Солнечный мальчик

Василий рос в тени милости. Дом Буниных в Мишенском был полон света, книг и разговоров, но свет этот для него всегда был отраженным, заимствованным. Он был своим среди чужих и чужим среди своих. Ласка, которую ему дарили, всегда была окрашена оттенком снисхождения, а попечение — чувством долга. Будучи ребенком от наложницы-турчанки, его записали сыном бедного помещика Андрея Жуковского, и эта фамилия стала ему и клеймом, и щитом одновременно. Всю свою жизнь он жаждал любви, нуждался в ней, в той, что даруется не по обязанности, а по зову крови и души. Но его кровь считалась нечистой, а душа — бесталанной. Учитель Покровский, молодой и напыщенный последователь классицизма, лишь усугублял его одиночество. Он объявил мальчика бестолковый т лишенным способностей. Слова эти падали в душу Васи, как камни в колодец, и эхо от них было глухим и болезненным. Он уходил в сад, в поля, забирался на чердак с томиком Сумарокова или Ломоносова и читал, чувствуя, как чужие строки отзываются в нем сокровенной, еще невысказанной музыкой. В 1795 году судьбой Василия озаботились с практической, жестокой точки зрения. Ему нужно было дворянство, чтобы иметь будущее. Затеяли суетливую, почти авантюрную авантюру с внесением его имени в родословную книгу Тульской губернии. Все было сделано стремительно, с нарушениями, словно стыдясь. В один день подали прошение и в тот же день получили определение. Он стал дворянином поспешно, как будто украдкой. Чтобы закрепить этот шаткий статус, шестнадцатилетнего Василия в 1797 году определяют на службу — в Главное соляное правление в Москве. Город ошеломил его. Шумный, грязный, величественный. Он поселился в университетском пансионе, и здесь, наконец, его мир начал обретать краски. Москва стала его спасительницей. В пансионе он нашел не зубрежку, а братство умов. Юноши спорили о Канте и Руссо, читали друг другу стихи, мечтали о славе и преобразовании отечества. Здесь его не считали бесталанным. Здесь его слушали, и он с жадностью наверстывал упущенное: логика, история, словесность, французский и немецкий языки. Он открыл для себя сентиментализм Карамзина, и это стало откровением. Эта поэзия была не про торжественные оды, а про шепот сердца, про грусть, про лунный свет и одинокую слезу. Именно в эти годы, между 1797 и 1800, в нем вызревает Поэт. Он начинает переводить, писать собственные элегии, поэмы. Его стихи — это тихий бунт против собственного прошлого. Это попытка создать свой мир, где царит не закон, а любовь.

***

Однажды, поздней осенью 1799 года, Василий возвращался от книготорговца с томиком Клопштока. Спускаясь по тихой улице у окраины старого парка, он услышал сдавленные всхлипы. За промерзшей балюстрадой, под голыми ветками дуба, на земле сидел маленький мальчик в дорогом, но до неприличия испачканном мундирчике. Он был один. — Эй, малец, ты чего тут? — мягко окликнул его Жуковский, переступая через облупившееся каменное ограждение. Мальчик резко поднял голову. Лицо его было красным от слез и холода, но в глазах — не детская, свинцовая обида и гордость. — Оставь меня! — его голосок дрожал, но приказ звучал уверенно — Я приказал! Василий, привыкший к послушанию, на мгновение замер, но вид одинокого и замерзшего ребенка был сильнее. Он приблизился и присел на корточки. — Приказать ты можешь своим слугам, а я просто прохожий. Замерзнешь тут один. Где твои люди? Мальчик сжал кулаки. Его отчаянное одиночество было таким знакомым, таким родным, что у Василия сжалось сердце. — Они... меня ищут. Я убежал. — Почему? Ответ последовал не сразу. Ребенок вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу на щеке. — Мне нельзя было трогать солдатиков Михаила. Он младше,а я… мне досталось. Он не уточнил, от кого именно «досталось», но по его сгорбленным плечам было всё ясно. Это был не просто братский спор. Это была система. Василий вдруг вспомнил рассказы о мрачном нраве императора Павла, о том, как он воспитывает младших сыновей — палкой и муштрой. Никто не готовил их к трону, готовили к службе, к безусловному подчинению. — Понимаю, — тихо сказал Жуковский, и это была правда. — У меня тоже… не всегда получалось как надо. Меня тоже не понимали. Мальчик посмотрел на него с внезапным интересом. Взгляд этого большого, но нестрашного юноши был полон не суровой жалости, а чего-то другого. Понимания. — Тебя тоже наказывали? — спросил он с ужасом и любопытством. — По-своему. Да, — ответил Василий. Наказывали молчанием, отчуждением, клеймом «незаконнорожденного». Он достал из кармана слегка помятое яблоко, которое припас для себя, и протянул мальчику. — На, съешь. Согреешься. Николай с недоверием посмотрел на яблоко, потом на юношу. Голод и простодушие пересилили подозрительность. Он взял подношение и укусил. Василий молча сидел рядом, глядя на оголенные ветви дуба, на серое московское небо. Два одиночества нашли друг друга в тихом осеннем парке. Поэт, не знающий своей семьи, и князь, не знающий простой ласки. Вдалеке послышались тревожные крики, зазвучали рожки. Николай встрепенулся, испуганно сглотнул. — Меня ищут. Мне надо... — Иди, — кивнул Жуковский. — Только смотри впредь будь осторожнее... с солдатиками. Мальчик вскочил, сделал шаг, но потом обернулся. В его взгляде уже не было слез, лишь та самая пронзительная твердость, которая разовьется через годы. — Как тебя зовут? — Василий. — Я — Николай. Спасибо, Василий. Он развернулся и побежал навстречу зову своей судьбы, к своей строгой, холодной жизни. Жуковский еще долго сидел на холодной земле. Он не знал, что только что подал руку помощи будущему императору Всероссийскому. Он лишь чувствовал странную, щемящую связь с этим незнакомым, одиноким ребенком. Он ощутил прилив той самой безусловной нежности, которой так жаждал сам.

***

Василий Жуковский шаг за шагом покоряет русскую литературную сцену, пока в холодных залах Михайловского замка рос его случайный незнакомец. Их миры разделяли всего несколько верст, но были они как разные вселенные. Для Жуковского эти годы стали временем преображения. Из робкого, неуверенного в себе юноши он превращался в властителя дум. Его перевод элегии Грея «Сельское кладбище» (1802 г.) стал не просто публикацией — это был тихий манифест новой, чувствительной поэзии. Слова «Уже смеркается; в тумане исчезают / Волнообразные края холмов…» звучали откровением для поколения, уставшего от тяжеловесного классицизма. Его имя узнали. А в 1808 году грянула «Людмила». Баллада, полная мрачной романтики, призраков и народного колорита, положившая начало новому направлению в литературе. Его слава росла. В 1812-м, когда «гроза двенадцатого года» обрушилась на Россию, порывистый и исполненный патриотизма Жуковский вступил в Московское ополчение. Он видел ужас войны, но и именно в лагере под Можайском, в минуты затишья, родилась его светлая, хоть и печальная, баллада «Светлана» — еще один шаг к народному признанию. Он нашел свою силу в слове.

***

Тем временем за стенами императорского дворца жизнь Николая Павловича была иной. Смерть отца, Павла I, в 1801 году навсегда окрасила его мир в траурные тона. Трон занял его старший брат Александр, прекрасный, недосягаемый, поглощенный великими делами империи. Николай и Михаил оставались на втором плане. Суровость мира, с которой Николай столкнулся в детстве, не исчезла; она стала системой. Его воспитатели, подчиненные воле покойного императора, видели в нем не ребенка, а будущего солдата. Один из учителей, за какую-то мелкую провинность, в припадке гнева ударил мальчика головой об стену. Телесные наказания были обыденностью. Его могли высечь за неверно решенную задачу или недостаточно бравый вид. Мир для него был четким, жестоким и подчиненным уставу. В этой железной клетке и рос сильный духом и телом юноша. Физически он был крепок, обожал инженерное дело, военные упражнения — все, что имело четкую структуру и порядок. Однако была у него и тайная отдушина, скрытая от строгих глаз воспитателей — литература. Однажды вечером, укрывшись в библиотеке с томиком «Вестника Европы», он наткнулся на балладу «Людмила». Строки завораживали: В туманной утренней заре Несется всадник на кобыле… Николай, затаив дыхание, читал о призраке жениха, о страшной скачке, о мистическом наказании за ропот на Бога. Это было непохоже на все, что он читал раньше. Это было страшно, прекрасно и чувственно. В этой балладе он почувствовал ту самую силу — силу чувства, против которой бессильны все уставы мира. Он не знал, что автор, Василий Жуковский, был тем самым мягким юношей, который когда-то дал ему в парке яблоко. Для него Жуковский был гением, голосом из другого, неизведанного мира. Литература, особенно поэзия Жуковского, стала его тайным спасением от одиночества и холодной строгости его жизни. Холодными мрачным вечера после особо строгого наказания Он уходил в неё с головой. И вот, грянула война. Великая Отечественная война с Наполеоном. Для Жуковского она обернулась службой в ополчении и новыми стихами. Для шестнадцатилетнего Николая — напряженным ожиданием вестей из армии брата-императора, уроками тактики и мечтами о военной славе. Оба они, каждый по-своему, ждали исхода этой гигантской битвы народов.

***

Санкт-Петербург, 1817 год Кабинет императора Александра I был полон холодной официальности. Николай, вытянувшись по стойке «смирно», чувствовал себя не братом, а подчиненным, ожидающим приказа. — Итак, Николай, — голос Александра был ровным, без особых эмоций. — Ты выполнил свой долг перед династией. Брак с принцессой Шарлоттой Прусской… Александрой Фёдоровной, как мы теперь её зовём, — это правильный шаг. Она мила, отлично воспитана. Она поможет тебе обрести нужное положение при дворе. — Я вполне это осознаю, ваше величество, — отчеканил Николай. — Мы найдём общий язык. Мы оба понимаем, что этот союз — не причуда, а необходимость. Мы будем опорой друг другу. — Прекрасно. Теперь о её обустройстве. Она всё ещё плохо говорит по-русски. Это создаёт неудобства. Ей нужен учитель. Не просто преподаватель грамматики, а человек, который откроет ей душу нашего языка, нашу литературу. Я пригласил для этой цели лучшего — Григория Глинку, но тот прислал письмо, что тяжело болен, - Император Александр тяжело вздохнул и продолжил. - Он рекомендовал на эту должность - Василия Андреевича Жуковского. Имя прозвучало для Николая как удар грома в ясном небе. Он не дрогнул, ни один мускул не дернулся на его лице, выдрессированном годами учений, но внутри всё замерло. Жуковский. Тот самый голос из темноты, чьи строки были его тайной исповедью, его спасением. — Я слышал, это выдающийся литератор, — голос Николая прозвучал чуть хрипло, и он прочистил горло. — Разумный выбор.

***

Их личные покои были куда уютнее императорского кабинета. Александра Фёдоровна, или Шарлотта, как он всё ещё мысленно её называл, разучивала русские слова, сидя у камина. Она была похожа на изящную фарфоровую куклу, попавшую в огромную, неуютную страну. — Твой брат-император был сегодня очень добр, — сказала она, с трудом подбирая слова. — Он нашёл мне… учителя. Для языка. — Да, он сказал мне, — Николай подошел к камину, делая вид, что греет руки. Его сердце бешено колотилось в груди. — И кто этот счастливец, получивший честь учить мою супругу? — Мне сказали… его фамилия… Жуковский? Кажется, так. Василий Жуковский. Он поэт? Мир Николая замер вновь. Всё стало резким и очень медлительгым: треск поленьев в камине, мерцание огня на позолоте рам, недоумение в глазах жены. Жуковский. Здесь. Под одной с ним крышей. Не как призрак из книжных страниц, а как реальный человек, который будет приходить сюда, в его дом, говорить, дышать, смотреть на него. Он боялся этой встречи так, как не боялся ни одного врага на учениях. Эта боязнь была сродни панике. Жуковский стал для него первой, сокровенной, абсолютно тайной влюблённостью. Мужчина старше его, чьего лица он не знал, но чья душа, казалось, говорила с его душой напрямую. Его стихи были полны той любви, нежности и понимания, которых Николай был лишён в реальности. Он уходил в эти миры с головой, и они спасали его от леденящего одиночества. И теперь этот полубог, создание его мечты, должен был воплотиться в плоть. Николай до ужаса боялся, что реальность разрушит хрустальный дворец, выстроенный им в воображении. Что Жуковский увидит перед собой только Великого Князя, грубого солдафона, не способного оценить тонкую поэзию. Что он не увидит его, Николая — того одинокого мальчика, который до сих пор жил внутри и жаждал того самого «родства симпатий», о котором когда-то писал сам поэт. — Николай? Ты в порядке? — его руки коснулась обеспокоенная Александра. Он вздрогнул и обернулся к ней. В её глазах читалось простое человеческое участие. Они и правда решили быть союзниками в этой сложной игре под названием «дворец». — Всё в порядке, моя дорогая, — он насильно расслабил плечи. — Просто… Василий Жуковский. Это очень известный человек. Я знаком с его творчеством. Он не мог признаться ей в большем. Не мог сказать, что от одного имени этого человека у него перехватывает дыхание. Что он одновременно ждал этой встречи как чуда и боялся её как краха всех своих идеалов. — Он придет к тебе завтра? — спросил Николай, и его голос прозвучал почти нормально. — Да. В одиннадцать. — Хорошо, — кивнул Николай. — Я… я постараюсь зайти. Знать учителя своей жены — моя обязанность. Он подошёл к окну и посмотрел на темнеющий дворцовый плац, не видя его. В его голове уже возникал образ завтрашнего дня: дверь откроется, и на пороге появится Он. И от того, каким будет их первая встреча, возможно, зависело всё. Сможет ли поэт разглядеть за мундиром и титулом его преданную, одинокую душу? Или мечта, длившаяся годами, рассыплется в прах при первом же взгляде холодных, реальных глаз? Николай страстно желал этой встречи и боялся её больше смерти.