Искусство травм и увечий

Это всегда больше инстинктивно, нежели осознанно. И не имеет значения, есть у людей инстинкты или нет. То, что остаётся неизменным — неосознанная, бесконтрольная тяга к продолжению существования объединяет всё живое. И то логично эволюционно, и антропогенно, и психологично, и ещё сотню причин и объяснений, почему каждая клетка каждого организма продолжает функционировать до последнего выброса энергии, до последней расщеплённой и переваренной молекулы, Чишия может произнести без запинок и расписать на экзаменационном бланке. Но едва ли бюрократично-прогрессивные аспекты человечества доберутся до него сейчас и здесь. Что важнее — сейчас или здесь — вопрос спорный, но не требующий ответа. Из разряда «на подумать», «пофилософствовать». Из сборника тех, на которые нет правильного ответа, а потому вызывающих бесконечные споры. Чишия не из тех, кто спорит. Потому что на вопросы с ответом он всегда знает ответы правильные, а над вопросами без ответа тратить время бессмысленно. Он не терзает себя догадками, не просит помощи со стороны и не мечется между огнями. Он всегда понимал и понимает, чего хочет. Здесь и сейчас он хочет умереть. Понимание простое и удобоваримое, но «здесь и сейчас» понятие немного растяжимое. Он не берёт на себя роль данжен мастера, не придумывает правила и не контролирует выпадающие на костях значения. Он также не знает заранее, пустой ли окажется камера барабана и как туго затянется петля. Он ни за что здесь не отвечает, а потому не беспокоится. Смерть всегда вопрос времени и обстоятельства, от неё можно бегать и прятаться, можно играть с ней в рулетку и пытаться обхитрить, раз за разом выигрывая себе больше времени. Больше времени на другие игры. Но Чишия не собирается ни убегать, ни прятаться. Он играет по её правилам, покорно принимая каждое испытание, но он никогда не пытается ни победить, ни проиграть. Однако побеждает. Пока побеждает. Всё же инстинктивное не обошло его стороной полностью, тяга к жизни кольнула его исподтишка и отравила его кровь тем же, чем и остальных. Но у Чишии врождённая устойчивость. Но у Чишии вакцина. И он всегда знает, чего хочет, а чего не хочет. Не хочет брать в руки лезвие и перерезать путы жизни, отдаваясь в лапы смерти своевольно. Не хочет заряжать пистолет и отправлять разум в небо с грохотом. Он хочет, чтобы смерть победила его в честном или бесчестном бою и забрала его на покой, когда станет достаточно сильна. Чтобы вылезла из тени нежданно, подкралась со спины коварно, ударила под дых, когда он не будет ожидать. Тогда он примет её с распростёртыми объятиями. А пока он бродит по миру, ни с кем и не для кого, незачем и никуда. Не ради и не вопреки. Просто потому, что жив. Потому что из всех сотен или тысяч людей, оказавшихся здесь, он в числе тех, кому по сегодняшний день удавалось побеждать. Выторговывать свои судьбы взамен на карты и возможность побродить подольше. Он знает, что делает. Он умеет подстраиваться. Он умеет вести себя так, чтобы его замечали, чтобы его ценили, чтобы с ним считались. Сложное для других часто оказывается естественным для него. Он не прикладывает чрезмерных усилий, но либо судьба, если таковая существует, ему благоволит, либо он просто слишком хорош на фоне остальных, а игры не дотягивают до его уровня. Что ж, пусть так. Он продолжит идти по собственному пути в своём размеренном темпе. А там что будет, то будет. «Если побежишь — просто умрёшь уставшим». Многим здесь есть, что терять. Многие уже потеряли — родственников, старых друзей и новообретённых приятелей. Многие боятся потерять тех, кого оставили в другом мире. Многие боятся не вернуться. Многие боятся потеряться и проиграть. Многие боятся окончательно сойти с ума от страха и горя. Многие боятся. Чишия не боится. Когда придёт время, он посмотрит в глаза смерти с улыбкой. И пусть она подарит ему светлый мир с радугой, феями и единорогами или абсолютную пустоту — не имеет значения. Пусть она заберёт его отсюда, а куда — плевать. Вряд ли на той стороне заготовлено что-то хуже. Для того, кто не верит в Бога, нет смысла бояться Дьявола. Может, место, где он оказался, и является контрольным пунктом для расплаты за былые грехи, и их Судный День настал. Чишия знает, что душа его не чиста, и ему было бы за что покаяться, если бы он испытывал сожаление. Покуда это не является условием очередной игры из масти червы, как-то не приходится напрягаться. Он достаточно напрягался в реальном мире, а здесь решает устроить себе курорт за чужой счёт, к тому же посчастливилось наткнуться на компанию болванчиков, возомнивших себя дешёвыми богами и устроившими своё карликовое государство. Но Чишия не жалуется, он устроился достаточно комфортно. С едой, крышей над головой и какой-никакой защитой. Здесь даже есть подобие дисциплины и порядков. Игра внутри игры. Правила на основе других правил. Чишия может пожить так. Ему нет дела до окружающих людей, но за ними интересно наблюдать. Между играми предостаточно времени побездельничать, и многочисленные обитатели Пляжа тратят его на исполнение своих чревоугодных, жадных и похотливых желаний. Каждый понимает, что следующей ночью может расстаться с самым дорогим — драгоценной и единственной жизнью, — и главный принцип «танцевать до смерти» исполняется со всей самоотдачей. Чишия из тех, кто не танцует. Из тех, кто не пляшет полуголым у бассейна. Он из тех, кого считают смотрящим на остальных свысока. Чишия не спорит. Он продолжает смотреть. Если бы не развитый навык наблюдательности, он бы не продержался так долго. Но правильно ли делить миры на «реальный» и «этот»? Никто не может сказать наверняка. Сон ли это, групповые видения, чей-то затянувшийся и крайне хорошо спланированный спектакль или самый настоящий Ад захватил их грешные души. Чишия не верит ни в один из вариантов. Слишком реалистично для сна, слишком нереально для шоу. По его мнению, они попали в червоточину и бродят вне времени и пространства, постепенно утрачивая человечность и становясь бесчувственными монстрами. Сходить с ума здесь дело обыденное. Но каждый сходит с ума по-своему, и именно так можно поделить людей на группы. Кто во что сублимирует свой ужас — варианты различные. Однако помимо трепетно ожидающих конца затянувшегося кошмара и мечтающих однажды вновь проснуться в своей мягкой постели в шумном и полном людей мире, находятся и те, кто отнюдь не брезгует местными кондициями. Для кого реальность, возведённая из пепла на кровопролитии и безнравственности, куда привлекательнее построенной на жёстких законах и несгибаемой бюрократии. Кто попал сюда и расправил крылья, выпорхнул из тёмной пещеры на тонких перепонках, хладнокровным змеем проник в узкую нору и нашёл свою нишу средь острых камней, лисой прорыл проход в курятник и запугал хрупких беззащитных птичек острыми зубками. Говорят, в полном хаосе пробуждаются истинные качества человека. Латентная ранее гниль прорывается наружу. Конечно, Чишия не может не смотреть на Сугуру Нираги. Он и без смысловой подоплёки выделяется (или выделывается) на фоне пляжного контингента, ведь таким «крутым парням» дресс-код не писан, правила порядка чужды и личное пространство как пустой звон. Вот кто точно не испытывает ежевечернее желание взять дуло пушки, которой вечно тычет во всех подряд, засунуть в рот и выпустить мозги наружу, избавив человечество от очередной отравленной занозы. Чишия хотел бы посмотреть, но сомневается, что дождётся. Нираги бы галоперидол повкалывать, но на Пляже колются с другими целями. Нираги парит над пляжем остроглазым соколом, выискивает слабых и одиноких, набрасывается и дерёт на куски, оставляя разбитыми и униженными, без шанса найти поддержку и заботу, и всё в угоду своим грязным прихотям. Безжалостный и голодный, беспринципный и дикий, бездушный и эгоистичный — одним словом, мразота ещё та, но он вовсе не идиот. Наблюдая за ним достаточно долго и вполне внимательно, Чишия не мог не отметить и это его качество. Нираги носится по Пограничью с полуавтоматом наперевес, как безумный, получает кайф от смертельных игр, как безумный, относится к людям, как безумный, суёт свой язык и другие части тела куда не просят, смеётся и лыбится, как безумный, но он не сумасшедший, в отличие от многих. Он быстро смекнул, куда попал и каковы правила, и влился в правильно подобранный коллектив, обрисовав себя большим и сильным волком, тем, кто внушает страх и может за себя постоять, тем, кому дорогу лучше не переходить и слово поперёк не говорить. Наказания его всегда показательны и сокрушительны. А иногда достаточно просто попасться ему на глаза во время его особого расположения духа и ощутить на своей шкуре, каково это стать новым объектом его извращённого, далёкого от любовного внимания. Чишия не испытывал на себе, но видел и слышал многое. Нираги не метит на пост главного — по крайней мере пока, — но выжимает пользу из нынешнего, быстро достигнутого положения досуха. Шляпника он слушается через раз или два, не без закатывания глаз и раздражённых ремарок, но Агуни пока удаётся держать его в узде, чтобы бóльшая часть Пляжа могла спать спокойно. Чишия спит вполне спокойно. Другая часть его мало волнует. Нираги никогда не заговорил бы с ним об этом, а Чишия никогда не стал бы спрашивать, но по тому, с какой жадностью Нираги забирает себе всё, до чего может дотянуться и что может забрать прямо из чужих рук, он предполагает, что в реальном мире он был никем. Был никем, а здесь захотел стать всем. Избавившись от былых ограничений, получив в этом мире вместе с визой карт-бланш, он ощутил полную безнаказанность за свои проступки и решил воспользоваться ей с хирургической дотошностью. Чишия не обладает дипломом о профессии психолога, чужие мозги не были его специализацией даже в том мире, но сводя все данные и подмечая детали, он допускает высокую вероятность такого расклада событий. Банально, но правдоподобно. Он нисколько не удивится, если узнает, что это правда. Если раньше Нираги мечтал обрести способность сливаться с фоном и оставаться незамеченным, сейчас он искусно использует самые гадкие способы заполнить собой пространство. Не мудрено, что он попадается в поле зрения Чишии чаще остальных. Нираги хорошо приспосабливается, Чишия хорошо наблюдает. Нираги собирает вокруг себя квартет подвывающих, Чишия предпочитает работать в соло. Когда Нираги действует, его слышно за километр, когда Чишия делает свой ход, никто не замечает даже его следы. Нет, они не похожи, но оттого интереснее. Пусть Нираги кажется до скуки предсказуемым, Чишия мысленно признаёт, что в таком жизненном распорядке есть своя логика, которая пока не подводила, а, значит, действенна. Если обстоятельства изменятся, Нираги изменится тоже. Хороший метод — тот, который работает, а в Пограничье как на войне. Кто выжил, тот и прав. А победителей не судят. Чишия может поставить под моральные и этические сомнения грубые и подлые способы добиться желаемого. Он не спешит. Даже со всеми различиями, он может его понять. И Нираги тоже не боится. Но пока Чишия не боится потому, что готов умереть, Нираги не боится потому, что знает — он не умрёт. Восхитительное прожигание времени, словно текущий день последний, можно было счесть импульсивным прыжком в бездну, без размышлений о последствиях и без видения дна, но Нираги, по всей видимости, действительно уверен, что со всем справится. Чишия подначивал его за чрезмерную самонадеянность, но факт остаётся фактом — Нираги носится на игры чуть ли не каждые два дня, Чишия смотрит в автомобильный след и думает, что больше его не увидит, но Нираги возвращается. Снова и снова. Каждый раз. С бессменной улыбкой до ушей и горящим взглядом. Чишия ловит отражение языков пламени на своём лице, когда их взгляды соприкасаются, и ему нравится это зрелище. Однажды Нираги вернулся с игры восьмёрка пик, и всё его лицо было залито кровью. Чишия в это время прохлаждался у непривычно пустого бассейна в компании Куины, и первой его мыслью было предсказуемое — Нираги кого-то завалил. Но он ненавязчиво последовал за ним в медпункт, и там выяснилось, что кровь принадлежала самому Нираги. Изначально сложилось впечатление, что лицо его расквашено целиком без шанса на нормальное восстановление, и в будущем оно будет представлять один сплошной жуткий шрам. Но кровь смылась, раны обработались, и единственное, о чём спросил Нираги, вернув себе способность видеть, не пострадал ли ни один из его пирсингов. Это действительно единственное, что его заботило. А повреждения оказались поверхностными и вскоре затянулись. Как на собаке. Псине отвратного поведения и благородной крови. Чишия почти расстроился. Нираги ни разу не получил серьёзных травм, а потому ничего не сковывало его бешенство. Чишия может оставаться безразличным, невосприимчивым, отстранённым, индифферентным, он знает, что способен справиться с этим на все сто, но, чем дольше смотрит, тем меньше испытывает желание перестать. Его личное шоу, его стратегически правильная точка обзора, его хлеб и зрелище — и время спустя он сознаёт, что не против, если это будет последним, что он увидит в своей жизни. Если последним в своей жизни он увидит Нираги. Желательно, тоже умирающим. Потому что во всём мире блеклом и неинтересном — реальном или нереальном — он остаётся единственным второстепенным персонажем, не утратившим свой фантасмагоричный шарм. Если отбросить нравственные и совершенно не нужные здесь кодексы и взглянуть на мир как на игру, коей он в данный момент и является, Нираги видится фишкой весьма привлекательной. Просто потому, что со всеми их различиями Чишия не может не испытывать абсурдного влечения к кому-то столь вопиюще живописному, чей энтузиазм почти заразительно воодушевляющий. Пока все скрытно или откровенно ненавидят Нираги — и обладают на то всеми основаниями, — Чишия лишь улыбается снисходительно. На самом деле, ему слишком лень кого-то ненавидеть. Ненависть чувство чрезмерно реальное и сильное, а никому пока не удавалось вызвать у него подобную эмоциональность. Но он смотрел. Смотрит. И будет смотреть. Даже когда позиция зрителя начинает сменяться активным участником чаще привычного. Даже когда их взгляды начинают сталкиваться больше раз на дню и задерживаться надольше. Даже когда Чишия начинает слышать его голос обращённым не в сторону зала, а в свою. Даже когда Чишия понимает, что Нираги он, похоже, неизмеримо бесит. И Чишия... забавляется. Нет, синдромом главного героя он ни страдает, ни наслаждается, мир вокруг него одного не крутиться, а вот Нираги крутится ещё как. И Чишия признаёт удовольствием наблюдать, как его отполированный до блеска по-злому весёлый и по-весёлому злой образ исходит тёмными трещинами раздражения, стоит ступить в поле его зрения и проникнуть в зону его досягаемости. Чишия смотрит по-своему, говорит по-своему, устраивается по-своему, и всё в его манерах и высказываниях Нираги находит до скрипа зубов из себя выводящим. Он морщится, выплёвывает остроты, сверкает зенками угрожающе, и это лишь подстрекает Чишию продолжать с большими невозмутимостью и поддразниваниями, словно в его жизни не осталось ни единого развлечения, кроме как играть на нервах самого неуравновешенного военного на Пляже. Наверное, единственная игра, в которой ему не жаль сил выложиться на полную. Исполнители косятся на них со смесью непонимания и неодобрения, но никому нет дела достаточно, чтобы вмешаться, пока ничего из ряда вон не случилось. И пусть очередной раз на собрании некоторые замирают нутром в инстинктивном ожидании, что вот теперь грань будет пройдена, барьер разрушен, и огнестрельный грохот наконец разрешит удерживающий всех присутствующих в напряжении конфликт, густой и осязаемый. Зримая и назидательная поддержка Шляпника благоухает у Чишии над головой, но все они понимают, что, если Нираги всерьёз решит его прикончить, никто не сможет его остановить. Но Нираги этого не сделает. Чишия смотрит в его лицо и знает. Нет, он не выстрелит. Не выстрелил в прошлый раз, не стреляет в этот и не выстрелит в следующий. Первое время Чишия рассматривал такой вариант — противился ему в большей или меньшей степени, — и некоторые прецеденты готовился остаться с дымящимся обрубком на месте головы, но более он не видит в Нираги реальную угрозу. Нет, Нираги действительно может прибить того, кто ему очень не нравится, без лишних размышлений и особых моральных терзаний, Чишия видел парочку случаев, но Нираги тянет с ним слишком долго. Дольше, чем с остальными. В его случае Нираги бросается угрозами постоянно, угрожающе тычет дулом в грудь время от времени, бьёт прикладом по лицу иной раз, но дальше не заходит. А Чишия не сопротивляется — напротив, подставляется под его вспышки гнева, разжигая их сильнее. Словно вызов. Словно надежда, что дальше он всё же зайдёт однажды. — Иногда мне кажется, что ты хочешь, чтобы он тебя прибил, — впервые подмечает вслух Куина одной ночью. Они сидят на крыльце и взглядами провожают группу военных, отправившихся на игру. Чишия вчера отстрелялся на пятёрке пик и отдыхает в заслуженные выходные. Он наблюдает исчезающий за дверцей машины чёрно-белый узор, который невозможно спутать ни с чем, и на этот раз пребывает в уверенности, что ещё увидит его. Как и всегда. — Может, и хочу, — спокойно отвечает он. Она смотрит на него чуть сбоку, не открыто настороженно, скорее просто задумчиво. Зубы постукивают по деревянному стику чаще обычного с глухим тук-тук, а после она заговаривает снова: — Мне кажется, однажды он не выдержит. Чишия лишь поднимает уголки губ безмятежно. В сущности, он не делает ничего сверхъестественного. Даже криминального — ну почти, если учитывать данные, которыми Нираги обладает. Но тому много повода не надо. Одну ночь, когда Чишия видел прекрасные сны об операционных столах и белых халатах в своём номере, Нираги во время сотой по счёту групповой пьянки повздорил с каким-то новеньким парнем, не сошёлся с ним во мнении о какой-то фигне из разряда «какая рок-группа лучше», решил, что такой человек не имеет права существовать и топтать одну с ним землю, и расхерачил ему черепушку голыми руками, забрызгав мозговой жидкостью диван в комнате Шляпника. После этого Шляпник перестал пускать его в свои покои и ненавязчиво попросил Агуни держать Нираги подальше от склада со спиртным. Каменное лицо Третьего номера не дрогнуло ни на миллиметр. Ему ли удивляться. А Чишия всю следующую неделю целеустремлённее обычного выискивал повод оказаться к Четвёртому поближе, подлезть ему под руку и поглядеть подольше, и всё ради того, чтобы вдоволь налюбоваться его разбитыми до мяса костяшками. Бордовыми были обе тыльные стороны ладони, а на сгибах фаланг ему раз за разом мерещились проступающие между суставов белоснежные кости. Пусть эта деталь и была художественным дополнением его извращённого медицинскими годами воображения, вид всё равно был до сладости в груди великолепным. Ранее он не наблюдал в себе садистских наклонностей, но если вина происшествия не он — разве должен чувствовать вину? Будь причиной он — восхищался бы сильнее. * Нираги не обращает на него внимания первое время. Многие дни, несколько недель. Время здесь воспринимается иначе — дни кажутся короче, ночи длиннее. Организму нужно время приспособиться, словно он облетел полпланеты и оказался в не виданном ранее часовом поясе. Осознание, что каждый новый день с лёгкостью может стать последним, добавляет перчинку и без того необычной обстановке. Лишь время спустя он начинает замечать, что Чишия постоянно мелькал где-то на фоне. С момента своего появления на Пляже, когда он сразу привлёк внимание Шляпника своими навыками, но Нираги лишь покосился на него пару секунд и решил, что этот крашеный коротышка не заслуживает быть причиной траты мысленной энергии. Он помнил его имя, некоторые особо приметные черты его внешности, но никогда не смотрел на него дольше, чем на любого неприметного местного обитателя, коих содержались всегда десятки. Они приходят и уходят, сменяют друг друга, и мало кому из них удаётся быть интересным. Но в один момент Чишия начинает заметно так раздражать. Излишне самомнительное лицо, чрезмерно острый язык и явственное высокомерие во взгляде, который Нираги замечает на себе иной раз и который заставляет нервы напрячься, а челюсти сжаться. Словно всё в Чишие, каждая деталь его расслабленного образа и каждое вальяжное движение является воплощением безграничной дерзости. Нираги успевает пожалеть, что решает заговорить с ним на одном из собраний. Шокированный тем, что этот сучонок набрался храбрости и наглости поспорить с ним с совершенно невозмутимым и уверенным в себе лицом, он быстро становится злым. Да что этот уёбок себе позволяет? Он действительно решил, что имеет долбаное право одаривать Нираги этим отношением? Имеет право пялиться на него этими беспечными хитрыми глазками? Что ж, Нираги доходчиво объяснит ему, что случается с теми, кто отпускает себе такую вольность. И воспитательный процесс начинается немедленно. Едва объявление о завершении вечера разносится в воздухе, Нираги вскакивает с места, отшвыривая стул о стену с грохотом, заставляющим всех вокруг содрогнуться, поднимает полуавтомат, пересекает комнату, хватает сидящего Чишию за капюшон, словно котёнка за шкирку, и выволакивает в коридор под всеобщими молчаливыми взглядами. Лицо Шляпника темнеет, но он не предпринимает никаких действий. Чишия даже не сопротивляется, позволяя ему тащить себя между дверей и окон, едва успевая переставлять ноги, но даже сейчас не вынимая руки из карманов. Заворачивая за первый угол, Нираги разворачивается и пихает его спиной в стену. Чишия издаёт тихий «уф» и поднимает глаза, когда тень возвышающегося над ним тела загораживает свет. Эти глаза. Боже, Нираги начинают бесить эти глаза. — Ты кое-что попутал. И я покажу тебе что. Чишия не уворачивается и не подставляется. Он бессловно морщится и едва слышно хрипит, когда затылок больно ударяется о стену снова, сильнее, а носовые хрящики встречают чужой кулак с хрустом. Нираги хватает его рукой за воротник, подтаскивает ближе к своему лицу. Чишия не прячет своих глаз. Он продолжает смотреть прямо в его. — Я думал ты умнее. Что ты достаточно сообразительный, чтобы не лезть куда не надо, — бормочет Нираги, пока Чишия молча внимает. — Не зазнавайся, сучка, и не наживёшь себе проблем. Дружеский совет. Он отпускает его. Делает шаг назад, оглядывает с неспадающим раздражением, но и не без любопытства. Что этот самодовольный гений будет делать после того, как получил по вечно ухмыляющемуся лицу? Чишия спокойно вынимает правую руку из кармана. Проводит под носом, стирая верхнюю часть крови и размазывая нижнюю. Лениво опускает взгляд на окрасившийся указательный палец, вновь поднимает на Нираги. Брови Нираги сдвигаются. — Если ты действительно веришь, что тот, кто ударил, является правым, мне тебя жаль. Но хорошо, не буду разрушать твоё мировоззрение, — размеренным, ни на ноту не изменившимся голосом проговаривает Чишия. Нираги смотрит на него мгновение. Второе. Третье. Отсчитывает секунды. После снимает полуавтомат с плеча и направляет дуло на него. — У тебя есть ровно три секунды, чтобы извиниться. И начать умолять не расхерачить это личико в дерьмо. Чишия ждёт секунду. Вторую. Третью. После уголки его рта легонько приподнимаются. А взгляд холодный, сосредоточенный. Самоуверенный настолько, словно ему этот мир абсолютно понятен, и он не видит ни единого повода для беспокойства. А струйка крови стекает по улыбающимся губам. Из груди Нираги вырывается животный рык. Он и не знал, что может издавать такие звуки. Он снова делает шаг к нему, нависая над ним устрашающей тучей, лицо перекошено яростью. — Ублюдок, думаешь, можешь играть со мной? Я... — Нираги. Голос за спиной заставляет Нираги замереть. Нахмурившись, он поворачивает голову. — Оставь его, — безэмоционально командует Агуни, его тяжёлый взор падает на Чишию. Чишия спокойно моргает. Губы Нираги кривятся. Он сдавливает ствол карабина сильнее, острые выступы впиваются в кожу. Передав своему боссу всем видом, насколько он взбешён, он всё же опускает. Мрачное жерло дула перестаёт указывать Чишие в лоб. Нираги отступает на метр, встряхивает головой и наделяет Шунтаро последним горящим взглядом. Последним на сегодня. — Сегодня тебе повезло. Но продолжай трепать языком, если хочешь, чтобы я отрезал его тебе в следующий раз. Кратко взглянув на Агуни, он разворачивается, забрасывает кольт себе на плечо и длинными шагами уходит. Постояв пару молчаливых мгновений, Агуни уходит в том же направлении. Чишия провожает их взглядом. Высовывает язык, проводит по губам. Солёненько. Насвистывая себе под нос, он идёт в свой номер. А Нираги не успокаивается. Злопамятный до мозга костей, мстительный, как неупокоенный дух, гиперактивный, как ребёнок с СДВГ, он не упускает ни единую возможность надавить, зажать в углу, подцепить за корку и разодрать до вопля рецепторов; он ждёт, когда Чишия сломается, когда Чишия проявит слабость, когда Чишия прекратит, чёрт его побрал, так улыбаться. Нираги умеет крушить дохрена зазнавшихся сопляков, но Чишия не поддаётся, с какой стороны ни подберись и в какую точку ни ударь. Ему будто абсолютно всё равно, что с ним ни делай. И забавно. Нираги не решил, какой из факторов бесит его сильнее, но, в общем и целом, Чишия бесит его целиком. Особенно раздражают его саркастичные извинения и якобы повиновение. Он даже не пытается придать словам напускную искренность, он насмехается Нираги в лицо и ни единый мускул его собственного, выводящего из себя всеми линиями, не дрогнет очередной раз. Однажды он обнаглел настолько, что после очередного «абсолютно совершенно точно чистосердечного извинения за стопроцентно недопустимое поведение, которое, клянусь, никогда не повторится» размашисто поклонился, разведя руки в стороны, и Нираги потребовалась вся сила воли, чтобы не придушить его на месте. В голове вместе с жаром в сосудах пульсировало «он нам нужен, он нам нужен, он нам нужен», но почти заглушалось звериным «я убью его, я убью его, я, блять, убью его». Пока он соображал, с какой силой и с какого угла приложить о его голову прикладом, чтобы и больно было до слёз, и не смертельно, Чишия успел улизнуть и скрыться в толпе в холле. Не сосчитать, сколько раз Нираги обнаруживал себя ночью перед дверью его комнаты, буравящим ручку взглядом и прикидывающим, достиг ли он точки кипения или может ещё потерпеть. Он не хотел терпеть, он больше не терпит, ничто и никого, закончилась эра его терпения, и от необходимости сдерживаться его внутреннего «я» разрывало на куски. Не для того он прикладывал столько усилий к своему кардинальному изменению, чтобы после терпеть насмешки какого-то мелкого зазнавшегося ублюдка, чересчур много о себе возомнившего. Бесстрашие Чишии могло бы восхищать, не будь оно направлено против него. Нираги устал быть мишенью. Он стал тем, кто жмёт на спусковой крючок. Чишия не боится его, не уважает его авторитет, не считает его себе равным, считает его ниже себя, и, по всей видимости, тоже испытывает к нему отвращение. Почти забавно, насколько взаимными оказываются их ядовитые чувства. Они ведут свою игру, свою войну, и Нираги в жизни не позволит себе проиграть. Нет, даже если он умрёт, он не остановится, он вылезет из чёртовой могилы, найдёт его и добьёт. Без колебаний. Без сожалений. Более ничего не будет его сдерживать. Но даже со всеми исходными данными, он не ожидал, что Чишия попытается убить его. Сам. Он знает, что Чишия не из тех, кто любит пачкать руки в чужой крови. Ему безразлично, сколько людей вокруг умрут, и он пожертвует ими без колебаний ради победы, но в этот момент Нираги не ожидает от него подобного хода. Нет, он рассчитывал, он был уверен, что Чишия забьётся в угол, где его никто не найдёт и откуда его никто не выкурит, и дождётся, пока суматоха не уляжется, чтобы по-обыденному спокойненько выйти в целости и сохранности и полюбоваться ценой добытой чужими руками победы. Что ж, Нираги его недооценил. И поплатился за это. Не смертельно, но больно до слёз. Но слёзы испарялись, едва успевая вытекать из горящих глаз. Всё же он оказался недостаточно быстрым. А Чишия, возможно, не так уж сильно от него отличается. Если Нираги для него кривое зеркало, значит, он находит в нём и знакомые черты, изуродованные, поломанные, но до изжоги родные, признаваться в существовании которых не хочет даже себе. Вот почему он так его ненавидит. Презирает его за то же, что отвращает в себе. От очевидности и абсурдности хочется смеяться, но от слабых попыток желудок выворачивает, лёгкие ломит, и вместе с кашлем выхаркиваются внутренности. Неприятно. И хочется увидеться снова. Заглянуть в его лицо снова, снова увидеть всё то, что бесит до тошноты, узнать, доволен ли он собой, жалеет ли он о чём-нибудь. Изменится ли его выражение тогда, впервые на памяти Нираги? Карты больше не имеют значения, общество не имеет значение, правила не имеют значения. Впервые Нираги смотрит сквозь пелену застилавшего глаза морока и за дымом видит оголённую, бесстыдно открытую истину. Он понимает, почему они здесь. Почему они. Зачем они. Он и Чишия. И все остальные. И на игровом поле, где каждый шаг и каждый вдох сопровождается чудовищной болью и запахом приближающейся смерти разлагающихся белков, он находит умиротворение. * Игра не собирается заканчиваться — с пришествием нового этапа Чишия всё быстрее лишается энтузиазма. Он продолжает идти. Он следует по протоптанной дороге и сам поражается тому, как ему удаётся оставаться живым. Но жизнь не имеет вкуса и запаха, она не вызывает эмоций и утомляет до апатии. Он хочет сесть на землю и смотреть, как она проносится перед глазами. Увидит ли он хоть что-то, способное вызвать терминальный всплеск чувств? Способен ли он чувствовать после всего совершённого? Был ли он способен когда-то? Возможно, в нём с рождения что-то сломано, а он и не подозревал. Все годы жизни смотрел на мир через невидимую для других призму флегматичного бездушия. Если раньше он просто хотел умереть, сейчас ему не хочется жить. Он наконец ощутил разницу. Он наконец достиг точки, когда сделает всё, лишь бы это свершилось. Но как он ни пытается отдаться смерти, она никак не хочет принять его самопожертвование и жертвоприношение. Как славно, что его перестали спасать и наконец решили помочь. Нираги, со всеми его неприглядными качествами, всё же не обманул в своих угрозах. Они ничего не потеряли. У них ничего не было. У них ничего не будет. Но сейчас Чишия смотрит на него и видит, что за их плечами целый мир, заселённый совместными воспоминаниями и трещащий по швам от чувств чрезмерно интенсивных, чтобы оболочки нейронов могли справиться с их передачей. И клетки рвутся, и кровь хлещет со всех сторон — и всё так естественно и сумасбродно, правильно и нереалистично, непереваримо и желанно, и больше невозможно, а меньше невыносимо. Тончайшие линии, связавшие их под венами лигатурами, оказываются крепче любых оков. Они друг для друга никто. Они не похожи. Они никогда не были знакомы. Одного не существует в мире другого. Они никогда не пересеклись бы, не став жертвами Пограничья. Они не перешагнули бы грань социальной дистанции ни в какой из других вариаций вселенной, их нити судьбы никогда не оказались бы в одной плоскости, линии их жизней остались бы параллельны. Отчего-то Чишия уверен, как во сне, что они не должны были встретиться. И если за всё происходящее во вселенной смертных ответственны высшие силы, если каждое событие и решение предрешено вечность назад и не ими, он благодарен. За то, что лежит сейчас напротив, и никто из них не способен даже шевельнуться в сторону другого. Они не мертвы — пока нет, — но и живыми назвать язык не повернётся. Язык прилип к нёбу, сухой, как наждачка, тяжёлый, как якорь, а грудь потихоньку лишается лёгких. Он продолжает дышать — и пока он дышит, он будет смотреть. Если закроет глаза, там темнота, если оставит открытыми, тут Нираги. Одно из чёрных пятен на фоне других чёрных пятен, но Чишия не перепутает его ни с одним. Всё-таки умирать до боли приятно. Иногда он слышит что-то вдалеке, иногда видит проблески света — не уверен, что из этого реально, — но внешние факторы более не способны нарушить его спокойствие. Он нашёл то, что искал. Он добился того, за что боролся. Он никогда не счастлив, но сейчас ему хорошо, словно это возможно. Возможно, остатки здравого смысла вытекают из него с кровью, но он не пытается препятствовать. Он продолжает смотреть. Первичный некроз, критическая кровопотеря, гипоксия, развивающаяся лихорадка. Травматический шок от повреждения печени, пневмоторакс в пробитом лёгком. Знает, ему осталось минут десять, не более. Он понимает, как это работает. Когда-то давно и где-то не здесь он был кардиохирургом. Он ощущает в глотке продолжающее на автомате биться до последнего сердце, не способное осознать, что убивает себя каждым сокращением. Когда его мозг отключится от кислородного голодания, когда всё тело смирится с неизбежным и примет гибель, сердце продолжит биться. Снова и снова. Когда прогонять по сосудам будет уже нечего. Но однажды источники силы иссякнут. Даже самые отчаянные и верные сердца однажды останавливаются, как ни заводи и что ни коли. Чишия знает, какого быть тем, в чьих руках они перестают биться. Но червы — не его масть. Лучше больше не будет. Хуже уже некуда. Но он доволен, как никто другой. Не может не гадать — чувствует ли Нираги то же удовлетворение, рад ли он, что всё обернулось так, смотрит ли он на Чишию так же, как Чишия смотрит на него, пока ещё есть возможность дышать? Он хочет знать. — Ты хочешь умереть? — Пока мышцы не лишились АТФ окончательно, он находит в себе решительность натянуть голосовые связки и сдвинуть почти присохший ко дну язык. Долгие секунды он не получает ответа, и в пока живом сердце успевает промелькнуть крохотная электрическая искорка страха — что больше он не услышит, больше не обретёт, он потерял его раньше, чем хотел, и всё уже закончилось. Но потом он различает, как его чёрное пятно едва заметно сдвигается, и болезненный, знакомый хрип звучит на пределах слышимости, сплетая пространство между ними. — Ты конченный? Губы Чишии растягиваются так знакомо, но от сладости скрипят суставы, и скулы сухие и хрупкие. Кажется, ещё немного натяжения, и связки порвутся. Он не возражает. — Не могу отрицать, — отвечает он. Позволяет комфортной тишине повиснуть, прежде чем снова заговорить: — Знаешь, тебе идёт так. Хрип напротив превращается в смешок, больше похожий на предсмертный скулёж адских гончих. Чишия видит, как вместе с новым бессильным приступом медленного кашля грудь Нираги окрашивается бóльшим красным. — Пошёл ты, — удаётся ему выдавить. Но Чишия не слышит злобы. Лишь усталое, инстинктивное раздражение. Вероятно, у Нираги не осталось сил. — Ах, ты такой милый, когда смущаешься от комплиментов. Грудь дерёт с каждым вдохом и разрывает с каждым выдохом, любое слово вбивает в лёгкие по новому ржавому кривому гвоздю. Но это стоит того. Каждой. Секунды. Каждого брошенного жребия. Каждого выигранного раунда. И неважно, скольких пришлось оставить за бортом. — Комплиментов? — Возмущение раздаётся с новым приступом. Чишия ждёт. Нираги на немощных руках приподнимает обессиленное тело, укладывает безвольную голову на капот, дышит со свистом. Чишия не слышит его, но чувствует. Он понятия не имеет, как Нираги остаётся живым вопреки законам биологии, Бога и справедливости. Кажется, в нём не осталось ни одного живого места. — Это — твоя работа. Правда. И Чишия не может не чувствовать гордость за собственное произведение искусства. Он разукрасил тело Нираги собой, он оставил следы своего присутствия в его шрамах. И до помутнения без того дающего сбои рассудка садистское удовлетворение он находит в потемневших чертах, сползающих с тела иссохших струпьях, прижжённых гнойных ранах, истерзанных губах и запёкшихся кровавых брызгах. Волосы Нираги выжжены до черноты ещё большей, волосы Чишии — до бесцветно-пепельного. Они всё ещё не похожи. Но теперь это наконец не имеет значения. Перед вратами иного мира они едины. Даже если иного мира не существует. Даже если у них ничего нет. Даже если они ничего из себя не представляют. Они оба пусты, и в этой пустоте есть очарование. А лицо Нираги изуродовано до великолепия. — Встретимся... в Аду, — получается сказать у Чишии. — А это что было? — получается услышать ответ. Невероятно как, но с каждой фразой Нираги удаётся звучать всё более мертвенно. — Детский сад? — Нежная прелюдия, — отвечает Чишия, вспоминая. Нираги заталкивает его в свой номер и вдавливает в стену, не отходя от двери. Спина Чишии за время пребывания на Пляже успела облюбовать чуть ли не каждую стену отеля. Нираги сдирает кожу с его плеч ногтями, пачкает фаланги его кровью, твёрдое и холодное безустанно давит в солнечное сплетение, некомфортно до ужаса, но Чишия ужаса не испытывает. Он решает дать сдачи. — И что... ты веришь в Ад? — интересуется Нираги. Глаза Чишии теряют способность фокусироваться почти полностью, но он с самоотверженными усилиями пытается воспроизвести перед роговицами его глаза. Так непривычно разговаривать с ним с расстояния. Без возможности сжать его тело руками. Быть сжатым его руками. — Я верю, что там для тебя уготован отдельный котёл и черти будут жарить тебя на углях всю следующую вечность. Вся следующая вечность уходит на то, чтобы произнести, но Чишия не замолкает. На последних слогах он почти уверен, что не доживёт до конца. Но сердце пока бьётся. Бьётся так сильно, что ударяется о чужую, прижатую к своей грудь. Они так близко, неприличие вопиющее, пошлость звенящая, но если между ними и есть что-то интимное, то лишь совершено платонические усердия забраться друг другу под кожу самыми болезненными способами. Нираги бесит в нём всё — губы, глаза, ресницы, ровные мизинцы, а Чишию в данный момент бесит лишь эта нелепая, вечно маячащая перед глазами тонкая прядь, так и хочется скрутить её пальцами, вырвать с корнями, но тогда Нираги точно раскрасит его органами обои и всё закончится слишком быстро. — Почему мы разговариваем так, словно не убивали друг друга? — задаёт другой вопрос Нираги. Странно. Чишия думал, они оставят невысказанным. Слон, протаранивший стены и лишивший их комнаты. В этом что-то было. — Словно не делали? — пытается сформулировать он ответ и, наверное, впервые в жизни испытывает затруднения. Он отсчитывает секунды до конца и запинается на нечётных. Ох, теперь это немного пугающе. Похоже, он действительно умирает. Прямо по-настоящему. Не по-игровому. Не понарошку. Вау. Захватывает дух. И уносит в небеса. — Именно поэтому так и разговариваем, — удаётся договорить ему. И это единственное, что имеет значение. Как словно Нираги не против получить сдачи, он совершает новые удары, но не уворачивается от летящих в ответ. Чишия скорее фея, нежели боец, но, как и любое существо, инстинктивно цепляющееся за жизнь, он выпускает когти и скалит клыки, оказавшись загнанным в угол. Этой ночью он не умрёт, этой ночью он не сломается. Пусть хрящики хрустят, косточки смещаются, мышцы растягиваются, кожа трещит по не успевшим затянуться с прошлого раза швам, но сердце ускоряет бит, и, вопреки окружающему колющему холоду, сосуды обжигающе горячие. Голова идёт кругом, и это полностью живое чувство заставляет его продолжать дышать. Никогда бы не догадался, что имеет подобные наклонности, если бы в его жизни не появился Нираги. Или если бы он не появился в жизни Нираги. Хорошо всё-таки, что дурацкая прядь сгорела, в почти полной темноте думает он. И когда над их головами убаюкивающе разрывается фейерверк, бросая разноцветные брызги на остекленевающие роговицы, Чишия внимает заполняющему разум голосу и смотрит на Нираги, слушая его ответ. Из последних сил он улыбается, не позволяя векам захлопнуться. Если они проснутся в ином мире, он продолжит смотреть.

«Тебе было так одиноко в этой битве с собой

По правилу "око за око" теперь

победитель слепой

Но сбиты прицелы, летишь в никуда

Любовь и насилие с нами навсегда»