Змиев промысел

Господину, так неожиданно появившемуся в деревне, даже говорить ничего не нужно, и без того видно, что он не из простых: расшитый серебряной нитью красный кафтан сияет на солнце, сапоги на каблуке будто бы и кожаные, а всё-таки отличаются от тех, что Маремьяна видела на заезжих купцах. «Сафьяновые», — вспоминает она услышанное когда-то слово. И приехал он не один, а с отрядом воинов. Гостей встречают всей деревней, провожают их в дом Маремьяны, где они с матерью и сестрой уже накрывают стол. Приносят пиво, щи, рыбу и рыбные пироги, каждый дом выделяет часть своих запасов для господской пирушки. Деревенские женщины, оставшись без мужей и сыновей, ушедших на промысел, поначалу держатся с вооружёнными мужчинами опасливо, но господин своему отряду вольностей не позволяет, и скоро женщины немного успокаиваются и берутся развлекать гостей разговорами, старый слепой гусляр играет музыку. Всем известно, зачем господин приехал. Месяца два назад Маремьяна обнаружила змиеву кладку и попросила своего дядьку, собиравшегося на торги в Новгород, поискать там желающих приобрести диковинную зверушку. Такие люди часто находятся среди бояр и купцов, только не все получают, что хотят: то приедут слишком рано, пока змиёныши ещё не вылупились, то слишком поздно, когда змиёныши уже выросли и отловить их стало сложно, а подчинить ещё сложнее, — но все они неизменно обещают щедрую плату. Поэтому-то Маремьяна и отправила весточку. И не просчиталась: вот господин приехал вовремя. — Кто же приведёт мне змия? — спрашивает господин. — Я приведу, — отвечает Маремьяна. Он смотрит на неё удивлённо, оглядывает остальных: — Как же девица справится одна? Тут все смущаются. Сказать, что не такое-то уж это дело и тяжёлое для Маремьяны? Так господин, услышав это, наверняка и денежки свои попридержит. А если дело такое тяжёлое, что же они и впрямь её одну отправляют? Но ведь кого ещё, если не её? — Я своё дело знаю, — говорит Маремьяна. — Но тайн не раскрою. — Да, да, знает, знает, — подхватывают женщины. — И больше будто бы никто не может отловить зверя? — спрашивает господин. — Никто не может, — отвечают ему. — Так не пойдёт. Вдруг с девицей что случится? Пусть Юргий присмотрит за ней. — Господин хлопает по плечу мужчину, сидящего рядом. Юргий смотрит на Маремьяну внимательно, и она возвращает ему взгляд. Волосы у него седые, и на лице лежат морщины, но он крепкий, высокий — ясно почему господин выбрал его. Однако Маремьяне он не нравится. Он ведь совсем не знает змиевых привычек, а она вовсе не хочет выдавать свои секреты чужаку. — Юргий мне названый брат, — говорит господин. — Если хочешь заключить со мной сделку, придётся мне поверить и делать так, как я говорю. А если поверишь мне, придётся поверить и ему. Маремьяна соглашается кивком. Они выдвигаются рано утром. Юргий берёт с собой лук и топорик, Маремьяна не берёт никакого оружия. Она надевает братнину одежду, и никто из деревенских, привыкших к такому зрелищу, и бровью не ведёт, но мужчины господского отряда ухмыляются и посмеиваются, и тогда деревенские смущаются и тоже начинают посмеиваться, будто извиняясь перед чужаками за Маремьянины странности. Но соседки всё равно приносят съестное в дорогу, за это и за помощь во вчерашнем застолье Маремьяна их, конечно, отблагодарит. Гряда холмов вдалеке тянется с севера на юг, путь к ней пролегает через густой еловый лес. Когда они ступают под тень раскидистых ветвей, Юргий треплет её по плечу и говорит: — Не переживай. Я тебе помогу. Она кивает в ответ, хотя помощь Юргия ей не нужна, по кряжу она давно ходит одна. Такова уж, видно, её судьба — быть одной. Маремьяна так и не смогла решить, повезло ли ей. Когда она была ещё дитём, всех её сверстников в окрестных деревнях перебила хворь, а она покряхтела, покашляла, да выжила на свою беду. Так и проходила всю жизнь одна: для старших подружек слишком юна, для младших — слишком взрослая. Брат с мальчишками таскали её с собой на кряж, чтобы поглазеть на змиев издалека, но едва юноши вошли в возраст, стали уходить со старшими на промысел, а глазение на змиев считать за детскую забаву. Девушки же все повыходили замуж и завели своё хозяйство — им, верно, тоже не до забав. Но Маремьяну холмы завораживали, и когда не осталось никого, кто мог бы отвести её туда, она принялась сбегать сама. Мать поначалу ругалась, но года три назад, когда Маремьяне удалось выловить и продать змиёныша какому-то чудному заезжему купцу, мать смирилась, даже возгордилась немного, потому что вырученные деньги пришлись очень кстати. И не раз Маремьяна приносила с холмов свои находки: клыки, когти, кости — дядька её, торговавший в Новгороде, рассказывал, что бояре и зажиточные горожане вмиг всё скупают. Деньгами и выменянным добром Маремьяна делилась с соседками, когда у них была нужда. Оттого-то, должно быть, странности ей и прощали. Даже теперь, когда ей исполнилось шестнадцать и стали подшучивать над ней о замужестве, подшучивали добродушно: говорили, что придётся искать жениха, который полюбит змиев так же сильно, как она, и которого она будет любить так же сильно, как змиев, и в шутку обещали в этих нелёгких поисках помочь. Впрочем, всё чаще стали и намекать, что пора бы перестать ребячиться. — Что-то я твоих змиев не вижу, — говорит Юргий. — Они живут на холмах, не у подножия, — отвечает Маремьяна. — Я слышал, будто они умеют летать. Почему же сейчас не летают? — Змииха охраняет гнездо. — А остальные? Остальные… Хотела бы она знать. Когда она была совсем ребёнком, хребет делили между собой несколько змиевых семей, и на кряже было гораздо опаснее. Потом подростки разлетелись, и несколько кладок погибло в недобрый год. А лет шесть назад между змиев и вовсе случилась смута. Тогда Маремьяне довелось увидеть настоящую битву. Высоко в пасмурном небе два змия, расправив огромные кожистые крылья, сцепились лапами, впились друг другу в шеи, закружились быстро-быстро в золотом сиянии, переливами отражавшемся на их коже. Этим сиянием были змиевы чары, чего тогда Маремьяна ещё не знала, но даже не зная не могла вдохнуть от переполняющего восхищения, заполнившего грудь. Она видела всполохи голубого пламени и слышала раскаты грома. А спустя месяц в лесу она нашла полусъеденное змиево тело. Она подобралась поближе, чтобы хорошенько рассмотреть обглоданные лесным зверем, букашками и червями кости, забрала один коготь, который величиной был с её ладонь, и несколько костей из его лап. А в другой раз Маремьяна застала, как змииха уносила детёнышей из гнезда, разрушенного во время бури. Змииха раскрыла свою огромную клыкастую пасть — в прохладный воздух повалил пар и наполнил его едким запахом, какой иногда встречается на болотах — и сцапала всех змеёнышей до единого. Маремьяна подумала было, что она их съела, но змииха снова приоткрыла пасть, потрясла мордой, подхватывая детёнышей, спокойно сидящих внутри, поудобнее, а затем расправила крылья и в три мощных взмаха поднялась над вершинами елей. Больше Маремьяна не видела ни эту змииху, ни её детёнышей — это она знала наверняка, потому как научилась уже различать змиев по окрасу, крыльям и наростам на голове. С тех пор на кряже обитает не больше двух семей: у одной, старой змиихи, три года назад Маремьяна и забрала детёныша для господина из Новгорода, другая, совсем молодая, в этом году оставила свою первую кладку. Она предполагала, что остальные улетели на юг и на западные горы. Куда ещё? Отец рассказывал, что видел змиев, живущих в воде, и змиев, плетущих свои гнёзда на скалах, которые стоят среди далёкого северного моря. Но Маремьяна, хотя никогда не видела и никогда не увидит тех змиев, точно знала, что из их краёв звери на север не полетят. В их краях змии не любят воду, потому и не селятся на болотах, и не любят высоту, потому укладываются не на вершинах, а в оврагах, среди поваленных елей, на камнях, покрытых мягким мхом. Юргию она отвечает коротко: — Должно быть, остальные улетели. Он снисходительно усмехается, и Маремьяна чувствует себя глупо. Он, верно, посчитал, что она ответила необдуманно, что только делает вид, будто разбирается в змиях, а на деле ничего о них не знает. Она уходит вперёд, чтобы Юргий ничего больше не спрашивал и ей не приходилось отвечать. К полудню они добираются до гнезда. — Пришли, — шепчет Маремьяна, завидев вдалеке в прорехах между ветвей поваленные на склоне оврага деревья и тёмную спину с наростами. — Дождёмся, пока мать улетит на охоту, а потом пойдём к гнезду. Она нас не заметит, если её не потревожить. Так караулить можно и несколько дней, змии нечасто покидают гнёзда. Маремьяна и Юргий обедают лепёшками и солониной, он запивает брагой — Маремьяна чувствует кисловатый запах от его бурдюка. Они ждут до вечера, но змий не покидает гнезда. — Ты, знамо, и костры-то разводить не умеешь, — говорит Юргий. — Змии чуют тепло, — оправдывается Маремьяна. — Глупости. Если чуют, отчего тебя до сих пор не сожрали? Поучись. Хотя, дай бог, больше не нужно тебе будет лазить по лесу да вылавливать глупую животину. Маремьяна знает, отчего её не сожрали: оттого что среди змиев она научилась притворяться своей. Шесть лет назад она впервые увидела, что такое змиевы чары, а позже разгадала, как их творить. Змии взмахивали крыльями как-то по-особенному, не так, как это делали птицы, а будто касались в воздухе чего-то, что видели только они. Долгое время Маремьяна безуспешно пыталась повторить движения, руками нащупать свечение, и однажды у неё наконец получилось. Свой секрет Маремьяна хранит ревностно, и уж конечно не собирается рассказывать о нём Юргию. — Жених у тебя есть? — спрашивает Юргий, копошась палкой в костре и поднимая искры. — Нет, — отвечает Маремьяна, и он отчего-то улыбается. — Жениха тебе надо хорошего, чтобы увёз отсюда. Тут толку нет. Маремьяна молчит. Она, может, и хотела бы повидать другие края, но только сама, не нравится ей мысль, что неивестно кто увезёт её неизвестно куда. — А я ведь вдовец, — продолжает Юргий. — Трудно одному. Маремьяна кивает. Отчего бы ей не кивнуть? Тем, кто не привык к одиночеству, часто трудно без семьи. Но ей не нравятся его слова, не нравится, как они звучат, и не нравится, что она знает, к чему он ведёт. Зимой к ней сватался сосед, тоже вдовец, жена у него умерла родами, и тоже говорил, что трудно одному и дому нужны женские руки. Маремьянин отец его недолюбливает, а потому отказал и отвадил от неё. Но у Юргия названый брат — богатый господин, как ему откажешь? И женихи хорошие в их краях бывают редко, все хорошие женихи уже давно стали хорошими мужьями. Может, и стоит ей согласиться? Не будет знать голода и нужды, а будет носить сафьяновые сапожки и одежду, расшитую серебряными нитями… Но если она согласится, больше никогда не увидит ни одного змия, разве что в конюшнях у господина, да и то недолго придётся смотреть. Такие звери в неволе хилеют. Ночью они решают спать по очереди. Маремьяна мучительно увязает между сном и явью, и, услышав громкие хлопки крыльев и шорох совсем рядом, она ждёт, что Юргий вот-вот её разбудит. Но он её не зовёт, и тогда Маремьяна сама выдёргивает себя из сна. Костёр тихо горит, Юргия рядом нет. Маремьяна вскакивает, оглядывается, видит удаляющийся от неё огонёк, которым Юргий освещает себе путь. Она хочет закричать, позвать его, но пугается, что змииха ещё рядом. Маремьяна бросается следом, но на полпути замирает, услышав шум. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Огромная чёрная тень пролетает над ней. Маремьяна невольно пятится. Змии видят далеко, чуют и тепло, и запахи. Змиихи, как матери-медведицы, не нападают на людей, если не делать им и их детёнышам худа. Должно быть, она заметила, как Юргий приближается к гнезду, и вернулась. Вокруг змиихи собирается свечение, она открывает пасть, и столп синего пламени обрушается на Юргия. Маремьяна жмурится, но заставляет себя открыть глаза. Ели трещат, дымятся. Вспыхнувшие ветви и змиево свечение разгоняют ночь, и видно, как Юргий, невредимый, скалится, натягивает лук и выпускает подряд несколько стрел в кружащую над ним змииху. Не попадает — и Маремьяна, хотя и верит, что стрелы не могут навредить толстой змиевой коже, чувствует облегчение. Но вдруг змииха зависает в воздухе, лишь на мгновение, готовясь вновь обрушить на Юргия пламя, и он вновь стреляет. Над лесом разносится рык, перерастающий в вой. Юргий поразил её в глаз. Змииха извивается, мотает головой, извергает из пасти пламя, а Маремьяна может лишь растерянно смотреть. Юргий хохочет. Змииху ведёт в сторону, с громким страдальческим стоном она валится на землю. Трещат деревья под весом её тела. Юргий оборачивается и наконец замечает Маремьяну. — Добудь змиёныша! — приказывает он, но Маремьяна не двигается. — Ну! Чего стоишь? Она идёт к гнезду, он направляется к змиихе. Как только Маремьяна подходит к гнезду, у неё падает сердце. Три змиёныша, каждый высотой с семилетнего ребёнка, вытянув длинные шеи, беспокойно попискивают. Всего лишь три. Плохо дело. Она злится, но нужно закончить начатое. Маремьяна складывает и разводит ладони, зачёрпывая воздух и невидимую, едва ощутимую материю вместе с ним. На пальцах оседает слабое сияние, и этого хватает, чтобы обмануть змиёнышей. Пока Маремьяна ворочает их, пытаясь рассмотреть, они играюче тыкаются головами, мордами, носами ей в руки, открывают зубастый рот, выпуская резкий запах, но не огонь, и бестолково хлопают неокрепшими крыльями. Летать они научатся только к весне. Юргий, видимо, считает себя удальцом: как же, одолел огромного змия! Завтра-послезавтра он приведёт к месту великой победы своего господина с отрядом, и они, может, разделают змиеву тушу, полакомятся мясом, разберут зубы, и клыки, и кости — и уедут восвояси с новой зверушкой. А что делать Маремьяне? Молодая змииха умрёт, умрут два оставшихся её детёныша, а другая, старуха, вряд ли оставит в следующий год кладку. И если с восточных гор не вернутся самки — но ведь они не возвращались уже как шесть лет! — останется надеяться, что эту землю займут подростки. А если подвиг Юргия захотят повторить? Юргий всем растреплет, как поразил зверя метким выстрелом, и десятки других удальцов, конечно, захотят посоревноваться с ним. Приедут другие господа, убьют оставшихся змиев, лишь бы похвастаться, а потом толпой отправятся дальше — и примутся за восточные горы. И тогда уж точно никто не прилетит. Может быть, вообще никогда. Они лишат Маремьяну всего. Она снова злится на Юргия и на себя. Если бы только она проснулась раньше и остановила его! К утру змииха была бы уже далеко! И при свете выбрать детёныша, конечно, гораздо легче, а ведь ей нельзя ошибиться, обязательно надо оставить самок, от самцов на этой земле не будет проку. «Хотя какая разница, если они всё равно погибнут?» — мелькает мысль, и Маремьяна едва ли не кричит от злости. Нет, она что-то придумает. Надо что-то придумать. Выхаживают же скот… Выбрав наконец змиёныша, она снова складывает вместе ладони, но теперь, растопырив пальцы, пропускает свечение между ними, вытягивает, как верёвку, и из этой верёвки принимается плести узоры. Сплетённую сеть она накидывает на змиёныша, превращая в узду, тянет, и он послушно выпрыгивает за ней из гнезда. Крылья его плотно сложены, как будто привязанные к телу, и пасть плотно сомкнута. Пока Маремьяна вернётся в деревню, сил у неё поубавится, змиёныш начнёт вырываться. Но к тому времени найдут уже обычные верёвки и накинут ему на морду настоящую узду. Маремьяна возвращается к костру, спустя некоторое время возвращается, сильно хромая, Юргий, и лицо его залито кровью. — Тварь напоследок решила показать характер, — говорит он. Маремьяна присматривается к ране, которую он перематывает оторванным подолом кафтана. Цапнула змииха хорошо. Жаль, возвращаться будут долго. — Поспи, — говорит Юргий. Маремьяна мотает головой. Если она заснёт, её чары рассеются, и змиёныш сбежит. Юргий бросает взгляд на светящуюся нить, понимающе кивает. Ему заснуть тоже не удаётся. Всю ночь он кряхтит и постанывает, вертится на земле, не зная, куда деть ногу. Он пьёт брагу в надежде на облегчение, но его только тошнит. И Маремьяне с каждым часом всё тяжелее держать узду. Как только светает и под пасмурным небом можно различить дорогу, они выдвигаются в обратный путь. Юргий топориком мастерит себе клюку, потягивает брагу из бурдюка, и былой задор к нему понемногу возвращается. Он начинает болтать. — Это ничего, — говорит Юргий, кряхтя на особенно крутом спуске. — Раны заживают, воспоминания остаются. Думаешь, меня никогда не ранили? Как же. Маремьяна ни о чём не думает, ей только хочется поскорее добраться до дома и заснуть на день или два. Путы, накинутые на змиёныша, вытягивают силы. — А всё же ловко я его. Думал — всё, помер, зараза, хотел клык его выдрать, а тут — на тебе. Пришлось наподдать, — Юргий хрипло смеётся. — Ну да завтра за зубами отправлю кого. — Это она, — говорит Маремьяна зачем-то. — А? — Это она, — повторяет Маремьяна громче, голос у неё ломается. — Змииха. Он смеётся, а у неё на глазах выступают слёзы. Нет, ей не обиден его смех, но неужели он не понимает, что натворил? Неужели ни капли жалости в нём не найдётся? Но она знает, что если спросит вслух, то он рассмеётся снова. Она уходит немного вперёд, чтобы он не видел её лица. Змиёныш всё чаще дёргается, всё труднее его удержать. Немудрено: проголодался уже, беспокоится в ожидании, пока мать вернётся и накормит. Маремьяна суёт ему оставшуюся лепёшку и кусочки мяса, но это не утоляет его голода. — Змииха, говоришь, — снова подаёт голос Юргий. — А где же тогда её змий? — Не знаю. — Как это? Я думал, ты всё о них знаешь, — усмехается он так, что становится ясно, что ничего такого он вовсе не думал, а ответ Маремьяны ему лишь в удовольствие. Юргий продолжает: — Говорю же, трудно одному жить. Будь с ней рядом её змий, случилась бы с ней беда? То-то же. Но что поделать, животинка глупая. «Зачем он всё это говорит?» — злится Маремьяна, а змиёныш всё сильнее тянет узду. Нет, неправильно — это ей всё тяжелее его держать. — Маремьянка, — говорит Юргий за спиной громко, — пойдёшь за меня замуж? Она оглядывается, останавливается растерянно. Юргий, хромая, идёт на неё совсем устрашающе. Он хватает её за плечо, треплет. От него кисло пахнет брагой, и нос раскраснелся, а седые виски и седеющая борода в засохшей крови. — Увезу тебя, станешь в моём доме хозяйкой. Хватит дурачиться с этими тварями. Он снова смеётся и продолжает путь, не дожидаясь её ответа. Маремьяна смотрит ему в спину и не может выдавить ни слова, стоит с открытым ртом, как пойманная рыба. Она не спала всю ночь, не ела, и ей так тяжело удержать чары. Так тяжело… Узда выскальзывает у неё из ладони, и змиёныш немедленно чувствует свободу. Он расправляет крылья, издаёт смешной писк. Поворачивается к Маремьяне. Чары ещё не развеяны, лишь ускользнули у неё из рук и надо бы ухватиться за них и держать покрепче. Маремьяна вновь бросает взгляд на Юргия, и, прежде чем она успевает понять, змиёныш настигает и опрокидывает его. Юргий ругается, взмахивает палкой, пытаясь отбиться, но змиёныш задевает его больную ногу, и он кричит. Змиёныш, принюхиваясь, тычется носом в рану, а Юргий не может его сбросить. Он выхватывает топорик, взмахивает, лезвие задевается нарост на змиевой холке, и тот взвизгивает. Юргий машет снова, змиёныш впивается ему в руку. Змии рождаются с зубами, думает Маремьяна. Юргий вскрикивает, и ярко-красная кровь из руки бьёт потоком, пульсируя. Маремьяна такого никогда не видела. Змиёныш не отпускает. — Убери его! Убери! — кричит Юргий. Но она только смотрит. Змиёныш одной передней лапой прижимает голову Юргия к земле, другой наступает ему на грудь, но он ещё слишком мал, и Юргий сбрасывает его с себя, отползает было, но змиёныш прыгает на него снова, радостно хлопая крыльями и взмахивая хвостом. Играется с добычей. Ударами Юргий отгоняет змиёныша от себя, но ненадолго. Кровь продолжает вытекать, выплёскиваться, и силы у Юргия уходят, а змиёныш раззадоривается, прыгает, кусает, пока наконец не впивается в шею. От пронзительного крика Юргия, переходящего в хрип, Маремьяну бросает в дрожь. Змиёныш, урча, пьёт кровь, вгрызается в голову. Маремьяна не сразу понимает зачем, а когда понимает, её начинает тошнить. Она было отворачивается, но тут же думает, что нельзя, вдруг змиёныш нападёт и на неё? Но когда она снова смотрит на Юргия, на почти оторванную от тела голову, на разбитый череп, её выворачивает до боли в желудке. Она падает на колени, сквозь чёрные пятна в глазах ничего не видно, но она заставляет себя подняться. Что же она наделала? Что же она… «Нет, — говорит себе Маремьяна. — Не время сейчас думать об этом». Она промаргивается, вновь набирает на пальцы светящиеся нити, плетёт новую узду и уже не знает, мутит ли её от кровавого зрелища или от бессилия. Она крепко привязывет змиёныша себе к поясу, потому что боится, что если оставить здесь, пусть даже привязанным к дереву, то чары развеятся и он сбежит, а в таком случае всё будет бессмысленно. Змиёныш больше не вырывается, а прижимается к земле, покорно смотрит на Маремьяну снизу вверх, будто ждёт команды. Она подходит к окровавленному телу Юргия. Дыхание даётся ей с трудом. Но надо взять себя в руки. Она знает, что делать. Мясо есть мясо. Добыча есть добыча. Маремьяна берёт Юргия за ноги и принимается тащить его обратно на холм, к гнезду. Она спотыкается о корень, падает, сдирает на руках кожу, но неприятнее всего, что тело Юргия наваливается ей на ноги, а она не может скинуть его с себя: её снова начинает тошнить. Но в желудке ничего нет, это пустые позывы, и она только сплёвывает слюну и горечь и пытается отдышаться. Змиёныш толкает её мордой, измазывая в крови, Маремьяна отмахивается и кое-как выползает из-под тела. Голова Юргия повёрнута к ней, и она видит его обглоданное лицо, и окровавленные кости скул, и верхние зубы, и вмятый, сломанный череп. Маремьяна хочет отвернуться, но не может. Когда, сделав крюк, чтобы обойти овраг с удобной стороны, она добирается до гнезда, змиёныши пищат громче, почуяв не то её, не то запах крови и мяса, они раздувают крылья, принюхиваются с любопытством. Маремьяна спускает тело к гнезду, перекидывает внутрь. Змиёныши цепляют её за руки, она вскрикивает, дёргается, чуть не скатывается по склону вниз, но всё-таки удерживается. Змиёныш, привязанный к ней чарами, трогает её лапами, пытаясь удержать, и Маремьяна невольно тянется его погладить по толстой неровной коже с твёрдыми наростами, будто пса. Змиёныши разрывают, прогрызают тело, урча, и Маремьяна, не привлекая внимания, осторожно отходит. Она видит и смятый череп, и почти оторванную голову, и выпущенные кишки, которые змиёныши вытягивают из живота Юргия — только это она и видит всю дорогу и не помнит больше ничего из своего пути домой. Радость на лицах встречающих быстро сменяется растерянностью. Маремьяна вдруг понимает, что не придумала, что именно рассказать о случившемся, где промолчать, а где сказать правду. Но никто и не спрашивает. Змиёныша уводит господская дружина, Маремьяну уводит в дом мать. Её обтирают влажным полотенцем от грязи и крови, а потом ведут в баню. Утром Маремьяна просыпается рано. Она подскакивает от испуга: ей снилось, что она падала с обрыва, а сверху на неё осуждающе смотрел Юргий с обглоданным лицом. Возвращаться в этот сон не хочется, поэтому она поднимается. В сенях она сталкивается с господином, в его сияющем кафтане, в расшитых сапогах. Он слабо улыбается ей, а она вспоминает, что он называл Юргия братом. — Я должна попросить прощения, — только и может сказать Маремьяна. — За что? — удивляется господин. — За то, что не помогла Юргию. Улыбка сходит с лица господина, но говорит он мягко, сочувствующе: — Чем же ты могла ему помочь? Сможешь рассказать, где осталось его тело? Маремьяну бросает в холодный пот. Она-то думала, что на Юргии всё закончится! А если господин отправится его искать, то увидит полусъеденное тело, и тогда, возжелав мести, уж точно разорит гнездо! — Нет, — отвечает Маремьяна. — Змий растерзал его у меня на глазах, а потом унёс останки. За кряж, я думаю. Вряд ли теперь его можно найти. — Разве змий не вернётся в своё логово? Туда, где его детёныши? — Гнездо разрушено. Когда гнёзда разрушаются, змии покидают их и ищут новые убежища. Они не любят опасность. Господин, хоть и мрачен, одобрительно кивает. — Много же ты знаешь. Маремьяна склоняет голову — и от смущения, и от страха, что он заглянет ей в глаза и раскроет обман. — Я много наблюдала за ними, — говорит она. — Даже к лучшему, если змий не вернётся. — Почему? — Зверь, пробовавший человеческую кровь, должен быть убит. Иначе он будет возвращаться за ней снова и снова. Маремьяна вздрагивает, и господин успокаивает её: — Ты ведь сказала, что гнездо разрушено. — Да, — отвечает Маремьяна, вспоминая чавканье и урчанье над телом Юргия. — Тогда тебе не следует беспокоиться. Просто не гуляй больше по холму. Она кивает. Когда господин с дружиной выезжает из деревни, змиёныш, на которого накинули уже настоящие поводья, дёргается, вырывается, хлопает слабыми крыльями, которые никуда не могут его унести. Он оборачивается, и Маремьяна встречается с ним взглядом, и ей кажется, что она почти знает, о чём он думает, о чём просит. Чувство это совсем мимолётное и скоро рассеивается, оставляя после себя смутное воспоминание. Она думает, что правильно было бы никогда не искать господ, пожелавших себе диковинку, ни этого, ни каких-нибудь ещё. Она думает, что ей стыдно. Должно же ей быть стыдно! За то, что случилось, и за то, что только должно случиться в будущем, когда змии, попробовавшие человеческое мясо, захотят добавки. Но она помнит ощущение власти в своих руках, когда плела узоры, когда держала нити и когда развеивала их, и она помнит, как зверь, этот опасный зверь, убивший взрослого мужчину, подчинялся ей, как покорно смотрел на неё. И в глубине души Маремьяна знает, что обманывает себя, когда думает, что о чём-то жалеет.