Как всё уходит

      С уходом Грега Вирт теряет силы бороться с лесом. Он чувствует себя нарисованным тонкой кистью. Будто сквозь него можно взглянуть на солнце — и оно мягко расцветит лес, позолотит листву, но самому Вирту не достанется ни капли живительного света. Ни капли тепла.       Вирт собирает ягоды, краснее которых только живая кровь. Он вспоминает старые сказки. Из снега, угля и ягод творилась жизнь — так может, и у него внутри подобное претворится в подобное? Вирт набивает рот целыми пригоршнями, кашляет и давится, и по подбородку его стекает яркая красная струйка — но это всего лишь терпко-сладкий ягодный сок.       Потом Вирту становится страшно и немного стыдно. Детские сказки сменяются полустёртым воспоминанием: строгий и печальный лик в обрамлении терновых шипов, невкусные белые кругляшки и иная ягодная терпкость, что тоже должна была стать чьей-то кровью…       Вирт вспоминает, как боялся того, что эта чужая кровь потечёт по его венам, что она наполнит его, что он захлебнётся в ней… И как мучительно должно быть это — вечно воскресать в ком-то чужом…       Но то была святая кровь, искупительная жертва. А кто воскрес бы из этих ягод? Кто пророс бы в сердце Вирта чёрными корнями, дотянулся изнутри до самых потаённых его страхов — чтобы нанизать их на чёрные рога, подобно диким колокольчикам?       Вирт встречает в лесу многих. Незрячую девушку в капюшоне цвета осенних листьев, что боится Зверя — и всё же идёт к нему. Вирт долго глядит ей вслед, когда она растворяется в чаще, гадая, как Зверь заманил её, если не с помощью фонаря.       Он находит мальчика в пижамке, разрисованной костями скелета, и что-то в его голове будто поднимается из-под толщи льда — смутное воспоминание о празднике, о конфетах и нестрашной жути. Вирт силится удержать это воспоминание, оно кажется ему таким же важным, как и воспоминание о брате, но то вновь лениво погружается в глубину, оставив на поверхности лишь разводы сомнений и тревог.       Вирт проводит с мальчиком несколько дней — тот тоже потерял брата. Вирт учит его опасаться Зверя и не сходить с тропы, но мальчик всё повторяет, что в этом лесу нет хищных зверей. А даже если бы были — он их не боится. Он ведь умеет исчезать, как Копперфильд (имя кажется настолько знакомым, что режет мозг Вирта, как нож). На следующее утро мальчик и правда исчезает, не оставив следов — лишь отгололосок дождя да пару птичьих пёрышек со странными белыми пятнами. Вирт убирает пёрышки в карман — может, они помогут ему обратиться птицей, как Беатрис. Но они так никогда ему и не пригождаются.       Лес, тревожный и пугающий вначале, обращается к Вирту другой своей стороной. Эта сторона не хочет сожрать его, она хочет наполнить его. Терпким осенним воздухом, запахом умирания, пустотой. И Вирт наполняется всё больше, учится стирать Грега из памяти отпечатком мокрой от дождя ладони. Тот становится всего лишь надоедливым призраком, маленькой осенней мошкой, не способной нарушить покой. Так наступает зима.