Только твой

      Дождь начался с редких, колючих капель, звонко стучавших по сырой от крови земли. Ветер, ещё недавно просто холодный, теперь пробирал до костей, отяжелённый влагой. Они сидели параллельно, нога к ноге, но разделенные годами накопленной ненависти, которая теперь висела между ними невидимым, но тяжёлым грузом. Их внезапное перемирие, рождённое в ледяной гробнице пещеры, теперь казалось хрупким и нелепым.              — Я не держу на тебя зла. Мы все просто жертвы обстоятельств. – проговорила Цвия, первая нарушая молчание.              Эйнар, прижимавший ладонь к щеке словно скучающе, лишь хмыкнул. Его низкий голос пророкотал, как обвальный гул. В словах его не было злобы, была лишь усталость, равная усталости Цвии:              — Твои заботы тронули меня до слёз, птичка. Если хочешь добить – добивай словами?              Цвия глянула в его сторону, в глазах читалось недоумение. На головы выше неё, он казался ей ребёнком – несмышлёным и обиженным, отталкивающую руку помощи.              — Зачем? – спросила она просто, – Я не хочу твоей смерти. Сейчас не хочу. Ты сделал много плохого, но...              Голос сорвался и по её бледным щекам потекли слёзы. Взгляд её был полон гнева и непонятной надежды: слёзы лились ручьем от многолетней усталости и нужды простить.              Многое случилось за это время. Эйнар, уверенный, что никогда не отступит — ради матери! — погрузился в раздумья так же резко и неожиданно, как пришёл в жизнь Цвии. Она же в свою очередь действовала медленно и топорно. Двадцать лет в кандалах против двадцати лет жизни, полной отчаянья и лжи. И пара месяцев, что они провели на одной стороне. Они вдвоем, их товарищи против… всех.              Всё стало иначе. Раньше он считал, что отродью Хейд не было место ни в одном из девяти миров. Сейчас же он считал, что, быть может, такая воительница им и нужна. Сильная, отважная…              Красивая?              Это было настоящей мукой. Страшной, бесконечной, невыносимой. Было сложно признаться себе в ужасе перед чувствами, но ещё сложнее было смириться с их взаимностью. Ничто в этом мире не было способно помочь ему справиться с тем удовольствием, которое он чувствовал, когда она проходила рядом или бросала короткий взгляд в его сторону.              Внутри всё трепетало от ожидания. Эйнар видел страдания Цвии много раз, но сейчас, когда они сидели так близко, и между ними всё уже исчерпано, слёзы казались откровением. Йотун медленно, давая ей время остыть, прикоснулся тыльной стороной пальцев к её щеке. Его прикосновение было неожиданно бережным, словно он боялся обидеть. Цвия вздрогнула, но не отстранилась.              Эйнар наклонился ближе. Руки Цвии мгновенно упёрлись в его груди, останавливая.              — Нет. Сначала извинись. Извинись за то, что сделал тогда.              Эйнар замер. В его глазах вспыхнула знакомая вспышка гнева, старая, себя изжившая. Но почти сразу же погасла, уступив место вине. Он не отстранился. Его холодная рука так и осталась у ее щеки, медленно спускаясь к губам. Эйнар глубоко вздохнул, и казалось, что всё вокруг затаило дыхание вместе с ним.              — Говори. Говори или иди прочь.              — Прости... – его голос был тихим и разбитым, словно он впервые произносил это слово. Я... сожалею. Я всегда буду виноват перед тобой. Даже если ты простишь меня. Особенно если ты простишь.              Последние слова повисли в воздухе. Руки Цвии медленно обвили его шею:              — Теперь... – ее голос был едва слышен, горячее дыхание смешивалось с его. – Теперь можешь.              Эйнар с несвойственной робостью поцеловал её в уголок губ. Сердце Цвии забилось быстрее. Шумно выдохнув, она повернула его лицо к себе. Губы встретились на этот раз без горечи, только с едва различимой жаждой прикосновения. Цвия целовала его неумело, но со страстью, нетерпением. Мир сузился до йотуна, влажного клочка земли, запаха мокрой шерсти, кожи и дождя.              Взяв его руку в свою, Цвия с нетерпением подвела его к своей груди. Отстранившись от поцелуя, он перешёл на шею: ласкал её с особой нежностью, придерживая свободной рукой за талию.              Руки Цвии предательски дрожали, развязывая ремни и шнуровку на одежде Эйнара, йотун же преуспел больше: каждый освобожденный участок кожи встречал прикосновение его губ, не страстное, а почтительное. Ее тело, испещренное шрамами старых битв, отвечало мурашками и содроганием.              — Мои руки... – её шёпот сорвался с губ, полный стыда. – Не слушаются.              — Пусть дрожат. – голос прозвучал приглушённо, губы Эйнара обожгли холодную кожу у ключицы, и Цвия ахнула, впиваясь пальцами в его влажные волосы.              — Я не знаю, что делать.              В голосе Цвии играла растерянность. Эйнар обнял ее крепче, рука легла на спину, тяжелая и надежная. Прекрасная в своём неведении, Цвия трепетала от жара его ладоней, силясь понравиться. В её глазах мелькало неприкрытое желание, будоража эго Эйнара:              — Хотя бы говори мне, хорошо тебе или нет.              Цвия кивнула, не в силах сказать и слово. Ее сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх и щемящее предвкушение: когда её пальцы наконец справились со шнуровкой его туники, Цвия ощутила странную дрожь. Её собственная одежда не заставила ждать долго, – воздух лизнул обнаженную кожу, и она вздрогнула, пытаясь прикрыться руками. Но йотун мягко остановил ее, не силой, а просто положив свои ладони на ее запястья. Его взгляд скользил по ней с болезненным вниманием.              Тело у неё было стойкое, но пластичное. Сам Эйнар не раз задавался вопросом, как ей удавалось выдавать себя за мужчину. Тонкие пальцы, пусть и сильные, длинная шея, складная талия… Всё в ней кричало об изящной начале.              — Эйнар... – ее голос сорвался в мольбе, но она и сама не знала, о чем: остановиться или продолжить.              — Боишься? – тихо спросил он, заглядывая в ее глаза.              Цвия чувствовала его напряжение, Эйнар ощущал готовность отступить, если она прикажет.              Она покачала головой, глотая комок в горле. Страх сковывал, но сильнее был голод по прикосновениям и теплу. Цвия жмурилась от нахлынувших чувств, но на глазах ни выступало ни капли слёз. Наконец-то.              — Это тебе надо бояться, йотун.              Его ладони скользнули с ее запястий вниз. Движение было бесконечно медленным, давая ей возможность отпрянуть, но Цвия замерла, завороженная прикосновениями. Его пальцы гладили внутреннюю поверхность бедра, заставив напрячься в мучительном уповании на продолжение. Она изнывает и хочет больше.              Приятная дрожь пробежала по телу. Цвия чувствовала, как наружу предательски рвётся бесстыжий стон, когда Эйнар развёл её колени в стороны. С огромным усилием она решилась обхватить его лицо своими ладонями, заглянуть в глаза:              — Ты так красив, Эйнар. Я правда желаю тебя.              Эйнар невесомо водил пальцами по её складкам. Задержал руку, словно проверял, чувствует ли она что-то, и Цвия вздохнула: рвано и резко, как перед падением. Эйнар осторожно надавил на клитор, слыша, как она, совсем разгоряченная, недовольно хмыкает от нетерпения. Цвия раскрывалась как бутон перед весенним солнцем: внутри нее все сжималось и разжималось в такт его движениям. Напряжение росло в животе тугим узлом, и плавные круги, что Эйнар описывал по её клитору, тыкались в каждую точку тела. Он трогал её лучше, чем она саму себя.              Когда наслаждение вот-вот достигло своего пика, Эйнар резко отстранился, оставляя Цвию без внимания. Судорога прошибла тело, и её рука почти застенчиво скользнула вниз по животу йотуна в неясной фрустрации, – безумно хотелось разрядки.              Распалённая его ласками, Цвия льнула к нему всем телом, покрывая лицо поцелуями.       Он вошел в нее медленно, преодолевая сопротивление, давая ее телу привыкнуть. Цвия вскрикнула – коротко, глухо – закусив губу. Боль была острой, но быстротечной, тонущей в памяти прошлых ласк. Эйнар двигался сначала осторожно, почти робко, следя за каждой ее реакцией. Но вскоре ритм сменился, подчиняясь нарастающему желанию. До упора войти не получалось, и неловкие движения мешали сосредоточиться на ощущениях, но боль превращалась в уже знакомый горячий клубок внизу живота: Цвия слышала его прерывистое дыхание у своего уха, кроткие стоны, чувствовала, как дрожат его руки и развязывается язык:              — Обещаю, я буду только твой.              Эйнар шептал всякую чепуху о любви. Цвия слушала вполуха и делила сказанное на два: в признаниях в любви во время секса правды не было.       

***

      Дорога к ближайшей таверне была размыта до неузнаваемого состояния. Грязь перемешалась с неглубокими лужами, и Цвия то и дело поскальзывалась на жухлых листьях, вымоченных ледяным дождем. Сил жаловаться уже не было – Цвия и Эйнар по большей части общались молчаливыми взглядами: лишь иногда его губы трогала ироничная ухмылка и руки невольно тянулись придержать падающую воительницу.              Ещё не хватало помереть по пути.              Лес грустно склонился над их головами, роняя крупные капли с мощных хвойных веток, зуб на зуб едва попадал от противной студы. Ранняя осень оказалась неожиданно суровой: жгучий холод при свете яркого солнца мешал трезво оценить свои шансы дойти до нужной точки без привала. Обезумевшая природа, должно быть, хохотала над ними, возомнившими себя достаточно сильными, чтоб спорить с самой погодой.              Небо располовинило, и яркое оранжевое пятно засыпающего солнца становилось всё меньше и меньше: спускались сумерки, растворяя лес в сизой, влажной мгле. Наконец, в просвете между мокрыми стволами елей показался жалкий проблеск света. Он был тусклым, замытым моросью, но в подступающей ночи казался таким же желанным, как растопленная плеч в суровую пургу.              — Смотри, – хрипло произнесла Цвия, останавливаясь и с облегчением опираясь руками о колени. В горле першило от усталости и холода.              Эйнар, шедший чуть позади, тяжело вздохнул. Его плащ, промокший насквозь, тяжело хлопнул по сапогам.              — Похоже на хлев, который забыли разобрать на дрова.              Дорога, вернее, то, что от неё осталось, вела к неказистому длинному зданию, срубленному из почерневших от времени и непогоды брёвен. Кривая, просевшая крыша поросла мхом, из трубы поднималась жидкая, влажная струйка дыма, которую ветер тут же прибивал к земле. Бледно-желтый свет исходил из двух крошечных, похожих на бойницы, окон, затянутых бычьим пузырём.              С каждым шагом к таверне под ногами хлюпало громче – казалось, они шлепали по навозу. Воздух плотно пропитался запахами влажной древесины, перепревшей хвои и сладковатого дыма – обещание тепла и отдыха, которое сейчас манило сильнее всего.              Цвия, собрав остатки сил, выпрямилась и с отвращением стряхнула с перчаток комья липкой грязи.              — Ещё немного, – сказала она больше для себя, чем для спутника.              Эйнар лишь кивнул, его взгляд уже был прикован к тяжелой, обитой железом двери. Снизу лилась узкая полоска света, каждую секунду прерывающуюся от возни внутри.              Последние метры до порога они преодолели молча, движимые одной мыслью: добраться.              Цвия дёрнула просевшую старую дверь, – та тяжело открылась с противным скрипом. Отошла в сторону, чтоб пропустить Эйнара, но тот помотал головой – дамы вперёд. Раздражение нарастало.              Войдя внутрь, они на мгновение застыли в дверном проёме, ослеплённые светом и оглушённые шумом. Воздух таверны пах дымом, потом, влажной шерстью и пивом. Спасибо, что не мочой. Дым от смолистых лучинок под потолком стелился призрачной сизой пеленой, щекоча ноздри и заставляя Цвию сдержанно кашлянуть. Где-то в углу заскрипела тальхарпа, – играли на ней явно неумело.              Глаза быстро привыкли к свету, и картина предстала во всей своей убогой красе. Несколько грубо сколоченных столов, лавки, на которых сидело человек десять-пятнадцать. В основном мужики в пропотевших одеждах, с обветренными лицами и потухшими взглядами. Разговоры были негромкими, уставшими, но они резко оборвались, едва новые гости переступили порог. На Цвию и Эйнара уставились десяток настороженных, изучающих взглядов.              Цвия, игнорируя тяжёлую тишину, направилась к свободному столу в углу, скидывая с плеч мокрый плащ. Но её уверенность, выстраданная на полях сражений, здесь, в этой дыре, была воспринята иначе.              — Смотри-ка, сама Ванадис к нам в гости пожаловала, – раздался хриплый, пропитой голос из-за ближайшего стола. Там сидели трое. Тот, что говорил, – коренастый, с лицом, покрытым старыми оспинами, — оценивающе ухмыльнулся, показывая кривые зубы. – И клинок у тебя, девка, богатый. Небось, с чужих трупов стащила?              Цвия медленно обернулась, её рука сама собой легла на рукоять меча. Взгляд её стал холодным и острым, как лезвие.              — Клинок мой добыт в честном бою, – тихо, но отчётливо произнесла она. – И советую тебе не проверять, насколько он остёр.              Пьяница фыркнул и поднялся, пошатываясь. Его товарищи, почуяв развлечение, с жадным интересом уставились на Цвию.              — Ох, и гордая же! – он сделал шаг вперёд, и от него пахнуло перегаром и немытым телом. – Может, научишь нас честному бою? А то мы тут, в глуши, отсталые.              Он протянул грязную руку, чтобы дотронуться до пряди её влажных волос.              В следующий миг высокая фигура йотуна оказалась между Цвией и нахалом, – рука, ледяная от холода, перехватила запястье мужика, уже почти коснувшееся волос Цвии.              — Руки при себе держи, – замершую в ожидании конфликта тишину прервал голос Эйнара, незаинтересованный и глухой. – И язык тоже.              Мужик, сидящий за ближайшим столом, злобно булькнул что-то в свою кружку. Унижение жгло пьяное самолюбие пуще огня.              — Ну ясное дело, – сипло прошипел он, обращаясь уже не столько к Эйнару, сколько ко всей таверне. – Бабе, видно, самой языком шевелить лень. Мужика на подмогу привела, правда?              Один из его товарищей, тощий, с жидкой бородёнкой, неуверенно хмыкнул, подбадривая:              — Ага, девка-то гляди, только с виду крепкая. Сама-то, небось, без мужицкой руки и шагу ступить не может. Баба она и есть баба. Её место…              В глазах Цвии не было ничего, кроме безразличия, но голос был твёрд:              — Моё место там, где я сама его выбрала. И защитник мне не нужен.              Их взгляды встретились на мгновение. Цвия выглядела отстранённо, смотрела словно сквозь него. Эйнар не знал, какую эмоцию испытывать. Гордость? Столько раз он видел, как она сжималась от страха или кричала от гнева. Если сейчас её это не трогает, значит, это хорошо?              — Слышал? – ободрённый молчанием Эйнара, мужик снова набрался наглости. – Тебя, выходит, на подтирку послали. Стоило ли стараться-то, если…              — Заткнитесь! Заткнитесь или уходите! – громкий голос хозяйки таверны поставил спор на стоп. – Вы, два ишака, уходите сейчас же, если продолжите, иначе вас обоих отсюда вынесут.              В таверне вновь воцарилась отходчивая возня, нарушаемая лишь пьяными причитаниями. Никто больше не смотрел в их сторону. Конфликт был исчерпан.              Цвия и Эйнар сели за угловым столом у дальней стены, дабы не раздражать остальных, однако, напряжение было почти осязаемым. Ее пальцы судорожно сжимали кружку.              — Мне не нужна была твоя защита, – наконец проговорила она, стиснув зубы. – Я тебе что, девица беспомощная? Или ты за мой счёт перед местными рисуешься?              — А ты своих не защищаешь?              В силе Цвии он не сомневался ни на мгновение, но объяснить это было трудно. Она медленно выдохнула, глядя прямо в глаза, затянутые чёрной тканью.              — Быстро ты ко мне в товарищи записался. – Слова воительницы больно щипали уязвленное самолюбие: йотун хотел быть бы больше, чем просто товарищем. – Ладно, Эйнар. Спасибо. За… тыл.              Эйнар лишь кивнул, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки, а в груди расцветало приятное тепло. Буря миновала. По крайней мере, внешняя.       

***

      Цвия достигла пика непривычно быстро, утягивая йотуна за собой. Румянец на её щеках толкает за грань, и руки сами собой обвивают его плечи, обнимая. Он целует её, невесомо касаясь губ, и резко выходит, вызывая неожиданную вспышку боли. Эйнар вздыхает, подавляя стон.              Цвия чувствует радость. Теряя себя в нежности в глазах напротив, она прижимает его голову к своей груди, и Эйнар обхватывает её талию в ответ. Она знает – он едва ли не светится. Холить и лелеять этого мужчину хотелось хоть целые сутки, но с приходом первых лучей солнца, когда темнота вокруг постепенно рассеивается, а дождь перестаёт барабанить по земле, всё возвращается на круги своя.              «Я буду только твой» – вот, что он сказал.              Да, будет. Наверное.