Не вернусь.

« В причудливой росе дневного зноя Разбились на молекулы в тиши Кривые роговицы под прослойкой Осенней матовой любви. И распластались по ресницам светом Воспоминания, ведущие к тоске. И думы опечалены обетом Молчанья — ныне преданы грозе. У снежного покрова безымянной Хранящей величавые стези Был о́бвитый лозой орнамент — Посланник Божьей красоты. Распятие склонилось над тем гробом, Как если бы склонилась над ним мать. И ангелоподобное святое Разбило над могилой той печать. » Бомгю обводил строку за строкой. Его пальцы болели синей кожей. Его спину вспарывали иглы-занозы. Разворошенное земное чрево было вскрыто. Изнутри шел пар. Бомгю был весь в слизи. Его нагое тело торчало-корчилось, как седая поганка. Сутулые плечи, синяя от удушья шея, обмороженные конечности. Весь он выглядел так, как выглядит обычно смерть. В голове копошились трупные черви. Сердце тянуло куда-то к центру земли. Глаза и рот не слушались. Бомгю мог лишь скулить и мычать. Вспомнить — не давалось. Он не знал кто он — знал лишь, что его имя Бомгю, если правильно прочитал. Надгробие было тонким. Обопрись — падёт и развалится. Раскрошится. Рот пах гнилью. Глаза и нос засохли. Всё внутри было бесчувственным и пустым. Бомгю был мёртв и осознавал это. — Может ляжешь на место? Голос был своим-чужим. То была душа — она тёплая и сладкая, как материнское молоко, как первый вдох после рождения. Ноги Бомгю свисали в гроб исполосанный следами ногтей. Он не хотел обратно. — Нужно. Я уже мёртв. И мне нужно идти. Тело ощущало дрожащую пульсацию. Хотелось ухватиться за жизнь, за прошлое, за память, за любовь. — Уже ничего не вернуть, я сделал свой выбор, — золотистая пыль обняла плечи, коснулась губами виска. И толкнула в спину. Земля стала осыпаться следом толчками. Бомгю стонал. Бомгю скулил. Бомгю скрёбся сквозь землю. Его кости торчали и тёрлись о жёсткие края гроба. Всё новые и новые деревянные жала впивались под кожу. — Смирись! Крик сверху был отчаянным. И Бомгю вдруг ослаб. Прирос к земле. Сник. Его волосы выпали. Его кожа исчезла и осталась дырявыми клоками в разных частях гроба. Его кости потемнели, истончились, стали осыпаться порошком. Бомгю не ощущал своего веса, но слышал пение птиц над своим именем, ощущал поющий в колосьях над полем ветер, пил вечерний сизый смог.

Но Бомгю больше не думал.

Выбирая смерть, мы выбираем вечную тишину в черепной коробке.