В этом доме гости умирают

ШЮЖШЩГЛ – ПТТЕОПЁ. ПШЩПФФХЛ ЗТЖНЛФШЩИХ ЮЛТХИЛЮЛШСХР ЦТХЩП – ШУЛЧЩГ.

      

«И сказал Господь сатане: откуда ты

Пришёл? И отвечал сатана Господу

И сказал: я ходил по земле и обошёл её»

Семь дней назад. Семь дней назад Сон в последний раз увидел милое лицо своей дочери. Она зашла в небольшой деревянный скрипучий домик за шумным Сеулом перед отъездом в Америку со своей новой семьёй. Ки Хун после смерти матери переехал подальше от гула мегаполиса, не желая более терпеть скопления людей, бесконечные очереди и копошение в метро по утрам. Кажется, Ка Ён была не в восторге от таких перемен в жизни своего отца. От его старой потёртой куртки пахло дешёвыми сигаретами, в холодильнике на первой полке, самой доступной, стояло больше пяти бутылок тёмного пива, а сам дом то и дело издавал какие-то мрачные, до ужаса живые звуки, будто дыша и шепча что-то тайное, что-то страшное своим обитателям. Комнат в этом доме было предостаточно для одного человека, однако все они, включая маленькую узкую ванную, залитую холодным, как в больнице, светом, были мрачными и пыльными. Ванная, совсем небольшая кладовка, в которой лежали вещи от прежних жильцов и потёртая спортивная сумка Ки Хуна, ещё не до конца разобранная; дальше по коридору расположились три комнаты, в которые Сон даже не заходил толком: кухня, самая ближняя к выходу, рядом с ней – гостиная с диваном и креслом, днём залитая ярким светом из окна, а напротив неё – вторая, как думал Сон, не видя иного предназначения для этой комнаты, гостиная, в которой диван стоял у дальней от входа в комнату стены, а справа от него чернел деревянный старый шкаф с книгами. «Всё равно лучше, чем в старой квартире мамы...» – думал Ки Хун, временами оглядывая приобретённое жилье и поджимая губы. Конечно, была ещё причина переехать сюда. Денег стало совсем не хватать. Даже на базовые вещи, дешёвый хлеб и молоко в коробке с самой нижней полки, приходилось занимать. Слушай-ка... Ахаха... Да-да, давно не виделись... Так, я почему звонил-то... Можешь одолжить десятку вон, а?... Ахаха, да нет уж... Нет, я уж давно не играю, я так, на мясо, на хлеб... Можешь одолжить пять тысяч?... Да мне тысячу только, за свет не хватает запла-... Да, я знаю, занимал на прошлой неделе... Пожалуйста, пожалуйста, я всё до единой воны верну... И так каждый раз. Каждый. Ёбаный. Раз. Унижение. Треклятое унижение. Палец заносится над зелёной кнопкой звонка после двух часов откровенного игнорирования. Приходится звонить. Выпрашивать. Работа в такси шла в минус. Нет, не по вине самого такси, ибо Сон был частником и спокойно мог завышать цену хоть на пятьдесят процентов и ставить тарифы по времени суток, однако большая часть его клиентов – хрупкие старушки со светлым, морщинистым и вечно счастливым лицом. Они не могут ходить по резким спускам и подъёмам улиц Сеула, не могут пешком преодолевать огромные расстояния. И чаще всего у этих старушек была с собой либо тяжёлая сумка, либо глянцевый деревянный костыль, на который они опирались и, вздыхая, шагали к подержаной чёрной машине. Сон не мог брать с них большие деньги. Просто язык не поворачивался произнести цену за поездку выше минимума. Слова застревали в горле. Во всех милых старческих лицах Ки Хун видел свою мать. Мать... О Маль Сун, так её звали посторонние. «Ма-а-ам!» – так звал её Сон Ки Хун. У него не было варианта спасти её от напавшей так внезапно болезни. Конечно, событие это оказалось внезапным исключительно для Ки Хуна, ибо тот ранее никогда не интересовался здоровьем матери. Он мог ссориться с ней из-за ставок, мог трясти с неё деньги и кричать, если их не оказывалось в потрёпанном бумажнике. Он мог делать что угодно, но не показывать свою любовь. Ки Хун думал, что будни с матерью останутся с ним навсегда. Думал, что Маль Сун останется с ним навсегда. И она осталась. В маленькой фотографии в кошельке Ки Хуна, в футболках и штанах, купленных ею на базаре для сына, в старых кастрюлях и изогнутых блестящих ложках. О Маль Сун осталась со своим сыном навсегда в виде фантомного, тихого скрипучего голоса, наставляющего и родного. Женщина всегда с жалостью и просьбой тянула: «Ки Хун, перестань играть, перестань... Плохо это кончится... Ки Хун, прошу тебя, не ходи больше играть, вчера приходили коллекторы...» После её смерти Сон прекратил делать ставки. Ему было противно от самого себя. Возможно, если бы Ки Хун проводил с матерью чуть больше времени, он бы успел спасти её, хотя бы как-нибудь... А уж сколько денег ушло на эти ёбаные ставки. Будь это всё проклято трижды и отдано сатане на потеху. Ставки, долги и коллекторы, которые всё грозились вырезать у Сона почку и глаз. Не вырезали-таки! Хах... Просто потому что Ки Хун успел переехать. Они ещё не нашли его новый адрес. Сон пропал ровно после смерти своей матери. Мужчина, случайно ладонью задев щетинистый подбородок, закурил очередную дешёвую сигарету, сидя у открытого настежь окна. Промозглый воздух сырого ноября лишь слегка шевелил короткие, цвета угля волосы, плавно, будто по течению спокойной лесной реки, плыл за торчащее, чуть покрасневшее от холода ухо и уходил, пройдясь кончиками призрачных пальцев, по коридору в приоткрытые деревянные двери. Вечером было прохладно. Даже на улицу можно выйти, в отличие от ситуации днём, когда солнце нещадно палит кожу и нагревает дороги так, что даже в обуви ходить становится неприятно. Даже в кроссовках элементарно сходить до ближайшего супермаркета сложно. Наденешь майку, чтобы не свариться – обгоришь, наденешь рубашку сверху – сдохнешь от жары примерно спустя десять минут после выхода из дома. И всё это в ноябре. В ноябре, когда люди начинают надевать шапки и куртки. «Аномальная жара уже неделю преследует весь мир! Особенно в эти дни страдают страны экваториального пояса: засуха и температура воздуха, достигающая 41 градуса, убивают плодородные земли и превращают местность в непригодную для жизни пустыню.» Радио, стоявшее на полке за спиной Сона, не сообщало ничего нового или интересного мужчине. Погода, немного политики, снова погода и какие-то тупые попсовые песни, от которых обычно болит голова и рвутся струны нервов. Не хотелось слушать новости о происходящем в мире. Так всё заебало... Заебало то дерьмо, что окружало жизнь Ки Хуна, кажется, с самого рождения. Он родился неудачником и непутёвым сыном. Сону стало так похуй на всё, что происходит вокруг, что порой даже не хотелось слушать разговоры неугомонного Чон Бэ, который вечно тараторил что-то о жене и бизнесе. Последнее, кстати, помогло Ки Хуну подняться с колен. Кредиторов нет, но и работу Сон потерял – машину пришлось продать для переезда, да и ездить на ней сейчас было бы невыносимым занятием. Пак помог другу, устроив его продавцом в свой маленький магазинчик. Ки Хун работал всего шесть дней, однако Чон Бэ, жалея приятеля, выплачивал ему зарплату каждый день. Полную зарплату, не стажёрскую. «В городе ... были найдены три трупа, предположительно, семья: мужчина, женщина и маленький мальчик. Они были жестоко убиты в своём же доме. Полиция оцепила территорию, ожидаем новостей...» Сон чуть повернул голову в сторону звука и нахмурил брови. Это же в этом городе... Да, место, где поселился Ки Хун, сложно назвать городом, однако так оно обозначается на картах. На этот раз новость из маленького старого радио ошарашила. Мужчине было всё равно на погоду и на какие-то бедствия, происходящие далеко, однако когда что-то происходит так близко... Это ужасает. Это пробуждает паранойю. Страх. Желание проверить, кто стоит за спиной. Обернись. Стук клокочущего сердца сбивался в ритм этого слова. В буквы. И Сон обернулся. Он беглым взглядом тёмных глаз, в которых отражались зеленоватые оттенки сумерек, пробежался по стене за собой и остановился на шуршащем радио. Зубами мужчина подцепил скользкую кожу на внутренней стороне правой щеки и стиснул ее в хватке челюстей, причиняя себе лёгкую, отрезвляющую боль. Никого. Никого не было за спиной. Только стена, обклеенная потерявшими былую яркость цвета светло-оранжевыми, почти жёлтыми, обоями с ромашками и росточками, и полка, идущая от стола, на котором лежали потрёпанные книги бывших жильцов этого дома. На деревянной поверхности, чуть дальше от стены, стояло радио. Антенны прибора были причудливо согнуты – только так (и иногда чуть под другим углом) радио, что было, верно, старше этого домишки, ловило самый ближний сигнал. Ки Хун медленно поднялся с деревянного стула, ножки которого сразу издали жалобный скрип. Звук этот плавно перетёк в доски пола, укрытого ковром, понеслись по длине коридора, к следующему окну, через комнаты. Босыми ногами мужчина, шагая навстречу весёлой музыке, перемешивающейся с помехами и треском, ощущал мягкость ворса ковра. Ки Хун шёл по светлым узорам, пальцами иногда приглаживая ворсинки в другую сторону. Даже на расстоянии своего роста Сон отчётливо улавливал в воздухе нотки старости, исходившие от ковра, и аромат этот от части успокаивал. Было в нём что-то уютное, родное. Почти так пахло в квартире мамы. Старостью от деревянных шкафов и горячим рамёном со свининой из маленькой кухней, ничем не огороженной от гостиной с маленьким, таким же дряхлым, как треклятое радио в доме Ки Хуна, телевизором. Мужчина длинными пальцами прошёлся по пыльной поверхности шуршащего прибора, перед тем как взять его в руки и нажать на кнопку выключения. Тишина . . . Полная тишина в доме. Она наступила слишком внезапно, слишком резко и полно. Окутала весь дом, сняла с этого одинокого, вечно окутанного синеватой дымкой места маску спокойствия и уюта. Когда в просторные комнаты, скрипящие и шепчущие с ветром в дуэте что-то неясное, заходил бубнёж радиоведущих и отвлекающие мелодии, дом казался приветливым, более светлым и безопасным, но сейчас... Сон медленно выдохнул, стараясь не показывать нарастающего страха, будто опасность, лица которой мужчина точно не мог себе представить, его не касалась. «Всё в моей голове, всё в моей голове, всё... в моей... голове...» Он медленно опустил радио на поверхность пыльной полки, подмяв под него какую-то старую, уже пожелтевшую газету с фотографией этого города на главной странице. «МОДЕРНИЗАЦИЯ ГОРОДСКОГО ПАРКА: ВСЁ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ИХ РОДИТЕЛЕЙ» – гласил заголовок над черно-белой фотографией места начинающегося строительства. Насколько знал Ки Хун, парк до сих пор перекопан, а на месте снесённых качелей и каруселей стоят облезлые старые бульдозеры, иногда шумящие днём, видимо, для вида. Эти мысли помогли на пару мгновений отвлечься от нагнетающей тишины. Она не так страшна, когда в голове начинается беседа с самим собой... Хотя, иногда Сон предпочёл бы тишину. Меньшее из зол. – Блять... – выдохнул мужчина, скорее раздражаясь от противного страха, засевшего глубоко в груди, – Спокойно... Тебе пятьдесят лет, успокойся, ёб твою мать... Расправив острые плечи, он медленно повернулся лицом к тёмному, чуть зелёному из-за рассеянного света из окон, коридору и уставился напряжённым взглядом вглубь, избегая чёрных проёмов приоткрытых комнат. Рваное дыхание. Воздуха не хватает. Сон пытается глушить страх. Холодный ветерок забирается под лёгкую выцветшую чёрную футболку, оглаживая впалый живот. По телу бегут крупные мурашки, от которых хочется поёжиться, руками согнать неприятные ощущения на тонкой коже. Как назло... Ни одного звука от дома. Он молчит. Мысли начинают путаться. Они шуршат, шепчут, шумят... Они летают по пространству сознания, скребутся и бьются о его стенки, царапают... Разные мысли. О дочке, о том, какой сегодня день недели, о том, как в детстве Сон потерялся в лесу и бродил меж тёмными стволами сосен до глубокой ночи. Обо всём и везде. Лишь бы не быть здесь, не в этом коридоре, не на глазах копошащейся, тихо смотрящей из тёмных углов жизни этого дома. Склизкое горло сокращается, когда по нему проходит прохладный воздух. Коридор начал мигать. Он переливается зелёным и синим, погружаясь каждую секунду в темноту и возвращаясь обратно. Это фонарь. Уличный фонарь, старый и дребезжащий, начал мигать, оживляя тени в коридоре стоящего рядом дома Ки Хуна. Жужжание фонаря. Щелчки. С к р и и и п. Скрип из приоткрытой гостиной. Из темноты. Скрипнул пол, словно кто-то наступил на него, перемялся с ноги на ногу. Сон устремил взгляд испуганных, распахнутых глаз в черноту дверного проёма комнаты. Кажется, там промелькнула быстрая тень. Тень, чернее темноты. Ки Хун не шевелился. Он лишь сбито дышал, сжав до побеления костяшек большие ладони в кулак. Вдох. Выдох. Вдох... БАМ – БЛЯТЬ! Уличный фонарь потух. Мужчина резко дёрнулся и отшатнулся назад, упёршись спиной в дверь своей спальни. Он сбито дышал, зажмурив уставшие за день глаза. Высокий вскрик сорвался с дрожащих губ, когда за окном после грохота какой-то упавшей доски послышался оглушительный лай бродячих собак. Они лаяли прямо под окном, низко рычали и грызлись, от чего некоторые собаки жалобно взвизгивали. – Сука... Именно сейчас им надо было... – Сон выдохнул, приложив холодную ладонь ко лбу, – Ни раньше, ни позже... Слух Ки Хуна уловил чуть приглушённые, но громкие стуки со стороны входной двери. Мужчина снова дрогнул, однако после прошедшего страха этот испуг показался чем-то лёгким и светлым, незначительным. Это Чон Бэ. Сон, сглотнув вязкую, тёплую слюну, поправил дрожащей ладонью сбившиеся волосы. Босые ноги, замёрзшие от осеннего сквозняка, вновь зашагали по мягкому ворсу. Через тёмные комнаты Ки Хун проходил как можно быстрее, задерживая дыхание. Возможно, потухший источник света, ранее освещавший коридор, сделал даже лучше. Во мгле не видно кривых плавающих теней. БУХ БУХ БУХ «Да иду я!» – по привычке хотел было крикнуть мужчина, но слова застряли в горле. Ему вдруг вспомнились мрачные слова из шипящего радио. «Они были жестоко убиты в своём же доме»... Ки Хун остановился посреди коридора, уже завернув к входной двери. Стук не прекращался, сопровождая мечущиеся размышления Сона. «Чон Бэ бы уже давно начал через дверь звать...» – от этой мысли по незакрытым от ветра из окна участкам загорелой кожи прошёлся холодок. После новости по радио было страшно представить, что за дверью, хлипкой преградой, ничего не значащей, стоит НЕ Чон Бэ. Сон вспомнил, что не закрыл окно в коридоре, когда стук в дверь участился. Барабанили кулаком. С силой. Ки Хун сделал маленький шаг вперёд, ближе к двери. Сейчас он засомневался, что вообще закрывал её. Но, тем не менее, продолжил ход, ступая так мягко и так тихо, как только мог. Чтобы это ломящееся в дом «нечто» и не подумало, что кто-то уже подошёл так близко. Может, Ки Хун этим выиграет пару секунд за счёт эффекта неожиданности, если дверь всё же снесут с петель, и придётся столкнуться лицом к лицу с неизвестностью. Это последнее, чего хотел бы Сон, но лучше перестраховаться и обдумать каждый шаг заранее, не так ли? Прежде, чем прильнуть к глазку, под аккомпанемент продолжающихся стуков мужчина осмотрелся вокруг. Кулаки то сжимались, то разжимались, желая схватить что-то для уверенности. Что-то для обеспечения безопасности: потверже, потяжелее, побольше. И почему-то старая ложка для обуви показалась именно таковой, хотя из плюсов этого оружия разве что возможность хорошенько замахнуться. Хотя, даже если вложить всю силу в удар, вряд ли эта пластмасса нанесёт какой-либо урон монстру. «По голове… Нет, по шее, точно…» А есть ли вообще шея у того, что ожидает за дверью? Не волновала больше ни темнота позади, ни копошение мыслей в голове – лишь громкая и настырная опасность впереди. Крепко сжимая несчастную ложку сразу обеими руками, Сон прислоняется к крошечному глазку в двери, машинально прикрывая один глаз и сразу ощущая себя намного более уязвимым. Но это чувство растворяется уже в следующую секунду, когда Ки Хун видит кто на самом деле стоит по ту сторону. Тут же, от страха, что охватил его всего… не остаётся ровным счётом ничего. Раздражённо цокая и хмурясь, он отрывается от деревянной поверхности и тянет за ручку, распахивая дверь. – Ты с ума сошёл?! На пороге, как ни в чём ни бывало, стоял Чон Бэ. Одна его рука держала небольшой пакет, а вторая так и застыла в воздухе на секунду, собираясь в очередной раз ударить в дверь. Однако он быстро приходит в себя, выпрямляясь. Как всегда весёлый и задорный, словно всё ему ни по чём. – Здарова. Надо же так пугать! Отходя от предсмертного состояния, которое накрыло Ки Хуна минутой ранее, Сон даже на всякий случай окидывает Чон Бэ оценивающим взглядом, проверяя, точно ли это он. Трудно поверить, что сосед правда мог так долго биться в дверь, не говоря ни слова. Но даже слепой бы понял, что на пороге именно Чон Бэ, а не его злой клон, только по его речи. – А ты куда обуваешься? Сначала Ки Хун и не понял, о чём говорит Пак. Свёл брови в вопросе. Однако до него быстро дошло, что в руках он всё ещё продолжал держать ложку для обуви. Мужчина снова раздражённо цокает, кидает ложку куда-то на пол и одним движением, схватив Чон Бэ за воротник, затаскивает того в дом. Сразу за этим принимается закрывать дверь на все имеющиеся замки. И лишь убедившись, что надёжно заперся, повернулся к озадаченному другу, чтобы высказать претензии. – Ты в могилу меня сведешь! Не мог позвать что ли, крикнуть там чего? Кто так ломится?! Чон Бэ абсолютно всё равно на эти повышенные тона. Он только легонько бьёт Ки Хуна по плечу пару раз, прежде чем окончательно оставить на том руку, как бы в успокоительном жесте. – Ну не сердись, не сердись. Ты извиняй меня. Просто задумался про то, что там по радио сказали! Взгляд Сона тут же смягчился, сменился на более заинтересованный. – Ты тоже слышал? Про ту семью… – А я как раз тебе хотел рассказать. Он знал и все равно продолжал так страшно стучать? Господи, чем он думал? – У тебя соджу-то есть? Я б это… Ну… Такие разговоры без рюмки не идут. И всё же сложно злиться на соседа. Ки Хун вон как себя накрутил по дороге к двери, а какого было Чон Бэ находиться по ту её сторону? Немудрено, что он отвлёкся, задумался. Правда на стороне Пака: подобные новости лучше запить. Поэтому, кивнув на его вопрос, Сон пошёл в сторону кухни, а Чон Бэ последовал за ним. На кухне также холодно, как и во всём доме. Нет, с температурой всё в целом в норме. Холод ощущается больше на ментальном уровне. Ну, и от открытого холодильника немного тянет, когда Ки Хун достаёт бутылку, да. Но это так, вторичное. Из крана изредка покапывает вода, лампа светит, но не освещает. В комнате тускло и тоскливо. Наверное, поэтому именно тут и принято распивать соджу, ведь только так можно сделать это место пригодным для нахождения внутри. Алкоголь раскрасит всё в нужные цвета, подбодрит и развеселит. Чудодейственный напиток. Помимо спиртного на столе оказалось и немного еды: жена Чон Бэ накануне приготовила обжаренный тофу с кимчи, а также порцию жареной курицы. Мужчина не постеснялся принести закуску для соседа. Скрасить вечер. Перед тем, как начать беседу, они пропустили по рюмке. После посидели, помолчали пару минут. Ки Хун постукивал пальцем по колену, рассеяно смотрел куда-то вперёд. Чон Бэ лениво опирался подбородком о руку, локтем буравя столешницу. А потом, как по команде, оба тяжко вздохнули и снова потянулись к своим рюмкам. – Пиздец какой-то. – Ой и не говори… Налили, выпили, закусили. Вкусное кимчи. – Ты слышал про жару? Ки Хун фыркнул с иронией, вертя в руке пустую рюмку. – Да че там слышать, я ее чувствую. Жить невозможно днём. – Да, это точно… Мне жена рассказывала, что ей на работе сказали, что это с солнцем что-то… А по телевизору когда-то говорили, что солнце взорвётся только через несколько миллиардов лет. Неужто время так быстро пролетело? А как же Сон испугался этой новости когда-то, хотя, очевидно, не застанет это событие на своём веку. Что ж, видимо, у вселенной сменились планы на этот счёт. – И что с ним? – Вспышки какие-то, хрен его знает. Информативно. А впрочем, что ожидал Ки Хун? Более точный ответ, с приплетением науки и всяких статистик, он бы всё равно не понял и разбираться бы не стал. – Но меня больше другое парит… Сложно представить, что может парить сильнее солнца в эти дни, но, кажется, Ки Хун всё же понимает, к чему ведёт Чон Бэ. К тому, с чего и начали вечер. – Вот эта вот тема, что семью убили… Жена считает, что это связано всё. – С чем? – С солнцем! – Как? – Ки Хун хрипло усмехнулся, хотя внутри было совсем не до смеха. Скорее защитная реакция. Это доказывало то, что одновременно с этим он наполнил рюмки снова, – Голову напекло, и пошли по квартирам убивать? – Ну я че знаю! Может и напекло, ей как врачу виднее! Чон Бэ развёл руками, защищаясь от подколов. А потом резко притих, изобразив непонятное выражение лица. Облизнул губы, на секунду обернулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто их разговор, а потом наклонился ближе к домовладельцу, нависая над столом. Ки Хун машинально повторил это движение, с интересом пригнувшись в ответ. Голос Чон Бэ стал заметно тише, что непривычно от его громкой персоны. Будто тот боялся, что у стен всё же есть уши. – Но у них там в больнице поговаривают, что скоро карантин введут. Пока Ки Хун не сильно понял, к чему такая скрытность для разговора о каких-то болячках. Неуверенно переспрашивает: – Разве в больницах не всегда карантин или типа того? – Да нет, не в больнице, а вообще. На улицах. Чтоб по домам сидели. На первые несколько секунд после услышанного Ки Хун замер, словно Чон Бэ продолжал что-то говорить или хотя бы собирался. Уже наполненная рюмка к губам не поднималась, но продолжала терпеть на себе резко ставшую крепкой хватку Сона. Чуть подумав, он медленно втянул воздух через зубы и выпрямился на месте, устремив взгляд в столешницу. Это масштабно. Карантин не на район, а на весь городок? Распространяется на каждого жителя, правильно понял Ки Хун? Но к чему такие меры? Из-за простой жары в 40 градусов – быть такого не может! Может, для Кореи это и неестественная температура, но в других странах ведь как-то выживают и без всяких карантинов! Должно быть, этому причина куда серьёзнее. Жена Чон Бэ – женщина умная и, что примечательнее, реалистка. Она не стала бы разводить недостоверные слухи. И тем более не стала бы жертвой каких-либо параноидальных мыслей. «Чтоб по домам сидели». Замечательно. Сидели по домам и ждали верной смерти. Чтобы объявившемуся маньяку точно перепали новые жертвы, ведь теперь каждая квартира будет набита битком. Ки Хун так и сидел молча. Чон Бэ же, видимо, давал соседу время на принятие, перед тем как рассказать новость ещё тяжелее. – Ты телевизор же не смотрел, как я понял?… Там в Европе вообще хер знает что началось. Ки Хун измученно вздохнул. – Ну что ещё? – У них тоже больные какие-то завелись. Говорят, «Гости». Как у нас вот передали: ходят по домам и… Ну, того… Уже несколько случаев. Ну точно проказа какая на всех нашла, ей богу… Как Чон Бэ вообще смог спокойно дойти до соседа, зная об этом кошмаре? Это правда звучит как безумный сон: вспышки на солнце, обжигающая жара, какое-то коллективное всемирное умопомрачение. Да вот только проснуться всё не получается никак уже с неделю, а сон лишь набирает обороты – с каждым разом круче и опаснее. – И убивают, и каннибалы какие-то, и… Ки Хун даже дослушивать не стал. Ему хватило пары слов, чтобы нагло, но заслуженно перебить Пака. – Хватит с этим! Какие каннибалы? Какие Гости? Для таких тем надо было как минимум в стельку уделаться сперва, а уже потом говорить. Те две рюмки ни капельки не помогают Сону уложить всё услышанное в голове. Та, наоборот, уже вот-вот разболится от изобилия пугающих мыслей. Да лучше б это действительно был затяжной кошмар! Ки Хун готов пропитать хоть все простыни холодным потом, сбить одеяло в ком от судороги в ногах, да даже свалиться на пол с кровати от страха. Что угодно, если потом он сможет разомкнуть глаза и оказаться в тишине и безопасности своего домика, где никто ему не угрожает. Хочет проснуться в мире, где нет тошнотворной жары и сумасшедших убийц. А если все это останется, то, может, и вовсе просыпаться не стоит! Но проблема одна – никакой это не сон. Остаётся терпеть неспешный ход времени и на собственной шкуре ощущать то давление от тревоги и игр разума, каждую секунду сжимающее лишь сильнее. Сидеть и ждать неминуемого, но неизвестного. Ки Хун бы хотел просто залечь куда-нибудь на дно, где никто его не достанет. Желательно, навечно, пожалуйста. Но ведь и этого ему сделать не дадут. Надо отвлечься, расслабиться. Вздохнув отчаянно, мужчина чуть крутит головой, словно приходя в себя и вырываясь из пучины мыслей. Одним махом, без согласования с соседом, Сон закидывает в себя ещё одну стопку. – Давай о нормальном поговорим, а? – Я только «за»! В дальнейшем тему так называемых Гостей они не поднимали. Выпили ещё пару рюмок за то, чтобы «не добралась до нас эта холера», а в остальном обсуждали вещи более мирные: немного о работе, немного о доме, о новостях из личной жизни. Но тёмные мысли продолжали висеть над кухней грозовой тучей, не позволяя до конца расслабиться и насладиться вечером. Алкоголь помог как смог, но его эффекта не хватает, чтобы полностью подавить это напряжение. Тарелки после кимчи Ки Хун просто кинул в раковину. Рюмки отправились следом. Помоет всё как-нибудь позже, когда на это будут силы. И всё равно, что сил этих нет уже неделю. Расходиться с Чон Бэ всё никак не хотелось. Перспектива снова остаться один на один с тишиной собственного дома не казалась привлекательной. Но проблема решилась сама собой, когда Пак предложил остаться у соседа с ночёвкой, под предлогом того, что и пьяный он слишком, и поздно уже, и, откровенно говоря, просто страшно. Конечно же, Ки Хун был согласен приютить товарища на ночь. Он и сам бы побоялся в такое время идти куда-то. Так что, пока Чон Бэ воспользовался домашним телефоном Сона, чтобы предупредить жену о своём отсутствии и попросить быть осторожной, хозяин дома уже стелил ему на диване в соседней комнате. Затем он и сам последовал в спальню, медлительный и уставший. Благо, за делом мысли как-то притупились, а уже в кровати туманящий эффект алкоголя наконец догоняет Ки Хуна полностью, хотя бы на время подавляя напряжение и позволяя забыть о тревогах, чтобы провалиться в сладких сон. Этой ночью он не один, и это главное. ** Утро встретило просыпающийся светлый домик тишиной. Абсолютной тишиной. Обычно где-то в районе восьми утра на автобусной остановке, недалеко от дома Сона, собиралась орава шумных детей с большими рюкзаками. Они ждали школьный автобус, который обычно опаздывал по причине отсутствия твёрдого расписания. Водитель уже много раз получал жалобы от родителей школьников, однако всегда с шутливой нотой отвечал: «Я вродь вовремя приезжаю». Ветра не было. Возможно, сам ветер не хотел гулять по плавящемуся асфальту, не хотел сгорать в лучах жестокого солнца. А может, воздух испарялся на жаре, сливаясь с духотой. В жаре пропадал кислород. В жаре застыли реки и озёра. Застыли, наверное, и моря, вечно движущиеся. Весь мир застыл, сгорая, когда должен был застыть под блестящим слоем снега. Природа растерялась не меньше людей. Утром и днём в тёмной земле пробивалась свежая, зелёная трава, которая уже вечером, страдая, скукоживалась от холода. Утром – жизнь, вечером – смерть. В мире людей всё было наоборот. Ритм повседневности сбился, дезориентируя привыкших к нему людей. Днём жить было невозможно. Многие перешли на удалённый формат работы, как это было во времена карантина несколько лет назад, но те, чья работа не предполагает такого удовольствия, просто сидели дома и смотрели телевизор, попивая алкоголь. Только ночью люди, как тараканы в темноте, выходили из домов по своим делам. Даже тонкие лучи света не проникали сквозь плотно зашторенные занавески спальни. Комната с двуспальной кроватью, старой тумбочкой у стены и квадратным пузатым телевизором была погружена в приятный полумрак, в котором нежился уже давно проснувшийся Сон. Что ж, соджу, выпитое поздней ночью, в каком-то смысле было лишним. По крайней мере для давно не молодого организма. Вставать не хотелось совсем. Желудок стягивался, урчал, прося еды, а мочевой пузырь уже не в мягкой форме намекал, что мужчине нужно сходить в уборную, однако Ки Хун продолжал лежать в кровати, уставшими карими глазами смотря в потолок. Он думал о дочери. О бывшей жене. О том, что даже тут оплошал, остался один. Из-за игр, алкоголя и собственной ничтожности. Мысли снова копошились в голове. Дождевые черви, толстые и склизкие, выползли на мокрый асфальт. Сон и забыл, что у него дома есть гость. Забыл о Чон Бэ, хоть он и мелькнул где-то в быстром круговороте мыслей. Хаотичных мыслей. Грустных. Тяжёлых для осознания. «Ты хоть раз в жизни заботился о ком-то?! Знал что-нибудь кроме своих интересов?!» – резкий голос жены, раздающийся из глубин покосившегося дома воспоминаний. «А я так и не отдал Сан Ву ту книгу про динозавров... Сколько лет уж прошло?» – Ки Хун вспомнил, как в детстве попросил у друга книгу почитать.Сколько они уже не общаются?... Мужчина вздохнул, поправляя холодной рукой грязные волосы. М-да, надо бы привести себя в порядок. Побрить щетину, хорошенько помыться и поесть по-человечески... « Ки Хун, сынок, ты чего себя запустил? Ну разве так можно?... Ох, Господи... Давай, вставай, надо себя в руки брать, ты же уже большой...» Сон резко принял сидячее положение на кровати, задыхаясь и пытаясь наглотаться желанного кислорода. Руки, локти которых опирались на мягкий матрас, дрожали от внезапного скачка паники. Глаза бешено бегали по маленькой комнатке. Ки Хун старался зацепиться взглядом хоть за какую-нибудь вещь в реальности, чтобы вернуться в материальный мир. Что угодно, лишь бы шустрые и мутные в окончании своём мысли не заполняли уставшую голову. – Так... Видимо, пора вставать... – прошептал сам для себя Сон, потягиваясь в ногах и расправляя плечи. С кухни доносился какой-то шум. Звук посуды и треск масла на раскалённой сковороде. Чон Бэ что-то готовит. Ки Хун усмехнулся, откидывая дырявое кое-где одеяло и перекидывая худые ноги с кровати на пол. Обычно Сон ел раз в день, и то в лучшем случае, но с Чон Бэ забыть о важности питания мужчина не мог. Это всегда казалось чем-то милым, родным и тёплым. Тело после сна казалось зажатым и тяжёлым. Жутко тошнило. Боль, словно откуда-то сверху капающая на макушку, разливалась неприятно по всей голове. «Душно чё-то...» Ки Хун взглянул в сторону зашторенного окна, держа руку на макушке, будто пытаясь сдержать боль. – С-с... – прошипел он, когда молоток похмелья вновь стукнул его по голове, – Блять, никогда больше пить не буду... Это была лучшая ложь за всю историю человечества. Сон, хмурясь и бурча что-то невнятное себе под нос, подошёл к небольшому окну спальни. Длинные пальцы легли на плотную чёрную ткань... За шорохом занавесок послышался громкий вскрик боли, от которого дёрнулся Чон Бэ, стоявший на кухне и нарезающий старый хлеб. – ЁБАНЫЙ РОТ! – кричал Ки Хун, пытаясь зашторить окно обратно. Ладонью он закрывал глаза, чуть массируя их. Обожжённые глаза. Лучи солнца буквально за секунду ослепили мужчину. Не сильно, конечно, однако после такого точно нужно будет прийти в себя. Сон согнулся, прячась от солнца и двигая занавески рывками. Он уже слышал, как в комнату со всех ног бежит взволнованный Чон Бэ, выкрикивая что-то по пути. Не хотелось, чтобы в этом доме стало на одного временно ослепшего беспомощного человека больше. – Ки Хун! Что случилось там у тебя?! – Пак, толкнув рукой хлипкую дверь со всей силы, вбежал в комнату, распахнутыми глазами осматривая окружение, – Ки Хун?! – Стой, блять! Стой! Глаза! Чон Бэ встал в дверях, оглядывая друга. Он пару раз хлопнул ресницами. – Чевой?... – Глаза закрой! Пак спешно прикрыл глаза, но продолжил идти ближе к Ки Хуну, растерянно пытаясь руками нащупать точку опоры. Сон в этот момент наконец-то разобрался с занавеской, вновь погрузив комнату во тьму. Чон Бэ стоял в метре от приятеля, всё ещё держа глаза закрытыми. – Ну? – в тишину кинул он, переминаясь с ноги на ногу. Ки Хун медленно выпрямился, шипя и прижимая ладонь к болящим глазам. – Хуй гну... – Понял, – Пак поднял веки, после этого пару раз моргнув. Уже через пару минут Чон Бэ, доведя домовладельца до кухни и усадив его за стол, во всю искал маленькую кожаную коричневую аптечку. Её Ки Хун хранил в верхних ящиках кухни, в самом дальнем углу. Будто был так уверен, что с ним ничего не произойдёт... – Ты чё, вообще чтоль дебил? – нравоучительным тоном спросил Пак, стоя на табуретке и шарясь в раскрытой антресоли, – Я ж тебе нашим языком говорил вчера, что на солнце вспышки какие-то. Ки Хун раздражённо вздохнул, запрокинув голову назад. Он вытянул правую ногу, чуть скатившись вниз на стуле. – Я откуда знаю, чё там за вспышки? Я думал просто ещё жарче будет... – пробурчал мужчина, закусывая щеку изнутри и до сих пор закрывая глаза ладонью, – Курить хочу... – Ты и так всю ночь кашлял, – Чон Бэ, достав из ящика аптечку, со вздохом слез с табуретки и подошёл к другу. Последний нахмурил брови. – А ты откуда знаешь? Пак открыл кожаную сумочку с красным крестом и осмотрел содержимое. Негусто. – Тебя на весь дом слышно, – пояснил он, вытаскивая из аптечки капли для глаз, – Напугал меня блин. Я лежу сплю, и тут... Мужчина громко спародировал то, что довелось ему услышать этой ночью, на что Ки Хун лишь усмехнулся. – И такое бывает, – его плечи приподнялись и опустились, – Чё, не курить теперь что ли? Чон Бэ поджал губы и неопределённо кивнул, то ли соглашаясь со словами Сона, то ли отрицая. Он, выдохнув, склонился над приятелем и пальцами оттянул веко его левого глаза. – А что ты там готовил? – спросил Ки Хун, поджав пальцы на ногах в предвкушении неприятных ощущений. – Яичницу, – одна капля упала прямо в глаз, отчего Сон дрогнул, – Щас глаза тебе вылечим, и поедим хорошенько. Вон ты как похудел, скоро скелетом уже будешь ходячим. Они поели и даже вылечили глаза Ки Хуна. Пак готовил превосходно, а ещё превосходнее было холодное пиво, соблазнительно поглядывающее на Сона при открывании холодильника. После алкоголя обоих мужчин разморило. Они уснули, но лишь до ночи. ** Сон проснулся от громкого стука. Он дёрнулся, подорвавшись с кровати, и от этого глаза разлепил и Чон Бэ, уснувший днём рядом. Они смотрели какую-то тупую модную программу по телевизору, а затем уснули в комнате Ки Хуна вместе. – Бля, это кто?... – сонно пробубнил Ки Хун, потягиваясь. Стук повторился. – Это то, о чём я тебе говорил, – Пак недовольно пихнул друга в бок, отталкивая от себя, – Люди начали ходить по домам и просить ночлега. Ну, или не люди. Сон вскинул брови, поднимаясь с постели и поправляя футболку. – Ты мне такое говорил? Чон Бэ тоже встал, потягивая спину и разминая затёкшую шею. Он несколько секунд помолчал, вспоминая, говорил ли он эту информацию Ки Хуну. – Э-э... Ну, сейчас сказал в любом случае, – он пожал плечами, обходя упёршего руки в боки Сона. Стук в очередной раз разлетелся по дому, – Идём, надо глянуть, кто там. Авось кто важный. Мужчина открыл дверь спальни, пройдя вперёд. За ним неуверенно зашагал и Ки Хун, осматривая коридор. – Важный? Кто, например? Снова стук. Настырный гость. – Кто еду или ещё чё интересное принесёт, тот и будет важным. Задобрят – может и впустим, – мужчины завернули к входной двери, – Хотя... Чёрт их знает, всё равно непонятно с этими гостями. Сон недовольно выдохнул, когда Чон Бэ любезно пропустил его к двери. За ней мог стоять тот маньяк. Тот, что жестоко расправился с целой семьёй. Ки Хун до боли закусил нижнюю губу, упёршись взглядом в деревянную преграду. – У тебя ружьё есть? – внезапно спросил Пак, стоя чуть поодаль. Прошло несколько секунд, прежде чем Ки Хун ответил на этот вопрос. – Да, есть. Надо будет – воспользуюсь. Он знал, что по большей части врёт. Конечно, на маньяка Сон сможет поднять дуло, но на человека... Обычного человека... Стук стал громче. Ки Хун глубоко вздохнул. Нужно было собраться. Он подошёл ближе к двери, прислонившись к глазку. – Кто? – низким, грубым голосом бросил Сон, приглядываясь к силуэту за дверью. Это был обычный мужчина. Не чудовище, не маньяк, не псих. Самый простой мужчина с добрыми карими глазами. Каштановые волосы, чуть взъерошенные, спадали на лоб. Плечи были укрыты тёмно-зелёной курткой, грудь – серой футболкой. Он выглядел уставшим и испуганным, что сразу отбросило страх Сона в глубины сознания. – Слышали про семью, которую убили? – голос этого мужчины был приятным, – Я их сосед. Я боюсь находится в своём старом доме, боюсь, что в следующий раз придут за мной... Ки Хун поджал губы. В груди медленно зашевелилась жалость. Сострадание, понимание. «Я бы тоже дал дёру, если бы моих соседей так ёбнули...» Он промолчал, обдумывая свои действия. Глаза незнакомца красиво блеснули в свете уличного фонаря. – Сейчас там постоянно снуют люди... Или... Или не люди, я уже не знаю... – мужчина сглотнул ком в горле, устремив умоляющий взгляд, кажется, прямо на Ки Хуна, – Я сам бывший полицейский, мне не в тягость видеть подобное, но это... Это уже слишком... Сон смотрел в карие глаза. Жалость давно раздулась и была тяжелее на чаше весов, однако на другой чаше всё ещё лежал страх. Подозрение. То самое «... а вдруг». Стоит ли впускать этого человека?...