глушь. Взять с собой несколько книг, скачать десяток фильмов на планшет, и просто выдохнуть в тишине, траву потрогать. Расправиться с ближайшими делами, делегировать всё, что только можно делегировать, и уехать. Это будет очень здорово. Внутри Умути очень тихо. Постепенно, по капельке, большая вода внутри делается прозрачнее, и рыбок, крохотных юрких рыбок становится чуть больше. Не меняется только тишина, такая тихая тишина, от которой даже Хёну становится не по себе. Но Умути хорошо, спокойно. Оказывается, после отчаянья может появиться свет. Оказывается, любить можно вовсе не видя человека, никак к нему не прикасаясь. Оказывается, для того, чтобы множить любовь, взаимность вовсе не обязательна. В этой тишине рассветы сменяются закатами, Умути старательно готовит в свои дни, болтает со своими детишками весь Семейный вечер вторника, перебирает всю свою комнату, буквально по щепочке, выбрасывает несколько больших мусорных пакетов того, чем больше не собирается или не хочет пользоваться, зачем-то перемывает все окна в доме. Пока руки заняты, рыбки в груди не болят. В вечер пятницы, в обычный вечер пятницы, уже искренне полюбив и белых медведей, и медоедов, и косуль, неизменно вызывающих восторг у мальчиков, Умути хмурится, потому что ему слышится чёрт те что. Через несколько секунд чёрт те что повторяется, и Руи поднимает голову от альбома, в котором рисует новые и новые дизайны для маникюра, прислушиваясь. В конце концов, даже Хён отвлекается от передачи о животных, а Хару выглядит так, словно готов кидаться на амбразуру. Хотя, никаких амбразур и в помине нет. За плотно закрытыми и зашторенными окнами кто-то настойчиво зовёт Умути по имени. Точнее, не Умути — Уму. Он встаёт с дивана и осторожно отодвигает занавеску, чтобы выглянуть в окно. И вся спокойная тёплая вода в нём, провалившиеся в эту воду корни некогда цветущего дерева, все маленькие рыбки и морские коньки, — всё это разнообразие душевной живности выливается наружу одним мощным потоком, кажется, заливая весь мир. В уютном дворе, среди вороха опавших листьев, стоит человек, и вместо головы у него огромное облако алых гортензий. Человек-гортензия стоит под самым окном в спальне Умути и зовёт его ласковым семейным именем. Умути промаргивается и даже трёт глаза. Может, он сошёл с ума? Руи тоже смотрит в окно, и так вздыхает, словно с облегчением, почему-то говорит «одумался», и тихо отходит, отгоняя и младших. Человек-гортензия повторяет всё громче «Ума! Умка!», потом выговаривает «пожалуйста», и только теперь Умути узнаёт голос. — Святая Дева Мария, Господь и все Ангелы его, Серафмы, Херувимы и Престолы, — выдыхает он, словно всю жизнь был правоверным католиком, и прижимает руку к груди. Без уже привычной воды внутри делается пусто и голо. Человек с головой-гортензией зовёт снова, рискуя перебудить всех соседей, и Умути открывает одну створку окна, глядя на эту невозможную картину уже не через стекло. Гортензии опускаются медленно, оказываясь просто букетом в руках Чхве Сана, который поворачивает голову, и осторожно, словно виновато улыбается. — Я же, — голос очень плохо слушается, отвыкший звучать, и Умути прокашливается. — Я же просила так меня не называть. Сан подходит к открытому окну и улыбается, выглядывая из-за алого облака, как из укрытия. — Вот и нет. Ты сказала, что тебя так называют только те, кто тебя любит. Ума. Умути прижимается виском к холодной раме окна, садясь на подоконник, и просто смотрит, смотрит, смотрит, смотрит, смотрит. Сердце внутри не бьётся — мурчит ласково, так соскучилось. — Что ты тут делаешь? Я же просила. Я просила больше не приходить… — И снова нет, милая. Ты просила не звонить и не писать. Ты не запрещала приходить. — Дурак. — Я знаю. Даже хуже, я полнейший кретин. — И ты припёрся в ночи только для того, чтобы рассказать мне об этом? Сан подходит вплотную и поднимает свой букет над головой, протягивая. — Это тебе. Я припёрся, чтобы подарить тебе цветы. Ты такие любишь? «Я тебя люблю, придурок», — проносится в голове, но Умути наклоняется и берёт в руки тяжёлый букет, мягко проводит носом по нежным лепесткам. — Это очень жестоко, ты знаешь? — Мы можем поговорить? Пожалуйста, Ума, мне жизненно необходимо с тобой поговорить. Я с ума схожу, сам не свой, умоляю, поговори со мной. — Издеваешься? Сан молчит немного, а потом отступает на шаг и склоняет голову на бок. — Давай покурим просто? Пару сигареток, м? Мне надо что-то очень важное тебе сказать. — Ты же не куришь. — Начал вот. — А я бросила. — Хорошо, тогда… О боже, ну что мне ещё придумать? Ты же спасаешь тех, кто оказался в ужасной ситуации! Я как раз в такой, я не вывожу, я могу и погибнуть! Помоги мне, пожалуйста! Ты всем помогаешь, я знаю. Умути обнимает букет, и острые твёрдые стебли гортензий больно упираются в голое бедро, обнажённое ниже коротких домашних шорт. — Ты такая красивая, Ума, это просто катастрофа. — А я только перестала плакать, в себя прихожу, ну зачем ты так? — Пять минут, — Сан смотрит так, словно вовсе не собирается отступать. — Пять. Минут. Умути. Турсксун. Это триста секунд. Не так и много за то, чтобы спасти одну бестолковую шкуру? Можно подумать, он смог бы отказать. Можно подумать, он смог бы сам пережить свой отказ. — Я не одета. — Я подожду. — Там холодно. — А потом прикусывает губу и добавляет обречённо: — Заходи. Руи смотрит на цветы огромными глазами, забирает букет, обещает поставить их в воду. Сана в дверях встречает Хару, храбро задрав голову вверх, готовый откровенно воевать. — Если она ещё хоть раз из-за тебя заплачет, я клянусь, я тебя убью. И Руи тебе лицо откусит. Это не шутки, ты не смотри, что я мелкий, а она девчонка. Мы за своих драться очень хорошо умеем. И Сан смотрит на него без намёка на недоверие. — По рукам, Хару-сан. Обещаю, Ума не будет больше плакать. Умути стоит чуть поодаль, смотрит тревожно и устало, а потом просто кивает на дверь в свою комнату. В эту дверь ещё никогда не входил никто, кроме Семьи. Сан заходит, ждёт, пока Умути закроет дверь и сядет на кровать со звеняще прямой спиной. — Что за цирк ты устроил? Сейчас, в свете прикроватной лампы, Умути видит на щеке любимого человека свежую царапину, совсем неглубокую, но довольно длинную. Сан ловит его взгляд и осторожно трогает щёку, чуть кривится. — Ну это я по заслугам получил, ещё легко отделался. — Что? Сан вдруг садится на пол у ног Умути, только не прикасается к округлым розоватым коленкам, хотя явно хочет. — Вчера я разорвал помолвку. И свадьбу, соответственно, отменил. На самом деле, конечно, в Умути не вода и не деревья, а простое человеческое сердце, и сейчас оно ухает в низ живота с оглушительной скоростью, пропускает удар и начинает биться так быстро, что, кажется, вот-вот взорвётся. — А при чём тут я? Сан улыбается жалко, и был бы он настоящим щенком, сейчас бы точно нелепо мёл по полу сильным хвостом. — Как это, «при чём»? Я отменил свадьбу, пережил самый грандиозный скандал в своей жизни, получил по лицу несколько раз и, кажется, лишился какого бы то ни было уважения родителей, потому что понял, что не люблю её. Совсем не люблю, да и не любил никогда. И всё это — из-за тебя. Умути прикусывает губу сильно-сильно, сжимает сложенные на коленях руки в кулаки, чтобы не взорваться. Голова идёт кругом. — Что?.. — Потому что ты, Ума, ты показала мне, каким может быть отношение ко мне. Показала, что важно, как щеночка носом тыкнула. А ещё, ты… Ты же самая замечательная в мире. И самый замечательный! Ты добрая и ласковая, честная, открытая, мягкая и до слёз красивая. У тебя сердце размером, кажется, с целый мир, и я не понимаю, как оно умещается в твоей груди. — Оно и не умещается… — Я, — Сан продолжает торопливо, словно боится, что Умути вот-вот его прогонит, — никогда не чувствовал себя так, как с тобой. Никогда не думал, что могу делать что-то большее и по-настоящему важное. С тобой я сам себе кажусь сильным, важным, нужным, способным перевернуть хоть всю вселенную — лишь бы ты улыбалась, волоски за ушко заправляла. Представляешь, я когда ушёл из дома, чтобы прекратить затянувшуюся ссору, чтобы она могла спокойно собрать свои вещи, поехал не бухать, как планировал, а на Хондэ. Обошёл все магазинчики и лавки и купил, кажется, добрую сотню пар серёжек, чтобы ты могла спокойно их терять хоть каждый день. Умути поднимает руку и касается серёжки в ухе, маленькой подвески в виде сердечка, и сглатывает. — Я бы ювелирные купил, с самыми красивыми драгоценными камушками, но, почему-то, решил, что ты меня отругаешь. Умути только мелко кивает. Отругал бы, ещё как. — Сани, ты… с ума сошёл? Почему-то этот дурак улыбается широко и доверчиво, кивая. — Кажется, да. Или, наоборот, пришёл в себя? Ума, принцесса, я правда так много понял. И я должен был раньше с тобой объясниться, я и собирался, но Юнхо справедливо настоял на том, чтобы я не делал ничего сгоряча, ведь с тобой совсем нельзя шутить, твоё нежное огромное сердечко — не игрушка. Умути прижимает пальцы к уголкам глаз, чтобы не расплакаться. — Но ты же балуешься. — Вовсе нет! Я серьёзно, принцесса, я серьёзно, я уверен абсолютно! Небо — сверху, море — солёное, ты — самая восхитительная на свете красавица. Умути держит пальцы прижатыми к глазам, и говорит почти строго: — Это всё очень мило, Сани, ей богу, но ты забываешь кое-что очень важное. — Что? — Я, — чеканит Умути, — парень. У меня мужское тело, у меня нет груди, но есть член. А ты — гетеро. Думаешь, ориентация, это то, что можно вот так сменить по щелчку? Сан роняет голову Умути в колени, прижимается к ним горячим чуть влажным лбом, трётся несколько раз. — Я это помню. Никогда не забывал, Ума. И я всю жизнь живу с Юнхо, думаешь, я не представляю, что всё это значит? А что, если я не такой уж гетеро? Что, если я просто не понимал себя? Или вовсе — плевать мне на собственную ориентацию, как она там называется, и мне просто нужен ты? Мне просто нужен ты. Нужна, — как угодно. — А что, — как последний аргумент тихо говорит Умути, но руки его сами ложатся на горячечный затылок буйной головы, лежащей на его коленях, и пальцы ласково зарываются в волосы, оставляя в груди только чистое ликование. — А что, если ты разденешь меня однажды, и тебе станет противно? — Нет. — Откуда ты знаешь? — Пошли на свидание? — вместо ответа спрашивает Сан у розоватых округлых коленок. — На настоящее свидание, а не просто встречу. Я буду за тобой ухаживать, потом робко возьму тебя за руку, а когда провожу домой, поцелую твои потрясающие губы? Обещаю обязательно спросить разрешения. Ты же разрешишь? Я так сильно хочу тебя поцеловать, ещё с фотосессии. Наверное, они оба просто сошли с ума, или только Умути сошёл с ума, и сейчас он, на самом деле, лежит, привязанный к больничной койке, и видит самые потрясающие в мире бредовые сны. — Я помню, помню, что ты мальчик. Я знаю, что иногда ты девочка, а иногда — просто уставший котик, которого нужно обнимать. Мути, детка, я помню всё это, и у меня было достаточно времени для того, чтобы разобраться в своих чувствах. — Хреново, — решает Умути, перебирая короткие смоляные пряди, пахнущие морем и сандалом. — Это хреновый путь, Сани. Сан молчит, словно подбирает слова, подбирает аргументы. А потом говорит: — Кто-то всегда будет тебя ненавидеть и осуждать, кем бы ты ни был. Но всегда будут те, кто поймёт, примет и поддержит. Юнхо же не боится, и Руи себя не боится. Некоторые вон, вообще женаты, и не скрывают этого. Твои младшие тоже ничего не боятся. А потом, как самое последнее слово перед расстрелом, выдыхает: — Ты же сказала, что любишь меня! Умути наклоняется, складывается почти пополам, прижимаясь лбом к горячему затылку Сана, и тихо-тихо говорит «люблю». — А говорила, что не ищешь отношений. То есть, это случилось вдруг. Почему ты считаешь, что я не мог влюбиться? Я узнавал тебя, и с каждым разом понимал, насколько мы похожи, как нам хорошо вместе, как ты отличаешься от всех женщин, с которыми я встречался… Боже, Ума, ты правда думаешь, что наличие члена может что-то изменить, когда вот так сердце горит? Умути не железный, он совершенно не железный, он так устал, так измучился, он никогда не слышал таких жарких и нежных слов. — Посмотри мне в глаза, пожалуйста, Сани. Сан поднимает голову осторожно, делает глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и смотрит прямо в глаза. — Я тебя тоже люблю, Ума. Поэтому я и могу так тебя называть. Представляешь — ты вот любишь меня одного, а я люблю тебя двоих, и парня, и принцессу. И в глазах у него нет ни капли притворства, ни капли лжи, только нежность и буквально непоколебимая уверенность. — О, господи… Руки Сана, большие и сильные, тёплые пальцы ложатся на его коленки, ласково гладят, и это так хорошо, так невероятно хорошо. — Хорошо, пойдём на свидание… И да, я очень люблю гортензии. Заявленные триста секунд давным давно проходят, Умути обнимает Сана за широкие плечи, наконец, чувствуя себя маленьким и беззащитным, а не вечно самым сильным на свете борцом, и сердце его вдруг успокаивается, колотится мерно и ласково. И так хорошо, так им двоим хорошо, что они даже не обращают особого внимания, когда дверь в комнату тихонько приоткрывается, и бесстыжая Руи на всю квартиру сообщает: — Спокойно, мальчики, отбой тревоги, они там целуются! Видимо, даже у самых взбалмошных сценаристов есть сердце. И страсть к хэппи-энду, каким бы невозможным он ни казался всего пару часов назад. OWARI