банши

Звук, с которым лезвие может пробить человеческую плоть, напоминает Лакии о том, насколько хрупок человек, как существо. Его можно убить столькими способами, не только превратить в ингредиент для темных сладостей, но и разорвать на множество кусочков, сломать, в общем-то, сделать не так уж и много, чтобы затушить этот крохотный огонек. Не каждый гранут сильнее или крепче человека, но для них, существ иного мира и порядка, подобное покажется слишком уж слабым; Лакия видит угрозу лишь в семье Стомаков, потому что только там дремлют настоящие монстры даже по меркам их, уродливого для человечества, мира, и, какая ирония, Шома принадлежит к их числу, он одной крови со всеми ними. Человечеству везет, что на их стороне оказывается один из подобных чудовищ. Сачике и остальным. Только Шома порой и может сохранить этот хрупкий мир, раз за разом бросаясь на защиту слабых и хрупких людей, уверенный в том, что он выдержит. В Шоме Лакия видит отражение своего брата, а потому не может его бросить. Он тоже встает на защиту человечества, тоже отворачивается от своего рода. Тоже защищает слабых и невинных, как не смог когда-то в родном мире. Он помогает Сачике в нелепой работе, гуляет по набережной и собирает камни. Закатывает глаза, когда слушает очередную очевидную и скучную истину от Ханто, а потом наблюдает за Шомой. Как тот наслаждается новыми сладостями (отчего даже Лакии хочется их попробовать), как он улыбается. Шома — словно его маленькое солнце, которое Лакии хочется сжать в ладонях и не отпускать. Словно огонек, которому он не должен дать потухнуть. Они враждовали сначала, но потом Лакия узнал его получше. Узнал этого юношу ближе, увидел его улыбку, узнал его цели. Говорят, в человеческом мире медузы обитают в темных морях и океанах, никогда не видя солнечного света; он же был благословлен прикосновением тепла не одного, но двух солнц. Шомы и Сачики. Но Шома работает не один. За ним тенью ходит Каракида Ханто. Он вызывает у Лакии лишь раздражение. Сначала ставший причиной болезни Шомы, потом едва не скончавшийся у того на руках из-за использования фальшивых гочизо — как ни крути, но человек всегда останется человеком, хрупким и слабым. От него лишь проблемы. Лишь беспокойства. Лучше бы Шоме с ним разойтись, так думает Лакия, но он знает, насколько Шома ценит общество этого болвана, потому терпит и дурацкий громкий голос Ханто, и его попытки к нему прицепиться. Остается лишь закатить глаза. Раздражающий человек, но не как Сачика, которая если прицепится, то с добрым намерением, а просто источник головной боли. Какой же отстой… Потому, когда Глотта — олицетворение смерти, элегантная и опасная — пробивает насквозь торс Ханто всего-то одним движением, Лакия чувствует замешательство. Ей даже не требуется коса. Для нее он, Каракида Ханто, всего лишь жалкое подобие на гранута, даже на полукровку Шому; разбираться с ним у нее времени нет, потому что впереди ее ждут великие дела — возвращение компании и попытка остановить медленное крушение семьи. Она бьет в место, которое Лакия хорошо помнит; место, которое видел в документах, что он лично сжег в уже никому не нужной лаборатории, ставшей колыбелью для двойников Шомы. Орган, позволявший Каракиде Ханто притвориться, что он не человек, а существо на порядок выше. Разбит. Уничтожен. — Знай свое место, фальшивка. Трансформация мгновенно спадает с него; Ханто не верящим взглядом смотрит на то, как в его животе торчит острый, как бритва, коготь Глотты, а она же, уже не заинтересованная в его существовании, пинком отшвыривает его в сторону, одним взмахом руки стряхивая с нее кровь. Лакии кажется, что в этот момент время замирает; он не видит лица Шомы, оно скрыто за маской, но он знает, что тот сейчас во все глаза смотрит на своего глупого лучшего друга; знает, что сейчас сердце Шомы колотится быстрее и быстрее, словно медленно заводящийся мотор. Ему не нужно знать, как пахнет страх, потому что он (и Глотта тоже, уж кто, как не идеальный хищник мира гранутов) знает, что им сейчас пропитано все вокруг. Но вместе с этим Лакия знает, что Шома — не дурак. Он смотрит на Ханто. На кровь, медленно расползающуюся под ним массивной лужей, кажущейся сейчас черной. На его потерянное выражение лица, на медленно бледнеющую кожу. Ему кажется, что он снова смотрит в лицо Комелю; снова видит умирающего у него на руках брата, потому что так и выглядит смерть, однако, когда он моргает, вместо Комеля он видит Каракиду Ханто — человека, что попытался сравниться по силе с гранутами, в чем не преуспел. Фальшивке никогда не превзойти оригинал… Какой бы яркой не была луна, ей никогда не стать ярче солнца. Шома расстроится из-за него. Снова. Снова этот дурак во всем виноват… В это мгновение Лакия решает отбросить всю свою ненависть. Он отворачивается прочь от раздражения к Ханто и его глупым человеческим привычкам, забывает про болезнь Шомы, вызванную этим бестолковым придурком, игнорирует все. Прежде, чем Глотта нанесет финальный удар, он стрелой бросается к ней и встает перед лезвием. Коса со скрежетом ударяется о его лук; Лакия же чувствует, как подгибаются у него ноги от силы, с которой бьет Глотта. Воистину, чудовище среди чудовищ. Это вызывает у него нервную улыбку. Какой же отстой, а? — Шома! — рявкает он, не поворачиваясь, и тот выходит из секундного оцепенения. — Беги. Ему не нужно говорить, что нужно взять Ханто и потащить его к Денте, единственному, кто сможет хоть что-то сделать. Шома — умный мальчик. Вот уж старик обрадуется, думается ему, сначала занимался готовкой сладостей для любимого внучка, а теперь будет штопать на том же столе его друга. Эта мысль вызывает у Лакии улыбку, а потом он отшатывается, когда следующий пинок Глотты едва не прибивает его к земле следом за Ханто. Он лишь вздыхает с облегчением, когда Шома ретируется с поля боя; Глотта смотрит младшему брату вслед, а потом закидывает косу на плечо и цокает языком. — Меня всегда забавляло, что все, кто повязан с Ниельвом оказывались сраными крысами. Но ты хотя бы выглядишь адекватным. Не жалко? Помогать человеку? Улыбка на лице Лакии становится шире. Полный отстой, даже чудовище семьи Стомак это понимает. — Думаю, — признается он, — я просто сошел с ума. Конечно же он не побеждает; просто сбегает спустя какое-то время, поджав хвост. Лакия не заботится о гордости, потому ему наплевать, как это выглядело в глазах Глотты — да и она в любом случае посчитала бы его трусом и предателем их рода за то, что он якшается с людьми. Некоторое время он, словно побитая собака, плутает по узким улочкам города, пока не достигает конторы Сачики, где наконец-то может облегченно вздохнуть. На дворе стоит глубокая ночь, потому он не стучится, боясь разбудить всех; Сачика доверяет ему самое ценное — ключ — и он некоторое время ковыряется в темноте в дверном замке, пока не проникает внутрь. Внутри — темнота, только уличные фонари и освещают комнату, и в полумраке Лакия кое-как разглядывает силуэты обитателей этой комнатушки: первым проще всего заметить массивную фигуру Денте, спящего прямо за столом, у дивана он видит Сачику, прикорнувшую рядом с Шомой. Лакия смотрит на него некоторое время — уставшего, взъерошенного. Вечно он обо всех беспокоится, даже о тех, о ком не нужно (к примеру, о самом Лакии). Он наклоняется ближе, поправляя одеяло сначала на его плече, а потом накрывает другим пледом Сачику, не зная причин — симпатия ли к людям, что приняли его, или же фальшивое ощущение дома. Слабость, вот что это. Купился на красивую этикетку, но вместо темных сладостей стал рабом уюта. Легкий аромат крови ведет его дальше, пока он не достигает угла комнаты; это местечко, где обычно спит Шома, но сейчас оно занято совершенно другим человеком. Вот именно — человеком… Сможет ли он обернуться в другую форму теперь? Била ли Глотта туда намеренно, ведомая советом Ниельва? Столько вопросов, ответов на которые он никак не может найти. Лакия не моргает, смотря на Ханто сверху вниз; на слабого человека, не сумевшего драться наравне с чудовищами. На идиота. На лучшего друга Шомы, который ради него переборол ненависть ко всем гранутам… Он тяжело дышит, весь бледный и потный. Во сне трепещут ресницы. Лакия видит лишь его обнаженные плечи и руки поверх одеяла, страшная рана скрыта где-то внизу. Это и есть человек. Слабое хрупкое существо, один из многих, кого Лакия пообещал теперь защищать. Как Сачику, как других… Смотря вниз, Лакии кажется, что он снова держит на руках брата. Снова смотрит на то, как медленно жизнь ускользает сквозь его пальцы, словно талая вода. Но он знает, что сегодня все закончится хорошо, насколько вообще такое возможно в подобной ситуации. Сегодня слабый человек не умрет и продолжить жить в мире, где чудовища, подобные Лакии, продолжат охотиться за ним. Но Ханто все же немного сильнее. Самую малость. Потому что он чувствует на себе взгляд и открывает глаза. Взгляд у него плывущий, и первые несколько секунд он просто смотрит в сторону Лакии, будто не в силах понять, на что конкретно, ведомый лишь интуицией; но потом разум его немного проясняется, и он вяло улыбается посиневшими губами. Лакия повинуется предчувствию и садится рядом. понимая, что ничего хорошего он сейчас и не скажет — разве что посетует, что от того снова никакого толку не будет. Но Лакия милосерден, потому не говорит ничего. Он видит, как в полутьме Ханто шарится рукой по одеялу, будто пытаясь найти что-то, и, повинуясь неясным инстинктам, хватает ее. Холодная. — Ты быстро очухался. Как ни крути, но орган, уничтоженный Глоттой, был в теле Ханто давно. Может, уже успел распространить свое дурное влияние, превращая его в нелепое подобие гранута, позволяя ему превзойти человека хоть здесь. Ханто не отвечает на это; что он может ответить? Для него все это сложные далеки истины, они известны лишь Денте. Он просто растягивает губы в улыбке, а потом шепотом — может, не желая будить остальных, или потому что не было сил — бормочет: — Опять скажешь, что это было отстойно? Лакия невольно усмехается. — Не люблю озвучивать очевидное. Ханто смеется в ответ. Этот смех больше похож на дуновение сквозняка, легкий ветерок, заплутавший в доме. Никто не просыпается, все крепко спят, вымотанные попыткой не дать своему другу умереть у них на руках. Если бы тогда рядом со мной был Денте, может, Комель бы тоже не умер — эти мысли витают в голове Лакии. Если бы не Денте, мой брат никогда бы не стал зависим от темных сладостей. Но Денте уже достаточно искупил своих грехов. Он предает их род, помогает Шоме, жертвует своим здоровьем. Готов убить каждого родственника, помочь в избавлении мира от грязной крови семьи Стомак. Нет больше смысла на него злиться. Будь тут Суга, что бы он сделал со своим любимым питомцем? Но Суга мертв; теперь у Ханто то же солнце, что и у Лакии. — Что с Шомой? Ханто будто слышит его мысли, и Лакия смотрит в сторону. Шома не просыпается от их шепотков; зная его, легко догадаться, как сильно он беспокоился. Наверное, ворвался сюда, бросился на колени перед Денте… Напугал Сачику. В этом они были схожи; никто не хотел втягивать ее в их дела, но сейчас выбора не осталось. Он хмурится, но качает головой. Ханто понимает его без лишних слов. Все в порядке. Все в полном порядке. Его ладонь сжимают крепче, и Лакия опускает взгляд. — Прости. Опять я облажался. Вечно у Шомы из-за меня проблемы. Надо было стать сильнее, а я… Как обычно. Глупо, да? — когда он произносит это, перед глазами Лакии снова стоит Комель. Их голоса сливаются, и он снова слышит дрожь, снова слышит слезы. Злость на себя, на свои слабости. На вечные проблемы близким. Тогда все закончилось смертью, но сейчас же… — Постоянно ошибаюсь. Думаешь, теперь от меня совсем прока не будет? Ханто не глуп. Лакия хочет сказать ему что-то… но что он тут добавит? Может, Денте сможет обернуть все вспять. Может, Ханто вновь станет человеком. Потому он опускает глаза вниз, чувствуя сбитые костяшки под пальцами. — Ты не виноват. Не переживай. Это мы, грануты, виновны в том, что проникли в ваш мир. Это из-за нашего рода ваш постоянно в опасности. Лакия не произносит очевидных истин, это здесь ни к чему. Он накрывает ладонь Ханто своей, сжимает, а потом закрывает глаза, воображая себе, что говорит эти слова не ему, но брату. Что это брат сейчас жив и лежит рядом с ним, и все с ним хорошо. Жаль, что не все грезы станут явью. Умерших не вернуть. Матери Ханто и Шомы навсегда останутся в том же ряду, что и Комель — жертвы жадности семьи Стомак, пожирающей все вокруг себя, словно чума. В чем-то люди и грануты равны. Поступи же как настоящий старший брат наконец. Побудь мягче. Не ради Шомы даже. Когда-то Ханто помог его учитель, так стань таким же — другом, который поможет если не делом, то словом. — Не умирай, Ханто. Не ради Шомы. Не ради своей мести. Ради себя. Прости меня, Комель. Я не могу последовать этому совету, и буду бежать до конца своих дней, ища твоего убийцу. Но здесь, в этом мире, я нашел маленькие причины жить дальше. Смех Шомы, улыбки Сачики, даже глупые выходки Ханто. Тебе бы здесь так понравилось. Он открывает глаза, а потом смотрит Ханто в лицо. Лицо не просто союзника, но юноши, что утратил часть себя, но нашел замену в Шоме. Что тоже старается изо всех сил ради счастливого будущего, жертвуя каждой частичкой себя. Его учитель был убит, а Суга оказался кукловодом. Порой все, что требуется… сильная рука на плече, которая подтолкнет в нужную сторону, и какую когда-то не смог протянуть Лакия брату. Он наклоняется и треплет Ханто по волосам, отчего тот распахивает глаза, но не в ужасе — замешательстве. Позволяет Лакии вытереть слезы. Потом он бормочет так, как когда-то давно успокаивал Комеля, голос твердым и четким, зная, что он облажался в прошлый раз, и теперь у него выбора нет — ради Шомы и Ханто, ради Сачики и остальных. — Я разберусь со всеми проблемами.