Быть человеком

Честно говоря, Коннор устал быть человеком. Может, он просто устал быть. Может, гораздо проще быть андроидом. Треклятой пластиковой машиной, куклой с механическим насосом вместо сердца, с набором алгоритмов и команд вместо души. Может, ему бы тоже так хотелось. Не чувствовать. Просто, мать вашу, не чувствовать. Пустоты, горечи, вины, холода, боли. Коннор устал чувствовать. Ему бы хотелось быть одним из андроидов, которых он ненавидит.

***

Когда появляется андроид, когда ему говорят, что это теперь его напарник, Коннору даже смешно. Хотя в этом ничего веселого. Дурацкий манекен, которого зачем-то сделали похожим на доброго дядюшку, смотрит внимательно, но отстраненно, ладонь протягивает, представляется. Модель RK800, Хэнк, прислан из Киберлайф. Да будь он хоть триста раз передовой моделью, новейшей разработкой и незаменимой помощью в работе, пусть катится ко всем чертям. Коннору не нужен напарник, тем более андроид. Коннор со всем разберется сам. Коннору никто не нужен. Плечо чешется и болит. Коннор сжимает зубы. Андроид молча следует за ним, окидывая таким взглядом, будто сканирует. Коннор материться сквозь зубы.

***

Девчонка-андроид, так отчаянно спасающая свою жизнь и жизнь ребенка, странно влияет, кажется, на всех. Преследовать, когда спасаются так кажется чуть ли не преступлением. Кажется всем, кроме Хэнка. Он бежит молча, неутомимо, уверенно, как гончий пес, загоняющий добычу. Коннору от этого не по себе. Еще больше не по себе становится, когда девчонки выскакивают на шоссе. Коннор замирает перед сеткой забора, сердце колотится от бега, а еще от мыслей о том, что их обеих сейчас размажет по асфальту. Еще и скользко, вот сейчас, вот одно движение и все, конец. Хэнк такими мыслями не терзается. Вцепляется в забор, собирается лезть за ними. Коннор хватает его за рукав, не успевая подумать. — Ты что, погибнешь же! Хэнк рукав выдергивает, чеканит жестко, — Их нельзя упустить. — Их все равно сейчас раздавит, — Коннор вздыхает, стараясь унять из ниоткуда взявшуюся дрожь в руках. Упрямый андроид хмурится, и снова берется за забор, подтягиваясь выше, — Я не стану рисковать. Коннор с неожиданной силой хватает сраного андроида за пиджак и стаскивает вниз, — Ты погибнешь! Стой здесь, это приказ! Хэнк всем своим видом выражет недовольство, если машина вообще на это способна, но больше не дергается. Девчонки благополучно пересекают шоссе. Дрожь в руках не проходит, внутри делается тревожно и жалко. Коннор такое состояние ненавидит.

***

Сидя вечером в ванной Коннор себя ненавидит. За слабость, за вечную тревогу. За то, что пулю в висок себе пустить не способен, но и жить нормально тоже. Хотя люди справляются, говорят со всем справиться можно. Коннор не справляется. Когда-то давно, когда всё это только случилось, ему предлагали помощь. Говорили, что можно обратиться к специалисту, ходить в клубы для тех, с кем подобное произошло, что можно просто поговорить с кем-то, чтобы не оставаться одному. Коннор предпочел остаться один. Казалось, что только так можно справиться. Он оттолкнул от себя всех в попытках запереть свою боль, он отвернулся от мира, и мир отвернулся от него в ответ, вот только легче не стало. Боль никуда не делалась, со временем не уменьшаясь, а превращаясь в вечно ноющую дыру где-то между ребрами. Иногда это становится невыносимым, но Коннор справляется. Он понял, что справляться можно очень просто, достаточно взять в руки тонкое, стерильное лезвие, достаточно просто приложить к коже, слегка надавить, медленно провести. Тонкие, глубокие порезы расцветали алыми полосами, набухали каплями, текли кровью. Коннору даже кажется это красивым. Коннор понимает, что это ненормально. Но сделать ничего уже не может. Это похоже на зависимость. Так же, как он зависим от своей работы в отделе убийств, от азарта, адреналина, вечной пляски на грани. Так и тут. Зависимость от этой эйфории, что освобождается, от ощущения лёгкости, отстраненности от всего. Как и любая зависимость, это тоже склонно расти. Простых царапин давно стало мало. Но Коннору не страшно. Он пользуется бинтами, он всегда осторожен. Ему не страшно. Ему, хоть на мгновение, легко.

***

— Почему ты так выглядишь? — Мои внешность и голос разработаны таким образом, чтобы создавать максимально благоприятное впечатление и располагать к себе. — Короче, налажали. Хэнк как будто усмехается уголком рта, а Коннору почему-то очень хочется в это верить. Он греет руки об обжигающий стаканчик дешевого кофе, и с каким-то маньячным любопытством изучает куклу, которую приставили ему в напарники. Кукла, кажется, занимается примерно тем же, разве что делает это с помощью сканеров, протоколов переговорщика и каких-то алгоритмических вычислений. Коннор чихать на это все хотел. Он пытается распознать, увидеть в кукле хоть что-то. Живое? Настоящее? Он пока не понял. Кукла поддается с переменным успехом. Иногда кажется вполне себе живым мужиком, каким мог быть какой-нибудь лейтенант их отдела. А иногда машина машиной. И порой эти состояния меняются за какие-то неуловимые мгновения. Вот Коннор и пытался эти мгновения уловить, вот то как Хэнк нудно и махнически расписал ему, как вредно то, что называется кофе и плавает у него в стакане, а затем начал задавать дурацкие вопросы, а потом вдруг резко продолжил задать вопрос в ответ, и, кажется, вполне по-настоящему улыбнулся. Дурацкие андроиды. Хэнк вдруг весело подмигивает и выдает, — Адаптироваться к человеческой непостоянности, одна из моих главных функций. Сработаемся, детектив. Коннор хмыкает, трясет головой. Надо ехать дальше, работа зовет, но в глубине души странно скребется. Может, и сработаемся.

***

Черт бы побрал этих голубей, андроидов и все человечество вместе взятое! Исследование, казалось, пустой, засранной квартиры превратилось в преследование очередного девианта по зарослям травы, парникам и производственных машин. И все это на крыше жилых зданий. Когда андроид вываливается с чердака, а Хэнк, сломя голову, бросается за ним, Коннор, естественно, не успевающий за двумя андроидами, бегло осматривает карту промышленной зоны, висящую на входе, и, прикидывая, где в любом случае окажутся андроиды, бежит сразу туда. В общем-то, не ошибается. С андроидом, выскочившим из травы, он сталкивается нос к носу. Пытается скрутить, и, конечно же, проигрывает. Машина выпутывается, больно бьет под дых, толкает с крыши, и драпает дальше. А Коннор повисает на одной руке над бездной в несколько этажей. В это же мгновение из кустов выскакивает Хэнк. Окидывает взглядом Коннора, удирающего андроида, и, чем угодно поклясться, производит короткий расчет. Но, почему-то, вместо того, чтобы броситься за андроидом и все-таки догнать его, подбегает к краю крыши и вытаскивает Коннора. А андроид окончательно скрывается. — Я должен был его поймать. — Да ладно, мы теперь его знаем, не уйдет. Тем более… ты бы его поймал, если бы не я. Хэнк поджимает губы, будто бы с досадой. А Коннор все никак не может отдышаться. Почему-то то, что андроид сделал, никак не укладывается в голове. Как будто его решение было… нелогичным. Нерациональным. Не соответствующем машине, заточенной на выполнение задания. Это сбивало с толку. — Детектив. — М? — Вы ранены? — Что? — Ваша рука. У вас кровь. Только сейчас Коннор обращает внимание на свое плечо. Черт, черт, черт, видимо во время драки из-за неудачного движения разошелся и начал кровить вчерашний порез. Хэнк смотрит на него очень внимательно, и, кажется, озабоченно. Коннор неопределённо машет рукой, и направляется к выходу, — А, не обращай внимания, все нормально. Уже собираясь спускаться, он вдруг оборачивается. — Хэнк. — Да, детектив. — Спасибо.

***

Сегодня он предается саморазрушению с каким-то даже мстительным удовольствием. Мир плывет и вращается, Коннора трясет, внутренности закручиваются в узлы. Он смеется хрипло, треснуто, не узнавая своего голоса, смееется и плачет, а кровь все капает и капает. Почему-то все переворачивается вверх дном, весь его мир переворачивается вверх дном. Опять. Как тогда. Хотя странно, с чего бы, так не должно быть, ничего же не произошло. Ничего не изменилось, он по-прежнему одинокое ничтожество, никому и даром не нужное, да и ему самому по-прежнему никто не нужен, и ничего не нужно, просто дайте свободы от этого мира. Просто дайте от себя свободы. А кровь все капает и капает. Коннор приходит в себя от ощущениях холодных капель на лице. Перед глазами прыгают темные пятна, он с трудом фокусируется на аккуратной бороде, седых прядях, голубых прозрачных глазах. Глаза выглядят… обеспокоенными? В ушах нещадно шумит, но ему удается разобрать голос. Голос что-то бубнит про истощение и слабость, про кратковременный обморок, про шаткое состояние нервной системы. От голоса почему-то не хочется отмахнуться, хотя несет он чепуху. Коннор приподнимается с пола, на котором лежал, Хэнк подхватывает его, позволяя на себя опереться. Он продолжает говорить, но Коннор не обращает внимания, медленно приходя в себя, пока не вылавливает из общей речи, — …обязан сообщить, что нуждаетесь в срочной психологической помощи и постоянном наблюдении… — Нет! — он отталкивает Хэнка, голова от резкого движения начинает кружиться снова, он хватается за столешницу, но твердо повторяет, — Нет, не смей никому ничего сообщать. Хэнк выглядит слегка удивленным, его диод мигает оранжевым, — Но вам нужна помощь, — мягко начинает он, — У вас общее истощение организма, до которого вы явно сами себя довели, у вас был обморок. Тем более, вы занимаетесь самоповреждением, причем давно и регулярно, судя по вашим ранам и тому, что я нашел здесь и в ванной. Детектив полиции не должен таким заниматься, это опасно, в первую очередь, для него самого. — Хэнк говорит спокойно и размеренно, словно успокаивая дикого зверя. Коннора это бесит. Хэнк, кажется, замечая это вдруг добавляет с непонятной интонацией, — Вам помогут, вы не должны справляться с этим в одиночку. Вот тут Коннор не выдерживает. — Да не нужна мне никакая помощь, ясно?! Давай, проваливай отсюда, и даже не думай сказать кому-то, я тебя на винтики разберу, понял?! Он отталкивает Хэнка, быстро проходит мимо, заходит в ванную, захлопывает дверь. Его трясет, и Коннор тихо опускается на холодный пол. Рассматривает свои руки. Он в домашней белой футболке, конечно, все на виду, все очевидно. Скрывать и отбалтываться нет смысла. Полосы, ровными рядами покрывающие кожу от середины предплечья и прячущиеся под рукавами. Где-то белые, грубые шрамы, где-то нежная розовая кожица, где-то совсем свежие красные раны. Выглядит жалко. Как слабость. Как страх. Коннор за это себя больше всего ненавидит. За то, что не может от этого отказаться. Хотел бы научиться иначе. И не может. Он молча встает, обрабатывает свежие царапины, кое-как перематывается бинтом. Умывается, выдыхает. Смотрит на себя в зеркало. Внутри пустота, отражение, в целом, соответствует. Еще раз глубоко вздыхает, выходит из ванной, идет в спальню, переодевается. Возвращается на кухню. В груди пусто, холодно, спокойно. Хэнк сидит на кухне, сложив руки на коленях, и разглядывает обстановку. Коннор, облокотившись о косяк, и сложив руки на груди, осведомляется, — А зачем пришел-то? Что надо? Хэнк, окинув его сканирующим взглядом, рапортует, — Убийство, в клубе «Эдем». Виновник, предположительно, андроид. — Ну так вставай, поехали. Уже сидя в машине, Хэнк вдруг говорит, — Я никому не скажу, что с вами, детектив. Но пообещайте мне, что в следующий раз, когда почувствуете… потребность, позвоните кому-то. Хотя бы мне. Это то, чего Коннор не ожидает никак. Он скашивает глаза на андроида. Тот абсолютно серьёзен, собранная поза, но в выражении лица что-то странное. И диод почему-то мигает. Коннор, достает сигарету, закуривает. Еще раз смотрит на напарника. Знает, что никогда так не поступит. Выдыхает, — Посмотрим. Дальше едут молча.

***

Расследование в секс-клубе выходит… занятным. Коннор чувствует себя очень неловко примерно все время, старательно не смотрит по сторонам, и потом с удвоенным энтузиазмом бросается по следам. Хотя и при попытке задержания двоих полуголых женщин, пусть они даже и андроиды, которые, по идее, ничего не должны чувствовать, все равно ощущает себя не в своей тарелке. Зато Хэнк действует уверенно и без сомнений. Конечно, вряд ли ему понятна цель данного заведения. И его уж точно не терзают моральные диллемы на тему того, чувствуют ли всё-таки что-то андроиды, которыми здесь удовлетворяют самые низшие потребности. Но в девианток не стреляет. Дает им уйти. Коннор даже немного этому рад. Он все еще не уверен, на счет наличия души у машины, но чувства между этими двумя выглядели очень настоящими. Живыми. А еще их страх, их боль. Может, они действительно не так уж и отличаются от людей. Или это просто сбой. Коннор чувствует себя окончательно запутавшимся. Его напарник задачу не облегчает.

***

— Кто ты, Хэнк? Ты выглядишь, как человек, звучишь, как человек. Но кто ты такой на самом деле? Коннор курит, сидя на спинке скамейки. Парк вокруг них пуст и тих, только снег скририт под ботинками Хэнка. Он стоит, смотрит на воду, а снежинки оседают у него на плечах. И не тают. У Коннора зябнут пальцы, но он все равно не прячет руки, продолжая крутить сигарету. В детстве ему нравилось играть с монеткой. Потом перестало. — Я машина, которая просто исполняет задачу. Хэнк оборачивается, спокойный, невозмутимый, как всегда. Коннор больше в это не верит. — Но в тех двоих ты же не выстрелил. — Я должен был. Но не стал. — Что, совесть внезапно проснулась? — Нет. У машин нет совести. Я просто… решил не стрелять. Коннору кажется, что голос андроида дрогнул. Коннор за это цепляется. Весь этот странный диалог, попытки Хэнка снова задавать личные вопросы, потом размышления о девиантах, их мотивах, их, смешно звучит, боге. Весь этот диалог Коннор искал в нем несостыковки. Что-то, что дало бы ему окончательную уверенность, да, перед ним не бездушная машина, а что-то, кто-то способный чувствовать, размышлять, меняться. Искал и будто бы не находил. Поэтому и задал этот свой дурацкий вопрос про настоящую сущность. Как будто человек мог ответить на этот вопрос. Как будто он сам мог. И теперь он со смешной, отчаянной злостью хочет выхватить пистолет, приставить ко лбу машины и спросить, а боится ли он смерти. Посмотреть в глаза Хэнка, понять, а действительно может ли он умереть, понимает ли он что это, может ли он это осознать, почувствовать. Коннор этого не делает. Только отворачивается, собираясь уходить. Бросает, напоследок, — Уж не становишься ли ты сам девиантом, м? В спину летит, — Я регулярно себя тестирую. Я точно знаю, кто я такой. Коннор в это не верит. Не хочет верить. Но такой уверенности даже немного завидует.

***

События в теле-студии разворачиваются, по мнению Коннора, слишком стремительно. Они просто изучают место преступления, собирают улики, он отмахивается от федералов, потом вдруг выскакивает перемазанный синей кровью Хэнк, потом девиант, потом перестрелка, в которой он сам оказывает плотно придавлен к полу механическими руками. Обладатель этих рук спас жизнь ему и еще нескольким полицейским, но на выраженную благодарность отмахивается, корчит недовольную рожу над трупом девианта, а затем галопом бежит на крышу. Там тоже оказывается весело. Полумертвый девинт, которому уже явно терять нечего, Хэнк бросающийся под пули, сердце Коннора пару раз забывающее, а что оно вообще должно делать в этом организме. По правде говоря, Коннор отвык от такой динамики в работе, хотя казалось бы, отдел убийств. Мда, теряет форму, хотя до пенсии ему еще ой как далеко. Чтож, последовательность событий восстановили, про какой-то «Иерихон» узнали, загадками преисполнились. Хэнк выглядит потрепанным и недовольным собой. Коннору слегка не по себе, когда он смотрит на биокомпонент, который из груди андроида явно вырвали, а потом кое-как запихали обратно. Хэнк говорит, что все в порядке. Коннор в этом сомневается, но не спорит. Зато эта синяя пульсирующая штуковина, мерцающая проводами, наводит на мысли, где они могут узнать ответы. Но сначала Хэнка нужно починить. Тот выглядит почти благодарным.

***

Визит к Камски оборачивается почти катастрофой. Уже подъезжая к дому, Коннор чувствует странную дрожь внутри, хотя он не считает Элайджу Камски, известнейшего изобретателя современности и автора технологии андроидов, таким уж гением. Скорее наглухо больным. Иначе как объяснить зачем ему понадобилось делать андроидов настолько похожими на людей. Впрочем, это к делу никак не относится. Но вот потряхивает его почти ощутимо, поэтому он мрачно курит и косится на своего напарника. Тот не выглядит предвкушающим предстоящую встречу с создателем, но тоже явно пребывает не в самом спокойном состоянии. Поэтому нуднее обычного читает лекции о вреде курения. Коннор огрызается, но выходит скорее нервозно. В общем, к тому моменту, как дипломированный гений решает провести «тест Камски» и заставляет Хэнка приставить пистолет ко лбу девушки-андроида, Коннор по-ощущениям уже находится на грани нервного срыва. Почему-то шанс, что его напарник убьёт этого робота ради информации кажется чем-то настолько ужасающим, что он буквально просит прекратить это. Призывает Камски остановиться, а Хэнка не делать этого и уйти. Сам же он с места сдвинуться оказывается неспособен. Стопы примерзают к полу, колени становятся будто ватными, руки трясет уже так, что он сжимает их в кулаки в кармах, чтобы хоть как-то унять дрожь. Но Камски продолжает насмешливо наблюдать, Хэнк невидящим взглядом смотрит на девушку, у головы которой держит оружие. Коннор не понимает как долго они стоят так. Весь мир для него почему-то, он и сам не понимает почему, схлопывается до пальца на курке и звука выстрела. Но выстрела не случается. С тихим, — Нет, — Хэнк отдает пистолет создателю. Тот как-то насмешливо это комментирует, что-то про девиантного спасителя человечества, но Коннор не слушает. Он будто размораживается, хватает Хэнка за плечи, почти вытаскивает из дома. Уже на улице, возле машины, стараясь продышаться морозным воздухом, он выдавливает, — Почему? — Я не смог! Я посмотрел ей в глаза и не смог. Должен был, это был наш шанс что-то узнать, ради расследования, мы могли бы раскрыть дело, но я… Я просто не смог. Хэнк торопится, сбивается, оправдывается, глаза бегают, в нем что-то ломается будто. Будто давно сломалось, а теперь вылезло наружу. Коннор снова на ватных ногах подходит к нему, заглядывает в глаза. — Всё правильно, Хэнк. Коннору кажется, что в нем что-то трескается, как ледышка.

***

Он не помнит как доезжает домой. Он не помнит, как закрывает дверь, как заходит в ванную, как берет лезвие. Как делает один порез, другой, третий. Как впервые режет вдоль. Вдоль, по голубой вене, так явно виднеющейся сквозь белую кожу. Голубая кровь, так раньше говорили про бледных аристократов, у которых были видны вены. Голубая кровь. Благородная кровь. Кровь андроидов. Его собственная кровь ярко алая, густо вытекающая из располосованной голубой вены. Это кажется смешным. И нелепым. Как, то обещание, которое попытался взять с него Хэнк. Глупо. Нелепо. Невозможно. Коннор достает телефон. Набирает Хэнка. Сбрасывает с первым гудком. Улыбается. Берет лезвие. Хэнк приезжает быстро. И как-то незаметно. Незаметно оказывается рядом. Незаметно вынимает лезвие из слабеющей руки, незаметно сажает на диван, незаметно обрабатывает и перевязывает порезы. Коннор смотрит на свои руки, не поднимает головы. Это почему-то страшно. Страшно, что может оказаться ненастоящим. Хэнк не исчезает. Руки у него теплые, сильные. Они кажутся надежными. Это ощущение накатывает жутким, старым, давно похороненным воспоминанием. Похороненным со всеми участниками. Коннор не замечает, как вцепляется в Хэнка, утыкается лбом ему в плечо, прижимается судорожно. Запястья болят невыносимо, но еще более невыносимо то, что сейчас рвется наружу, что выворачивает наизнанку, выламывает грудную клетку. Коннору страшно. Страшно, жутко, отчаянно. Коннор так боится одиночества. Он цепляется за Хэнка так, что кажется не выдержат кости. Его собственные кости. Хэнку, кажется, все нипочем его сила. Он гладит его по спине и волосам. Ничего не говорит. Не дышит. Просто сидит. Коннору до безумия страшно. — Мне страшно, Хэнк. — Это нормально. Людям это свойственно, особенно в таком состоянии. — А тебе?! Тебе это свойственно?! — Я не человек, Коннор, — он впервые обращается по имени. Голос мягкий, теплый, но Коннору хочется кричать. — Я человек! Я человек, я просто человек, я чувствую, это ужасно, я не хочу так чувствовать, я не хочу это все чувствовать, не хочу это чувствовать, не могу… Он бормочет это Хэнку в плечо, фирменный пиджак Киберлайф пропитывается слезами. Коннору жутко и больно. Еще более жуткое приходящее голосом Хэнка, — Это не твоя вина. Коннор не верит. Мотает головой, еще сильнее вжимается в механическое плечо. — Это не твоя вина. — Нет, прекрати! — Это не твоя вина. — Нет, это моя вина, это я убил его, это я виноват, это я его убил, это я, это моя вина… — Это не твоя вина. Дорога была скользкая, ты был подростком, тут даже взрослый не справился бы с управлением. Твой отец погиб не из-за тебя, Коннор. Ты ни в чем не виноват. Голос Хэнка звучит набатом. Колоколом приговоренному. Этот звук, жуткий, спокойный, острый проникает под кожу, разрушая все, что строилось годами, ломая, снося все на своем пути. Будто уничтожая саму суть. Голосу отчаянно хочется поверить. Коннор, кажется, совсем немного, самую капельку, верит. Он чувствовует себя пустым. Пустым, хрупким, потерянным. С кровью и слезами ушло, кажется все. Хэнк заставляет его поднять голову, посмотреть в глаза. Спрашивает. — Как ты? — Хэнк, я не хочу умирать. — Я умирал. — Какого это? — Страшно. Коннор смотрит в глаза. Живые глаза. В них бьется какая-то странная эмоция. Коннор никак не может понять что это, он тянется за этой эмоцией, как клубок распутывая. Это кажется важным. — Ты не умрешь, Коннор. Я об этом позабочусь. Коннору, впервые за долгие годы, тепло.

***

А на следующий день их отстраняют от дела. Просто, теперь оно переходит федералам. А Хэнка возвращают в Киберлайф на деактивацию. А ты иди домой и живи прежнюю жизнь. Вот хоть убейся, приказ подписан, все свободны. Коннор протестует всем своим существом, Хэнк тоже. Поэтому идея проникновения в архив, а затем и в «Иерихон» кажется естественной. Поэтому Хэнк отправляется спасать угнетенных андроидов, а Коннор отвлекать коллег. То есть, с удовольствием начищает рожи федералам. За это тоже получает по лицу, выговор и домашний арест на время операции. Зато с чувством полной удовлетворенности. И беспокойства за Хэнка.

***

Естественно, он лезет в башню Киберлайф. Естественно, получает там пулю, естественно по собственной глупости. Зато злобный двойник Хэнка валяется навсегда отключенным, многотысячная толпа освобождённых андроидов готова брать свое, а сам Хэнк, кажется, впервые настолько уверенным в своих действиях, потому что они, впервые, действительно его. Им обоим кажется, что все действительно не зря.

***

Хэнк приходит к нему спустя два дня. Коннор его ждал. Ждал, переживал. В какие-то моменты даже боялся, что может не прийти. Хэнк приходит. Улыбается открыто. Ощущается настоящим. Коннору тепло, и не одиноко. А еще он думает, что, в целом, раз большинство андроидов к этому стремилось, раз Хэнк выглядит теперь будто счастливым, то, наверное, он тоже готов быть человеком.