Me and My Ghosts, We had a Hell of a Time/У меня с моими призраками была уйма времени

      Волдеморт впервые встретил своего сына в ночь, когда пришел убить его.       Он помнил все слишком хорошо. Плащ, который он надел в тот день, желая скрыть лицо, вероятно, все еще погребен под обугленными обломками того, что когда-то было домом Поттеров.       Он помнил крик «отца» своего ребенка, вопившего своей жене, чтобы она взяла «их ребенка» и спряталась. Волдеморт, великий и могущественный волшебник, убил его почти мгновенно.       Но Лили Поттер была самой упрямой из их пары. Волдеморт тогда поднялся по лестнице, позволяя крови замарать края его плаща и тянуться следом по полу.       Он быстро нашел Лили Поттер, с насмешкой наблюдая из коридора за ее отчаянными попытками забаррикадировать дверь в детскую; ни на секунду она не спускала младенца с рук. Как будто она могла заглушить его плач настолько, что Лорд Волдеморт сдастся и оставит их в покое.       Возможно, она думала, что у нее есть время позвать на помощь Орден.       Глупая девчонка.       Паника наполнила ее глаза в тот миг, когда она увидела его; спешно уложив младенца в кроватку, она закрыла его своим телом и раскинула руки. Только не Гарри, пожалуйста, только не Гарри.       — Прочь с дороги, глупая девочка.       Но она не ушла. Не сделала этого. Не могла.       Лорд Волдеморт никогда не был терпелив с теми, кто тратил его время впустую.       Только когда он переступил через труп женщины, — рыжие волосы растекались по полу, словно в обмен на кровь, которую она так и не пролила, — то впервые увидел своего сына.       Мальчик обладал таким поразительным сходством с ним самим в раннем детстве, что это заставило его полностью остановиться на несколько секунд. Да, глаза у мальчика были зеленые, но это был яростный, глубокий зеленый цвет. Такой же зеленый, как заклинание смерти, которое Волдеморт намеревался на него обрушить. Идеальное дополнение к его собственному.       Его взгляд скользнул к густым черным волосам маленького мальчика, и он, поразмыслив, в конце концов решил, что в детстве его волосы тоже были такого оттенка. И оттенок его кожи тоже идеально подошел бы юному Тому Риддлу.       Этот мальчик вполне мог сойти за сына Тома Риддла. Сына Тома Риддла.       До этого момента Лорд Волдеморт полагал, что всякое желание иметь семью, помимо самых преданных, он в себе полностью искоренил. Потребовалось всего несколько секунд зрительного контакта, чтобы понять, насколько он ошибался.       Младенец поднял на него голову, и Лорд Волдеморт поморщился, ожидая какого-нибудь раздражающего и пронзительного плача, но вместо этого раздался смех. Звонкий, заразительный смех, без сомнения, означающий радость, которую он не испытывал много лет. Волдеморт вспомнил увиденную украдкой картину в окне гостиной, где «отец» создавал маленькие яркие огоньки, чтобы развлечь своего маленького мальчика, рассмешить его.       Возможно, он надеялся на что-то подобное и от Лорда Волдеморта.       Ребенок рассмеялся, и Темного Лорда волной окатило странное чувство, настолько сильное, что он одновременно снял капюшон и сжал свою палочку, не зная, как поступить дальше.       У него никогда раньше не было ребенка.       Все, что он знал теперь, однако, так это то, что он сделает все, чтобы снова услышать этот звук. Не сейчас; скоро. Этот ребенок подходил ему идеально.       И он принадлежал Волдеморту.       Мальчик поднял руки в универсальном детском требовании «возьми меня на ручки». Именно это Волдеморт и сделал.       Оглядываясь назад, на последующие события того вечера, Волдеморт знал, что должен был немедленно аппарировать. Забрать сына домой, подальше от трупов тех, кто его породил.       Подальше от всего, что посмеет потревожить их общее счастье.       Но в тот момент он чувствовал себя могущественным. Его мысли были лишь поверхностными, например, о том, что он не хочет забрызгать своего мальчика кровью, когда они будут уходить. О том, что он хочет узнать его еще лучше.       В тот момент он устроился, с маленьким Гарри на коленях, на деревянном кресле-качалке в самом углу комнаты.       Ребенок казался совершенно не обеспокоенным трупом матери всего в нескольких футах от него. Детская и правда была до безобразия крошечной.       Он решил тоже сделать несколько красивых огоньков для маленького мальчика, радуясь его хихиканью и нежному бессмысленному лепету. Он будет единственным, кто снова их услышит.       Единственным, кто будет любить его.       Единственным родителем, семьей, которая ему будет нужна.       Он станет его творцом; он создаст безупречное дитя, на которого все будут смотреть с гордостью, трепетом и поклонением, и который будет поддерживать его во всех возможных начинаниях.       Если бы он только знал, что все пойдет наперекосяк.       И все началось с единственной фразы, раздавшейся из раскуроченного дверного проема позади него.       — Ты всегда играешь с теми, кого называешь добычей?       Чистейшая ярость.       Существо перед Гарри больше походило на сгусток дыма с жестоким, ужасным лицом, нежели на человека.       Можно с уверенностью сказать, что чувства, которые Гарри испытал при первой — в этом, сознательном возрасте, — встрече с Волдемортом, резко отличались от тех, которые некогда пережил сам Волдеморт. Впервые взглянув на него, Гарри подумал, что не видел в своей жизни ничего ужаснее.       Человек в темном плаще, со ртом, — пастью великого, кошмарного зверя — перепачканным в крови единорога. Этот образ до сих пор вспыхивал перед его внутренним взором: вот, капает кровь, вот, рука мужчины тянется к нему, подзывая ближе, вот, Гарри отшатывается и бежит, сломя голову.       Увидеть змееподобного человека на затылке своего профессора было еще хуже. Намного, намного хуже. Магический мир успел показать ему многое, но еще никогда — нечто столь ужасное, столь противоестественное.       Столь неправильное.       Он знал в тот момент, когда лицо Лорда Волдеморта говорило с ним, что с этим воспоминанием будет просыпаться годами в холодном поту, с сорванным от крика голосом. Что мысли о лице того мужчины заставят его бежать в ванную посреди дня, чтобы выблевать все содержимое желудка.       Но образ Волдеморта, представшем перед ним в виде сгустка дыма, всегда будет первым, что приходит ему на ум, когда он станет думать о Волдеморте.       В тот момент руки Гарри были покрыты волдырями, и он лежал на полу совершенно неподвижно, подобно марионетке с обрезанными нитями.       Дымящаяся фигура парила вокруг, бормоча что-то себе под нос, что-то, чего Гарри не мог и никогда не хотел понимать.       Слова, о которых он никогда никому не рассказывал, даже Дамблдору. Слова, которые годы спустя, казалось, преследовали его, и слова, которые он никогда не мог вспомнить в точности.       Он отчетливо помнил слово «Путаница». Предательство, тоже. Какое-то слово, начинающееся на С или О, проносилось в его сознании, но он так и не смог вспомнить, что это было.       Возможно, его разум преследовал просто тон, звучание того голоса.       Но всегда в его воспоминаниях о том дне был жесткий смех — обещание чего-то гораздо, гораздо худшего.       Нечто странное периодически происходило первого числа каждого месяца, когда он был у Дурслей. Каждый месяц, без единого пропуска.       Тетя Петунья и дядя Вернон сидели вместе в молчании в гостиной, огрызаясь на любого, кто приближался к ним. Даже Дадли научился в это время пропадать из дома.       В какой-то момент тетя Петунья клала руку на плечо мужа, и он делал глубокий вдох.       Дядя Вернон выходил к входной двери и возвращался с письмом в руке. Они вдвоем осторожно вскрывали его вместе и вытаскивали несколько пачек каких-то странных денег, которых Гарри не узнавал.       Однажды он даже подобрал клочок конверта (который тетя Петунья всегда на следующее утро пропускала через шредер) и нашел маленький клочок бумаги, который не был полностью уничтожен.       Для Гарри.       Что-то в этом почерке ужаснуло его, и он больше не подглядывал.       Годы спустя, в моменты трудности он всегда машинально вспоминал о своем первом матче по квиддичу. Оно было событием, которое, оставаясь достаточно необычным, чтобы попасть в категорию «странное», все же было не настолько кошмарным, чтобы вспоминать о нем ежедневно.       Как и в тот единственный раз, когда Сириус посетил его матч по квиддичу, он не мог отделаться от чувства, что за ним кто-то наблюдает. Кто-то, кроме галдящей толпы.       В тот день шел дождь такой силы, что ему пришлось зачаровать очки. Его команда позже говорила, что он был сам не свой весь матч, и, возможно, они были правы.       Но только захлопнув двери раздевалки, он наконец почувствовал себя в одиночестве.       Во второй раз, когда Гарри по-настоящему увидел монстра из своих кошмаров, он был убежден, что умрет.       Ибо перед ним стоял ужасающий зверь в облике человека. Высокий, бледный, со змееподобными чертами лица и кроваво-красными глазами. Он стоял нагой, как в день своего рождения, и Гарри пытался смотреть куда угодно, только не на него.       Он думал, что от одного этого зрелища упадет в обморок на землю.       Гарри зажмурился, умоляя — нет, вымаливая — Мерлина, Моргану, магловских богов и сами звезды позволить ему выбраться из этой передряги живым.       Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, но все равно оказался не готов услышать звук его голоса. Впервые за долгие годы. Это было почти хуже, чем в первый раз.       — Одень меня.       Позвоночник Гарри не столько содрогнулся, сколько яростно попытался вырваться из его спины. Его плечи конвульсивно дернулись. Свет вспыхнул у него за закрытыми веками.       Это было так бесконечно хуже, чем он помнил.       Ткань зашуршала, и Гарри еще отчаяннее зажмурился.       Он знал, что одежда — лишь временное отвлечение. Хвост и его кровоточащая рука — лишь временное отвлечение, или, точнее, помеха.       Гарри был лишь временной помехой. И он не выберется отсюда живым.       Даже сквозь плотно закрытые веки он чувствовал, как взгляд Лорда Волдеморта скользит по нему.       — Хвост! Разве я не велел нанести лишь маленький порез?       — Д-да, мой лорд? — выпалил Хвост, и ужасный хлюпающий звук подсказал Гарри, что тот все еще сжимает свою кровоточащую культю. — Но, прошу, мой лорд, я истекаю кровью...       — Тогда почему на руке моего ребенка зияющая рана? Почему она все еще кровоточит?       Его ребенок?       Гарри не мог не надеяться, что он каким-то образом испортил ритуал, отдав слишком много крови... или что-то в этом роде.       Однажды кто-то сказал ему, что кровь — это сила. Он почти позволил себе надеяться, что, отдав свою собственную кровь, он сумел получить какой-то контроль над зельем. Воскрешением.       Он хотел, чтобы эта тварь сдохла. Утонула в чертовом котле.       Как будто, случись это, он наконец смог бы спать спокойно. Нет, конечно, нет.       — Хвост, моя палочка.       Гарри услышал шуршание ткани, и плаксивый вопль, а затем глухой удар, когда Хвоста бесцеремонно швырнули на пол.       Это было неважно. Все было неважно, потому что Волдеморт вернулся. У Волдеморта была палочка.       Гарри был связан.       И Волдеморт сейчас придет за ним.       — Авада Кедавра.       Гарри вздрогнул так сильно, что на секунду подумал, будто выпрыгнет из собственной кожи. Его глаза были закрыты, но зеленый свет был достаточно ярок, чтобы мелькнуть, проступая за веками.       Глухой удар.       Мертвая тишина.       Гарри дышал, вдох-выдох. Он чувствовал, как на его грудь давят руки статуи. Может ли он двигаться? Подергивание кончиков пальцев подсказывало, что да, как и дрожь в конечностях. Но ничто из этого не имело значения. Он был жив; он жил. Не тело Гарри рухнуло на пол.       Он должен был бежать. Бежать, пока не...       Гарри отчаянно боролся. Его ноги могли дрожать, а руки — сжиматься, но что значило все это, когда его торс был полностью обездвижен? Зачем ему широко пинаться и дергать ногами, когда каменная рука перехватывала ему дыхание у самого горла?       — Я очень долго ждал нашей новой встречи.       Голос был громогласным и звучным и прежде, но теперь он каждой клеточкой тела чувствовал близость монстра. Чувствовал его дыхание на своем лице; чувствовал близость его тела, которое, казалось, излучало ледяной холод.       — Теперь я могу прикоснуться к тебе.       Гарри резко открыл глаза, слишком поздно осознав, что его очки упали во время драки и последующего связывания Хвостом.       Его затуманенное зрение выцепило руку, приближающуюся к его лицу; длинные отвратительные ногти, словно пытаясь проткнуть его доступные, лишенные защиты линз глаза.       Белая рука в последний момент изогнулась, внезапно оказываясь вне поля зрения Гарри, и холодная ладонь легла на его пылающую щеку.       — Успокойся, дитя мое. Теперь ты в безопасности.       Его дитя, снова?       Но Волдеморт, казалось, не имел намерения говорить что-либо еще.       Пальцы, что были на шее Гарри, переместились выше к его лицу, и большой палец Волдеморта коснулся его губ. Прикосновение было мягким и нежным. От этого Гарри затошнило. Затем Волдеморт приподнял его верхнюю губу слева и провел по клыку.       Десны Гарри тут же заныли.       Гарри никогда не верил в магловскую версию Бога, но он молился каждому существу, которое знал; всему, что обитало на небесах и могло бы спасти его от этого.       Нет. О, Мерлин, пожалуйста, нет.       Гарри знал, что он делал, что он пытался сделать. Он был до смерти напуган, когда его клыки впервые прорезались, напуган и ослеплен от боли, и навечно, навечно благодарен за то, что может убирать их обратно.       Волдеморт продолжал массировать десны Гарри, прямо над припухшей кожей у его клыков. Теперь во рту Гарри были два его больших пальца и оба они были заняты этим.       Он не мог продолжать сдерживать клыки, — нет, если Волдеморт продолжит это делать. Он уже чувствовал, как яд начинает сочиться. Гарри надеялся, что этого хватит, чтобы убить его; впрочем, это могла быть и просто окрашенная, едко пахнущая слюна. Честно говоря, он не был особо открыт для экспериментов.       Боль пронзила его десны, когда клыки начали выдвигаться. Медленно. Нет. Он был монстром, уродом. Он не хотел, чтобы Волдеморт это видел. Даже если Волдеморт каким-то образом уже знал, что они там есть. Каким-то образом точно знал, как стимулировать железы.       Боль усиливалась. Пальцы Волдеморта теперь ощущались как крошечные перочинные ножи, врезающиеся в его кожу. Боль была еще хуже, чем порез на руке, из которого буквально стекала на землю его жизненная сила.       Гарри не смог сдержать тихий стон боли. Он ожидал, что Волдеморт рассмеется или бросит ему какой-то необычайно жестокое оскорбление. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого Волдеморт издал низкое, гортанное шипение. Это были не совсем слова, скорее нечто вроде низкого мурлыканья. (Только Волдеморт мог мурлыкать при виде боли и унижения, которые он сам причинял.)       Гарри почувствовал тот момент, острый импульс боли, когда его клыки наконец полностью вышли.       Волдеморт прекратил свой странный массаж, но его пальцы остались на месте, просто оттягивая верхнюю губу Гарри.       — Да, — прошипел он, — Никогда в жизни я не думал, не смел вообразить, что увижу их у кого-то, кроме себя.       Волдеморт сделал паузу, удерживая его челюсть с той же обманчивой нежностью, с которой обращался с Гарри весь этот вечер. Он повернул голову Гарри, заставляя его заглянуть в свои глаза.       Глаза.       Глаза были красными, красными и опасными. Даже такого короткого зрительного контакта было достаточно, чтобы колени Гарри задрожали.       Его взгляд немедленно опустился ниже. На клыки. Клыки, которые, как оказалось, были и у Волдеморта. Но клыки Волдеморта были другими: они были длиннее и изогнуты до такой степени, что, казалось, с ними должно быть сложнее говорить.       И его однажды станут такими?       Гарри резко дернулся назад. Настолько сильно, что ударился головой и спиной прямо о статую.       — Довольно! Ты должен немедленно прекратить.       На этот раз голос Волдеморта был другим. Высоким и холодным. Повелительным.       Если Гарри думал, что его сущность была подобна льду, то его голос был метелью. Та, в которой по весне найдут несколько мертвых тел.       Волдеморт не отпустил его подбородок, но руки были вынуты изо рта, и это было все, что имело значение.       Он едва зарегистрировал колющую боль в затылке, не обратив никакого внимания на головокружение, которое грозило охватить его и затуманить зрение, а после отнять и сознание.       — О, ну посмотри, что ты наделал!       Вот оно. Оскорбления, издевательства. Начинается.       Палец поднялся и прижался прямо к ране на затылке.       Гарри пытался, он так старался отодвинуться, но даже малейшее движение головы посылало волны головокружения. И без очков он и так почти ничего не видел.       — Тебе не позволено причинять себе вред, дорогой.       А? Гарри знал, что он действительно сильно ударился головой, но все-таки готов был руку дать на отсечение, что правда слышал, как Волдеморт произнес эти слова.       Значит, он хочет оставить себе привилегию причинить мне боль первым, верно?       Сквозь затуманенное зрение он с трудом осознал, как Волдеморт поднимает свою палочку. Даже не глядя, он знал, что она направлена на него. И все, что он мог сделать, — это ждать, ждать зеленого света.       Но он так и не пришел. Вместо этого вспыхнула светло-голубое сияние. Гарри мог только беспомощно смотреть, как оно окружает его.       Все его раны аккуратно затянулись. Кровь перестала сочиться из его руки; его зрение прояснилось.       — А теперь, если я отпущу тебя, пообещаешь ли ты больше не сопротивляться?       Гарри застыл неподвижно.       Седрик. Он убил Седрика. Он убил Хвоста. Как Гарри мог не бороться с монстром, который убьет и его тоже?       По-видимому, Волдеморт принял его молчание за согласие и снова поднял палочку, явно намереваясь коснуться статуи, но отчего-то замер.       По коже Гарри прошла волна мурашек. Тем не менее, он ничего не сказал. Что тут вообще можно было сказать?       Руки Волдеморта скользнули внутрь его новой мантии и из кармана, о существовании которого Гарри даже не подозревал, вытащили маленькое деревянное кольцо, покрытое какой-то мягкой кожей. Оно было сшито широкими, любительскими стежками.       Оно выглядело как игрушка для маленького ребенка. Он вспомнил, что когда у Дадли резались зубы, у него было что-то подобное. Тетя Петунья почему-то настаивала на том, чтобы сохранить эту вещицу.       — Открой.       Гарри с ошеломленным молчанием уставился на Волдеморта. Плечи мужчины слегка поникли, прежде чем его руки снова рванулись к его рту.       На этот раз Гарри даже не стал сопротивляться.       Деревянное кольцо втолкнули ему в рот, и половина осталось торчать снаружи. На нем оказались небольшие углубления, которые он не заметил раньше, но его клыки нашли их мгновенно, вонзаясь в толстую кожу.       К изумлению Гарри, внутренняя часть кольца была приятно прохладной и успокаивала его воспаленные, ноющие десны.       Но все же... Гарри только что заткнули рот! И ничем иным, как какой-то детской игрушкой!       Волдеморт похлопал его по щеке.       — Ну разве не приятно?       Гарри издал звук протеста. Он бы выплюнул эту штуку, но его клыки вонзились слишком глубоко, и это было так приятно для его бедных, измученных десен.       Волдеморт улыбнулся.       Это была не обычная улыбка. У него не было губ и слишком, слишком много зубов. Некоторые из них были испачканы пятнами глубокого красного цвета. Пожалуйста, только не кровь, что угодно, только не кровь. Его глаза были в ореоле морщинок, словно кожа была дряблой и не толще папиросной бумаги.       Если бы не кольцо во рту, Гарри бы стошнило. Он чувствовал, как желчь поднимается в горле.       Но Гарри был уставшим. Уставшим и сбитым с толку. Он пожевал кольцо, издав тихий звук, когда немного яда, наполнявшего его рот, ушло в него, позволяя воздуху проникнуть в легкие.       — Очень приятно, как я понимаю       Рука Волдеморта один, два раза провела по его щеке, прежде чем опуститься.       Палочка снова поднялась, и Гарри на мгновение подумал, не так ли он умрет — сосущий эту игрушку, словно младенец. Были и худшие способы умереть.       Статуя отпустила его, и Гарри рухнул вперед; его колени были слишком слабы, чтобы удержать его.       Он упал прямо в объятия Волдеморта, которые мгновенно сомкнулись вокруг него. Разве Гарри не дрожал? Теперь он чувствовал себя довольно расслабленным.       Кровопотеря, — подсказал ему разум.       — Нет нужды бояться, драгоценный. Я никогда не причинил бы тебе вреда.       Должно быть, у Гарри галлюцинации. Никакая потеря крови или травма головы не могли объяснить это. В каком безумном мире Лорд Волдеморт не желал бы ему боли? Возможно, он мог бы понять, если бы не смерти — даже его четырнадцатилетний разум слышал истории о военачальниках, которые использовали тех, кто потерял власть — не то чтобы у него самого она была — как символ для всех, кто перешел им дорогу.       — Почему? — Гарри проклял себя за то, что заговорил. Он умрет, он умрет, и его собственный рот в конце концов предал его.       Однако, похоже, у Волдеморта было другое мнение.       — Ты мой сын.       Затуманенному сознанию Гарри потребовалось несколько секунд, чтобы обработать это заявление.       Что это за безумие? Гарри знал своего отца! Он был его полной копией! Не могло быть, чтобы Волдеморт действительно думал, что сможет провернуть какую-то странную штуку в стиле Дарта Вейдера и что ему это сойдет с рук!       — Вот, ты выглядишь куда более расслабленным. Пожуй его как следует и избавься от лишнего яда. Ну же, давай.       Не имея другого выбора, Гарри выпрыснул больше яда в передней части рта, в направлении кольца. К его удивлению, кольцо, казалось, впитало его. Внезапно он смог дышать легче.       Кольцо издало ужасный пластиковый хлюпающий звук, когда его клыки вонзились чуть глубже. Многочисленные чудеса кислорода.       — Вот так. Хороший мальчик. Что ж, драгоценный мой, ты готов отправиться домой?       Домой.       Гарри был так поглощен объятиями (когда в последний раз кто-то обнимал его?), ощущением возвращающегося кислорода, которого он даже не осознавал, что был лишен.       Ему нужно было бороться. Но он не мог.       Будто вся энергия, все силы были полностью выпиты из него. Его ноги были холодными и тяжелыми.       Часть его чувствовала себя мертвой. И он уже начинал замерзать.       Рука Волдеморта погладила его затылок таким жестом, который должен был бы успокаивать, однако из-за силы, вложенной в него, это ощущалось скорее как ожог. В том же движении когти мужчины скользнули по его коже, и Гарри испугался, что чувствует кровь.       — Поскольку ты не ответил, я предположу, что ты готов отправиться домой, мой дорогой. Задержи дыхание.       Волдеморт сжал его в объятиях еще крепче, если это было вообще возможно, и, будь Гарри кем-то другим, он мог бы подумать, что Волдеморту нравится держать безвольного Гарри.       — Я знаю, что ты не любишь этот способ передвижения, — сказал Волдеморт после паузы, словно ждал, что Гарри заговорит, — Однако в данных обстоятельствах это неизбежно. В будущем я постараюсь, чтобы мы использовали исключительно каминную сеть или физический транспорт. Но сейчас сделай глубокий вдох.       Гарри не знал почему, но так и поступил, вероятно, в каком-то отчаянном порыве к нормальности. Инструкции, инструкции он мог выполнять.       Кто бы мог подумать, что «Великий» Лорд Волдеморт любит поболтать?       И с этой последней мыслью пара исчезла. Гарри успел издать лишь последний задыхающийся крик, прежде чем их закрутило в водовороте магии.       Хвост уже был не в состоянии последовать их примеру. И если следующим утром город разбудили крики магловского мужчины, которому не повезло обнаружить труп с оторванной рукой, лежащий лицом в грязи, то кому было до этого дело?       Гарри проснулся не там, где ожидал; не то чтобы он ожидал проснуться вообще.       Всего на несколько мгновений он открыл глаза, но комнату вокруг было практически невозможно разглядеть без помощи очков.       Его окружало море белого, почти как будто пространства и не существовало вовсе.       То, на чем он лежал, вроде как напоминало кровать, хотя он не был до конца в этом уверен. Что бы это ни было, оно ощущалось пластиковым и прилипало к его пылающей коже. Когда он попытался пошевелиться, совсем немного, ткань двинулась вместе с ним. Он поморщился от этого ощущения и снова улегся.       Единственное, что он знал — это то, что он невероятно, противоестественно спокоен. На самом деле, он никогда в жизни не чувствовал себя настолько расслабленным.       Он не мог вспомнить, как попал в такое странное место, и не был полностью уверен, почему на ум пришло столь нелепое описание: ад, маскирующийся под рай. Вся эта концепция казалась слишком сложной для его разума в тот момент.       Все так и было.       Ибо место было не только белым, но и заполнено ослепительным и резким светом, который, казалось, выжигал его чувствительные глаза.       Он осознал, что его клыки втянулись, только когда провел сухим языком по таким же сухим губам.       Прямо перед тем, как он снова заснул, по полу раздался стук каблуков.       Казалось, прошла всего секунда с момента, когда он закрыл глаза, но теперь, вновь распахнув их, Гарри понял, что очутился в совершенно другом месте.       В отличие от яркого света, эта комната казалась более темной, освещенной лишь несколькими свечами, которые его глаза сразу же выцепили из тьмы.       Он ожидал яркости, а получил лишь тусклый свет. По какой-то неясной причине он был ужасно рад, что ад решил отказаться от своего небесного маскарада.       Но, если это и был ад, то его изысканная версия — по крайней мере, насколько Гарри мог разглядеть без очков.       Проскользнувшая в его затуманенном мозгу мысль об очках заставила его отбросить с себя странно гладкое покрывало и начать шарить вокруг в их поисках. Его рука двигалась в замешательстве, натыкаясь на несколько других предметов, прежде чем ему удалось нащупать какой-то холодный материал, который немного напоминал его очки.       Он нацепил их на лицо.       Мгновенно до него дошло, что эти очки другие. Не было куска скотча, скрепляющего их, и они идеально сидели на его лице. Ему даже не пришлось подтягивать их далеко на переносицу или запутывать в волосах, чтобы они не соскользнули при первой же возможности.       Только тогда он начал осматривать комнату.       Он определенно был прав насчет ее изысканности.       Комната представляла собой смесь темных цветов — а именно глубокого, приглушенного зеленого на стенах, и открытой, похожей по оттенку темной древесины. На одной стене было большое окно, почти во всю ее высоту, полностью завешенное темно-зелеными шторами, не пропускающими ни единого солнечного лучика. Гарри мгновенно узнал их, и это, само собой, беспокоило его еще больше.       Виктор Крам в начале года показывал ему фотографию чего-то похожего в своей собственной спальне. Дизайн был создан специально для квиддичных игроков, чтобы дать возможность вылететь из своей комнаты прямо наружу. На этом сходства не заканчивались: стены были покрыты аккуратно развешанным квиддичным снаряжением. А именно, на настенном держателе лежала Нимбус 2001 (которая, как Гарри предполагал, могла быть выбрана лишь для соответствия цветовой схеме).       Наконец Гарри отвел взгляд, чтобы осмотреть остальную часть комнаты. Из нее вели три двери темного цвета: одна обычная, одна с окошком вверху и одна двойная дверь, которые, видимо, раздвигались.       Гарри опустил глаза на прикроватную тумбочку, с которой он взял свои новые очки, и замер.       Поднос с завтраком. Покрытый стазис-чарами.       И рядом с ним... то самое кольцо, что Волдеморт засунул ему в рот прошлой ночью.       Седрик. Статуя. Хвост. Пальцы у него во рту.       На него словно вылили ушат ледяной воды. Каждая кость в его теле, казалось, содрогалась и тряслась от безумного, лихорадочного страха.       Он должен был бежать, спрятаться, убраться прочь.       Где он был?       Это не было похоже на комнату, которую Дамблдор использовал бы для чего-либо. Но... может, Сириус? Разве он не происходил из семьи чистокровных? Разве он не жил теперь в роскошном поместье чистокровного рода?       Он знал, что лжет самому себе.       Они не могли его спасти. Он напряг память, пытаясь восстановить последовательность событий после аппарирования. Он мог вспомнить только нечто слепяще-белое и яркое.       Он стойко проигнорировал завтрак, поставленный рядом с ним, и бросился к дверям. Первой он открыл ту, что сам счел «обычной». Это была большая ванная комната, оформленная в тех же цветах, что и комната. Гарри захлопнул дверь.       Только бросившись к раздвижным дверям, он осознал, что облачен в шелковую пижаму.       Он с некоторой силой раздвинул дверь, сразу же поняв, что в этом не было нужды. За ней открылся гигантский гардероб, заполненный таким количеством вещей, что у Гарри пошла кругом голова. Мантии, рубашки, брюки и обувь. Все элегантные, все деловые.       Ничего из того, что Гарри когда-либо захотел бы надеть — если быть честным, он бы предпочел один из значков «Поттер-вонючка». Он чуть не ударил себя по голове за эту мысль. Что ты делаешь? Волдеморт похитил тебя. Тебе нужно выбираться.       И вдруг он услышал шаги, и, словно по какому-то давно забытому инстинкту, отпрянул в тускло освещенную гардеробную. Дверь с окошком распахнулась, хотя никто ее и не толкал.       И его человек-кошмар вошел.       Его дыхание мгновенно участилось.       — Доброе утро, дорогой, — прозвучал голос, все такой же высокий и холодный, но почти... нежный. Как охотник, обращающийся к дикой лани, пытающийся убедить ее, что ее не убьют, если она сделает еще несколько шагов к свету. — Ты что, не завтракаешь?       Нет уж, не когда завтрак отравлен.       Волдеморт вошел в комнату — его свободная темная мантия развевалась в такт шагам — и сел на кровать Гарри. С отвращением Гарри осознал, что на ногах у мужчины ничего не было.       Прошла минута, прежде чем Гарри понял, что Темный Лорд хочет, чтобы он сел рядом с ним.       Он был слишком напуган, чтобы сделать что-либо иное.       Добравшись до кровати, он неловко придвинулся, пока его спина не уперлась в изголовье, и поджал под себя ноги.       Волдеморт ответил ему ужасной улыбкой.       Гарри в ответ содрогнулся.       Глаза Волдеморта проследили за этим движением, и улыбка исчезла. В его ядовито-красных глазах мелькнула вспышка гнева. Однако она потухла, стоило только Гарри ее заметить.       Гарри никогда не знал за Лордом Волдемортом умения сдерживать свой гнев, и был вполне уверен, что, когда он наконец обрушится на него, то подавленная ярость эта будет многократна.       — Тебе стоит поесть, дитя мое, ибо, кажется, ты ешь не столько, сколько должно ребенку твоих лет.       Когда мужчина заговорил, его шипение звучало еще ужаснее, чем прежде; чудовище словно специально демонстрировало два огромных клыка, выступавших из его пасти. Гарри мысленно встряхнул головой, с ужасом думая о том, что будет, если он поддастся импульсу, перестав сдерживать недовольство.       Лорд Волдеморт наклонился над кроватью и взял поднос.       Он положил его перед Гарри так же, как кошка приносит дохлую птицу. С гордостью. Как будто Гарри должен быть благодарен.       И, к собственному удивлению, Гарри обнаружил, что так и есть.       Будь оно отравлено или нет, Волдеморту не было необходимости кормить его. Или класть яд в ту еду, что ему нравится.       Кроме того, если только это не была жестокая шутка (например, такая, где он потянется к еде, а она превратится в черный дым. Смех; жестокий смех за его счет), он сомневался, что Волдеморт захочет убивать Гарри вкусной едой.       Не когда они одни. Не когда он ведет себя так... спокойно.       Не когда Гарри был так уязвим прошлой ночью; так восприимчив ко всему, что Волдеморт пожелает с ним сотворить.       Гарри взял столовые приборы и поднес ко рту ложку с чем-то. Это было на удивление приятно, и богатое, сладкое тепло разлилось по его языку и спустилось в горло.       Все его тело расслабилось от этого ощущения, и его глаза закрылись; натяжение кожи напомнило ему, что это совершенно точно были не его очки.       В своем сонливом тумане он мог бы поклясться, что снова слышал, как Волдеморт издает тот странный мурлыкающий звук.       — Дитя мое, я так не люблю делать это, когда ты только проснулся, однако надеюсь, завтрак это компенсирует.       Гарри замер и сжал ложку с такой силой, что побелели кончики пальцев. Сделать что, пытать его? Выбить его из ложного чувства безопасности?       — Я принял решение, как твой отец, оставить тебя у меня на оставшуюся часть учебного года и летние каникулы.       Гарри не знал, что на это сказать. Он поднял взгляд от подноса и отчаянно хотел хоть что-то ответить, но его горло словно замерзло внутри.       — Я знаю, что это было... трудное время для нас обоих. Из моей переписки с твоим опекуном на протяжении последних лет, я знаю о твоем решении остаться с твоими... родственниками по матери. И Лорд Волдеморт понимает это до определенной степени. Пусть я и был великим, на тот момент у меня не было ни настоящего тела, ни средств обеспечить тебе то внимание, которого ты заслуживаешь. Это изменилось. — Волдеморт сделал драматическую паузу, прежде чем продолжить: — Однако, я признаю, что ты рос не со мной и оттого мысль о моем вмешательстве в твое воспитание может быть тебе не по нраву. Мне пришлось прибегнуть к более жестким мерам, хотя я уверен, ты понимаешь, что обстоятельства не оставили мне много выбора.       Онемение, казалось, пробежало по всему телу Гарри. На самом деле, он был настолько оцепеневшим, что единственная мысль, промелькнувшая у него в голове, была о том, что ему не так уж долго осталось расти.       И, как следствие, все, что он мог сделать — это кивнуть.       Почему Дамблдор никогда не говорил ему, что Темный Лорд одержим им несколько другим образом? Почему ему никто никогда ничего не говорил?       И затем он замер. Дамблдор же говорил ему что-то однажды, не так ли? После всей той истории с Тайной Комнатой он сказал: «По крайней мере, он не пытался, скажем так, оказать на тебя влияние, дорогой мальчик». Это было расплывчато и казалось бессмысленным в другом контексте.       В памяти Гарри всплыло еще одно воспоминание: как он входил в кабинет Дамблдора и видел, как тот быстро передает письмо Фоуксу, после чего оно тут же вспыхивает.       — Пожалуйста, поешь. Я пытался учесть твои предпочтения, однако описания, данные младшим Малфоем, были и расплывчаты, и не вселяли надежд. Он упомянул, что тебе нравится трюфельный тарт, и хотя это никоим образом не завтрак, я подумал, что что-то весьма сладкое с более мягкими нотками подойдет твоим вкусам.       Гарри снова поднес ложку к губам, лишь затем осознал, что та дрожит в его руке. Его пальцы онемели от силы хватки.       И в тот момент ему на ум пришла книга Дадли (одна из немногих уцелевших вещей в комнате, которую ему так щедро отдали). У него было твердое издание «Алисы в Стране Чудес», и хотя Гарри не особенно понравилась история, теперь у него было стойкое ощущение, что именно в нее он сейчас провалился.       Как болезненно иронично.       Ибо подобный уровень безумия мог быть возможен лишь на страницах сказки, такой, где человек из его кошмаров будет пытаться провозгласить себя его отцом, прямо как он это делал прошлой ночью. Было ли это прошлой ночью? Гарри понятия не имел, как долго он проспал.       Волдеморт встал и начал открывать шторы, что дало Гарри несколько драгоценных мгновений на размышления.       Была ли это какая-то запутанная попытка заставить Гарри перейти на его сторону? Дать мальчику, которого он сделал сиротой, искаженное представление о семье и надеяться, что этого будет достаточно?       Он съел еще одну ложку, прежде чем отодвинуть миску совсем.       Ему стало очень дурно.       — Мне так не нравится вываливать на тебя все это разом, дитя мое, однако я также должен выразить некоторые другие свои опасения. Когда я стимулировал твои клыки вчера вечером, — значит, это все-таки было вчера, — это, казалось, причиняло тебе боль. Как если бы их не выпускали и не ухаживали за ними какое-то время. Твой опекун настоятельно заверял, что о тебе заботятся должным образом, однако я говорил ему, что ему нужно обеспечить заботу и о твоей слизеринской стороне...       — Почти три года, — ответил Гарри, наконец почувствовав достаточно уверенности, чтобы совладать с собственным голосом.       Он выпускал свои клыки однажды, и только однажды. Он мало что помнил о той ночи, когда они появились, кроме того, что кричал и проснулся на следующее утро в больничном крыле.       Самое первое, чему он научился, — это как втягивать их обратно. Мадам Помфри пыталась научить его, но сама знала очень мало, и когда дело дошло до того, чтобы пригласить магозоолога, Гарри сказал, что и не хочет знать.       Он полностью пропустил все то, что Лорд Волдеморт сказал после, и, говоря откровенно, ему было все равно.       Он не хотел слушать, как его высмеивают за то, чем Лорд Волдеморт явно гордился. Гарри был другим. Гарри выбрал Гриффиндор. Но слова, которые затем вновь привлекли его внимание, были не совсем теми, которых он ожидал.       — Ты не улыбаешься так, как раньше, мой сын.       И Гарри... Гарри не знал, что на это ответить, или что он вообще об этом думал. Он был убежден, что никогда не улыбался в присутствии Лорда Волдеморта, и определенно не планировал начинать.       Но он знал, что должен что-то сказать. Сказать этому мужчине, чтобы тот горел в аду, что тот не имеет понятия об истинных радости и счастье.       Что Гарри не позволит манипулировать собой так, не снова.       Но в тот момент Гарри не был даже уверен, знает ли он сам значение истинного счастья. Истинное счастье для Гарри в тот момент означало бы спасение, и Гарри знал, что оно не придет.       По крайней мере, не скоро.       — Это потому, что ты скучаешь по Аляске?       Аляска? Гарри был почти уверен, что никогда не был на Аляске, точно не на своей памяти.       И, словно сама магия велела, именно тогда его рот решил открыться в его старой гриффиндорской манере.       — Аляска?       — Да, Аляска, твоя змея?       Гарри вдруг замер.       — У меня... нет змеи.       Впервые Волдеморт, казалось, заколебался. Его плечи напряглись, и Гарри с ужасом наблюдал, как его лоб нахмурился под напором эмоции, бушевавшей в нем.       Шрам Гарри обожгло, и по связи пробежала какая-то странная эмоция. И, к удивлению Гарри, это была не ярость.       — Я не был осведомлен о ее кончине, — наконец сказал мужчина, и неужели он не мог, ради разнообразия, сказать что-то, имеющее смысл? У Гарри никогда не было змеи, Дурсли до смерти их боялись.       Возможно... возможно, он имел в виду ту змею, которую Гарри выпустил из зоопарка, когда был младше? Но нет, Гарри едва обменялся с существом парой слов.       — У меня никогда не было змеи, — наконец выдавил Гарри, и его замешательство наконец перевесило страх. Но страх чего именно? Этот Волдеморт, казалось, не делал с ним ничего, кроме как открывал шторы и кормил завтраком.       Волдеморт снова замер, и еще одна болезненная искра чего-то непонятного прошла по его шраму.       Волдеморт начал гневную тираду шипения, Гарри отпрянул к изголовью кровати.       Большая часть была непонятна, но Гарри удалось уловить несколько слов: 'лжет', 'глупый', 'никогда не доверять'.       Пылающие красные глаза устремились к лицу Гарри, и мужчина, казалось, несколько успокоился.       — Змеи какого вида твои любимые, Гарри?       Гарри подпрыгнул на месте: на секунду он моргнул, а когда его глаза снова открылись, Волдеморт был прямо перед ним.       — Я-я правда не знаю.       В большинстве столкновений Гарри с Волдемортом он был под действием адреналина, и ему не нужно было беспокоиться о том, что он говорит, потому что он всегда верил, что сбежит. Раньше он и не догадывался, как сильно он будет скучать по этой твердой уверенности.       Ему казалось, что стены этого места смыкаются вокруг него, словно великий зверь, пытающийся проглотить его целиком.       — У тебя несколько любимых?       — Я правда не знаю никаких.       Гарри не мог не испытывать стыда за то, как он съежился. Ах, какой же он Мальчик-Который-Выжил. Какой же он храбрец.       Волдеморт, казалось, глубоко вдохнул и выдохнул с долгим шипящим звуком.       — Я правда не знаю никаких, отец, — поправил Волдеморт, и Гарри резко вдохнул. — Я полагаю, ты не боишься змей?       Осознав, что вновь потерял смелость говорить, Гарри покачал головой. Что-то было в этом лице так близко, в этих глазах, впивающихся в него...       Говоря откровенно, он и правда не знал. Первая змея, которую он встретил, была замечательной и проучила Дадли. Вторая была гигантской и пыталась его убить.       Но он знал, что не может ответить иначе. Он знал ответ, который хотел услышать Волдеморт, и если он хотел выжить, он должен ему этот ответ дать.       Он отдаст что угодно, чтобы выжить.       И затем улыбка вернулась на лицо Волдеморта, и Гарри показалось, что весь его мир рушится.       — Лорд Волдеморт — любящий отец, и, будучи таковым, он отведет тебя познакомиться с твоим магическим фамильяром.       Сердце Гарри замерло в груди.       Он не хотел другого магического фамильяра (особенно такого, который, он был уверен, либо съест, либо отравит его).       С тех пор как не стало Хедвиг, он с трудом мог смотреть на других животных. Не говоря уже о попытке создать с ним связь.       — Я не думаю, что змей разрешено держать в Хогвартсе, — сказал Гарри, цепляясь и за надежду, что это правда, и за предыдущее заявление, что Волдеморт отпустит Гарри обратно домой в следующем году.       Кожа на лбу Волдеморта сморщилась.       — Я уже подал и оформил для тебя исключение. Поскольку у нас есть средства как контролировать это существо, так и общаться с ним, это позволяет нашим узам быть глубже, чем у большинства. Следовательно, им пришлось сделать для тебя исключение.       Гарри обнаружил, что неловко кивает. Как Волдеморту удалось подать какое-либо заявление в Министерство?       Это была еще одна причина, по которой Гарри не хотел змею: его способность говорить со змеями никогда не ощущалась по-настоящему его собственной. Это была черта его сущности, которая просто не гармонировала с остальной его личностью, и даже близкие ему люди предпочитали делать вид, что ее не существует.       Он не мог представить, что они подумают, если он установит связь со змеей как с магическим фамильяром. То есть, при условии, что он вообще когда-нибудь выберется отсюда.       — Я запланировал на сегодня показать тебе наш дом. Поскольку уже стоит поздний полдень, я предлагаю начать как можно скорее.       Полдень?       — Я рекомендую тебе надеть что-то вместо пижамы.       Гарри посмотрел на себя и увидел темно-зеленый шелк. Волдеморт его переодел? Он быстро решил, что не хочет знать ответ.       Он вошел в гардеробную и закрыл за собой дверь. В тот момент его колени подкосились, и он опустился на пол. Ему показалось, что он не может дышать.       Ему нужно было одеться. Он, может, и не видел Волдеморта, но чувствовал его. Слышал легкое движение его ног.       В любой момент он мог сорвать дверь с петель, если бы только захотел добраться до Гарри.       Лорд Волдеморт не был человеком терпеливым.       Гарри бросился к ящикам и вытащил что-то достаточно простое и скромное, но, конечно, не настолько, чтобы оскорбить монстра, с которым он был заточен.       Черная водолазка и брюки. Черная мантия с темно-зелеными акцентами. Выбор цветов был несколько ограничен, но в тот момент ему было все равно. Он не понимал, зачем Волдеморт вообще дал ему одежду.       Он попытался сохранить спокойствие, когда осознал, что каждая вещь сидит на нем безупречно. У него было не так много времени.       Он попытался сохранить спокойствие, когда увидел в углу аккуратно сложенное детское одеяло, тоже того же ужасного оттенка темно-зеленого, с серебряной надписью «Гарри».       Он сделал вдох и раздвинул двери.       Волдеморт бросил на него тяжелый, задумчивый взгляд, прежде чем резко развернуться на каблуках.       Волдеморт открыл дверь его спальни. Дверь его спальни не была заперта. Он знал, что не может сбежать сейчас, не зная, где находится.       Но было логично, что если дверь не заперта, то и окно тоже. И если Волдеморт вернет его в ту же комнату этой ночью, у него может быть шанс — особенно если он будет знать, как это место выглядит снаружи.       — Все очень мило, спасибо, — сказал Гарри, глядя на свои ноги. Была, конечно, вероятность, что Волдеморт отведет его в тюремную камеру. Но это была не рассчитываемая погрешность, с которой ему придется просто смириться.       Гарри прошел мимо Волдеморта в главный зал, в такой некомфортной близости, что у него по коже побежали мурашки.       Зал был большим, но выкрашенным в такой темный оттенок, что тени, казалось, отражались на полу. Совсем как в прошлой комнате, Гарри чувствовал, что стены смыкаются вокруг него.       Волдеморт царственно прошествовал по залу, а Гарри заковылял следом, все еще чувствуя боль во всем теле. Его мигрень, казалось, и не собиралась утихать.       Каждые несколько шагов Волдеморт останавливался, чтобы представить ему очередную комнату, всякая была до нелепости роскошна, и они петляли по такому количеству коридоров, что Гарри понял: это бесполезно. Никакая экскурсия в мире не поможет Гарри разобраться в этом лабиринте.       Вскоре они достигли лестницы, и впервые Гарри остановился и уставился.       Верхняя площадка представляла собой открытое пространство, нависавшее словно балкон над нижним этажом. Две величественные лестницы спускались вниз симметричными изогнутыми дугами, а потолок над ними казался бесконечным, уходя ввысь, насколько хватало глаз. Гарри не мог с уверенностью сказать, дерево это или камень, но каждый сантиметр был испещрен резными узорами и рунами.       Если что-то и было очевидно, так это то, что Волдеморт обожал зрелищность.       — Здесь мы будем принимать большие группы гостей. Некогда многие официальные торжества проводились в этой комнате.       Гарри это не удивило — лестницы, может, и были грандиозными, но помещение вернее было бы назвать бальным залом. По крайней мере, судя по тому, что он о таких знал.       Они оба спустились по лестнице, и снова Гарри почувствовал беспокойство. Кто еще здесь был? Что, если они столкнутся с Пожирателем Смерти?       Гарри уставился на одну из больших люстр.       Но Волдеморту явно было плевать, и он повел Гарри по еще одному извилистому коридору и после направился к небольшой лестнице, которую Гарри почти не заметил в тусклом свете свечей.       Монстр взмахнул рукой, и появился светящийся шар. Он покачивался перед ними, источая мягкое сияние, пока они проходили мимо стен с резьбой. Резьбой с изображением кричащих женщин и мужчин. Крови. Кошмаров.       Если Волдеморт и собирался бросить его в клетку, то это она точно должна была стоять здесь.       — Мой кабинет, — заявил Волдеморт, толкая большую деревянную дверь костлявой рукой. — Входи.       Гарри прошмыгнул мимо Волан-де-Морта в кабинет, отчаянно надеясь, что по меньшей мере, что-то полезное для Ордена он сможет выведать, порывшись в его личных бумагах.       Комната была не менее величественной, чем все остальное в поместье. Письменный стол, окруженный вереницей шкафов, и большой зеленый диван, придвинутый к одному углу.       Волдеморт, меж тем, заговорил:       — Можешь ходить куда захочешь в этом доме, если только дверь не заперта. Если же заперта, ты всегда можешь попросить ключ.       Гарри кивнул, но сосредоточился на комнате. Он не получал абсолютно никакой выгоды из полного доступа к особняку, если даже понять не мог, как здесь ориентироваться.       И ему также не понравилось, как это было сказано. Это прозвучало так, словно Гарри здесь надолго.       В попытке отвлечься, Гарри поднял взгляд на тисненую рамку на столе Темного Лорда.       И, казалось бы, в сотый раз за этот день кровь Гарри застыла в жилах.       Ибо в той рамке была фотография с ним, но не с ним одним. На снимке малыш Гарри играл на траве, а прямо за ним был человек, более подобный тени. Клочок черного тумана с ужасным лицом порхал вокруг, спокойно разговаривая и выпуская клубы дыма, будто направляя малыша в его игре.       Гарри показалось, что он сейчас упадет в обморок.       — Твой шестой день рождения, — подсказал Волдеморт, увидев, куда смотрит Гарри, и Гарри мог поклясться, что монстр ухмылялся, — у нас был довольно прекрасный день, хотя я сомневаюсь, что ты его помнишь.       Пауза.       — Не помню.       — У меня есть еще, если хочешь посмотреть. Я нахожусь под впечатлением, что мы никогда не просматривали ни один из наших фотоальбомов вместе, дитя мое.       — Не просматривали, — ответил Гарри почти отчаянно. Что еще есть у этого монстра? Что еще он знает? Сколько всего Гарри не знал?       Как многое из своего извращенного, искаженного детства он позабыл?       Именно тогда Лорд Волдеморт протянул свою ужасную руку, почти как если бы ожидал, что Гарри возьмет ее в свою.       Они оба оставались в безмолвной неподвижности.       Волдеморт убрал руку и направился к стоящему неподалеку деревянному шкафу, из которого он достал большую книгу в красном кожаном переплете. На обложке серебряными буквами было вытеснено: «Книга воспоминаний семьи Риддлов!»       Волдеморт переместился к дивану у противоположной стены, и Гарри наконец последовал за ним. Он уселся как можно дальше от безумца, пока тот раскрывал книгу на коленях.       Она начиналась, как и большинство фотоальбомов, с нескольких страниц тонкой глянцевой бумаги, прежде чем перейти к фотографиям.       Первая из них заставила его волосы встать дыбом.       Это была его самая первая школьная фотография, сделанная, когда ему было всего пять лет и он неловко замер, утопая в одежде, которая была ему раз в десять велика. Его волосы были не расчесаны, а очки выглядели совсем кошмарно, держащиеся благодаря какому-то чудо, не иначе. Но тем не менее, на его беззубый рот был растянут в широчайшую улыбку.       Волдеморт провел одним длинным когтем по лицу Гарри и снова улыбнулся своей ужасной улыбкой.       — Естественно, я бы предпочел начальную школу для волшебников или частного учителя, однако в то время я не был твоим основным опекуном и не имел права голоса.       Гарри мало что понимал в происходящем, но он знал, что Волдеморт не был его основным опекуном и сейчас.       Он будет мертв через неделю.       Но, по-видимому, Волдеморт закончил рассматривать фотографии и захлопнул книгу.       — Чуть не забыл, я хочу показать тебе, что я сохранил их.       Сохранил что?       Волдеморт вернулся к шкафу и вытащил зеленую коробку, которая лежала под грудой книг.       Когда он поставил коробку, Гарри заметил, что на крышке серебряными буквами было вытеснено слово «Письма».       Письма? Это от его предполагаемого опекуна? И каково же имя этого загадочного персонажа, о котором монстр твердил весь день?       Крышку сняли с коробки, и какая-то часть Гарри внутри умерла.       Ибо на самом верху стопки бумаг лежало детское письмо, написанное каким-то зеленым карандашом. Оно было в основном неразборчиво, но вверху явно было что-то связанное с «Па-па», а внизу совершенно определенно присутствовало искаженное написание имени «Гарри».       Когда он написал эту хрень?       Волдеморт перелистывал их, вытаскивая смятое письмо за письмом, и все они были написано подозрительно похоже на то, что, прости Мерлин, было стилем письма Гарри-малыша (то есть едва разборчивым и с ограниченной концентрацией), пока не достал несколько писем, которые казались более продвинутого уровня.       Это... Он точно не писал их.       Почерк был знакомым, но не принадлежал ему. Скорее, это выглядело как почерк кого-то другого, отчаянно пытающегося подражать его собственному, но он не мог понять зачем.       Он хотел спросить. Потребовать. Что, черт возьми, это за сумасшествие? Во что его втянули?       Но он знал, что не обладает подобной роскошью.       — Я в курсе, как важно для детей знать, что родители хранят их детские рассказы. Я стремился поступать так же. Лорд Волдеморт, естественно, сохранил бы и любые твои рисунки, но к тому времени, когда я смог забрать твои письма собственноручно — или рукой другого, кем я управлял, — чтобы сохранить их в надежном месте, ты был уже слишком взрослым, чтобы присылать их мне.       Крышка коробки была возвращена на место.       — Дитя мое, ты должен простить мою роковую ошибку, — драматично заявил Волдеморт, и новая волна страха накатила на Гарри, — Я совершенно забыл... о твоей бедной сестре!       Сестра. Гарри во второй раз взмолился какому-то неведомому богу, даже взмолился, чтобы Волдеморт не похитил еще одного ребенка для игры в Счастливую Семью. Как долго эта бедная девочка была у него? Были ли у нее родители? Люди, которые ее ищут?       Гарри не припомнил, чтобы видел в газетах объявления о пропавших, но он и не искал особо. Он знал, что умеет удирать, но не имел ни малейшего понятия, как прихватить с собой другого человека. Не тогда, когда он не смог спасти Седрика. Не тогда, когда он привел того мальчика к смерти.       Волдеморт дотянулся до щели вверху стены, судя по всему, соединенной с какой-то системой труб, и вытащил огромную змею.       А. Сестра. Нагайна.       Он ошибочно думал, что змея Темного Лорда должна была умереть много лет назад.       Змий, ибо термин «змея» не мог даже близко описать существо, обвившееся вокруг шеи монстра, защитно сложив свои кольца вокруг его горла.       — Детеныш Хозяина. Приятно познакомиться.       Гарри подпрыгнул на месте. Почему-то Гарри забыл, что всем змеям ужасно хочется с ним поговорить.       — Мне тоже приятно познакомиться, — ответил Гарри, не зная, какого ответа существо с такими большими клыками ожидает от него.       Змий склонил голову набок.       — Мой брат?       Гарри кивнул. Ему не понравилось радостное выражение, появившееся на лице Волдеморта.       — Хочешь подержать ее, Гарри?       И Гарри снова вздрогнул, потому что это был первый раз за долгие годы, когда монстр назвал его по имени.       Он не стал ждать ответа.       Гигантскую змею подняли, и Гарри почувствовал себя совершенно беспомощным, когда кольца этой твари обвились вокруг его плеч.       Он чувствовал, как дрожит.       Нагайна была тяжелой, такой невыносимо тяжелой на его плечах; она казалась неподъемным грузом, вдавливающим его в землю.       — Ты теплый, детеныш, — прошипела она, — Теплее, чем Хозяин. Прямо как он говорил.       — Спасибо, — пробормотал Гарри.       Нагайна обвилась вокруг его плеч вдруг обмякла. Волдеморт должен был видеть, что он ничего не сделал. Он не убил его змею.       — Кажется, ты ей уже понравился, — сказал Волдеморт, выдергивая Гарри из его мыслей, — Она не засыпает среди чужаков.       Гарри выдохнул.       — Кажется, уже позже, чем я думал, — сказал Волдеморт, — Не хочешь поужинать?       Волдеморт орудовал приборами с хирургической точностью — его белые чешуйчатые пальцы контрастировали с потускневшим гравированным серебром. Каждые несколько мгновений его коготь царапал вилку, порождая мерзкий визжащий звук, от которого Гарри передергивало до самых костей.       — Я договорился, что завтра мы пойдем за покупками, сын мой.       Покупки. Разум Гарри стремительно заработал: если они пойдут в знакомое место, Косой переулок или, упаси Мерлин, Ноктюрн, то у него будет хороший шанс сбежать. И, даже если нет, он будет окружен людьми, а значит, должен же найтись кто-то, кто либо защитит его, либо вызовет Министерство.       — Есть много разных мест, где мы сможем найти фамильяра, который тебе подойдет. Помимо нескольких магазинов рептилий, я также могу вспомнить нескольких заводчиков, работающих со многими разнообразными типами. Я уверен, мы сможем найти что-то, что тебе подойдет. Есть предпочтения по цвету?       Гарри сидел в тишине и ковырялся в своей тарелке: жареный цыпленок, хрустящий картофель, морковь и подливка. Он любил все эти вещи — и ненавидел, что Волдеморт это знал.       Неужели ничто не было в безопасности, ничто не могло остаться в тайне от него? Ни простое предпочтение в еде, ни размер одежды?       — Я ожидаю ответа, сын мой.       Будто каждый раз, когда он думает, что я ускользаю, он снова называет меня своим сыном. В его глазах я не Гарри и не Поттер. Чем дальше я убегаю, тем больше он считает меня собственностью, которой нужно завладеть.       Мне просто нельзя позволить ему поймать меня.       — Я правда не знаю. Правда. Мне нравятся яркие цвета, белый и желтый, наверное. Я не видел много разных… экземпляров.       Волдеморт хмыкнул.       Они оба сидели в молчании. Волдеморт подносил ко рту по одной ложке за раз. Гарри ковырялся в остатках подливки на краю тарелки.       Нагайна тяжелым грузом давила на плечи Гарри.       — Смысл семейного ужина — в общении, Гарри. В том, чтобы делиться впечатлениями и «наверстывать» события дня. Сейчас для нас это не самое простое, поскольку мы провели день вместе.       Гарри пришлось сдержать вздох.       — И, я заметил, ты не обращался ко мне сегодня ни одним подходящим титулом. Как я говорил ранее, я понимаю, что ты чувствуешь себя немного застенчивым и неуверенным в новой обстановке, что очень характерно для подростков. Однако я считаю это важным элементом связи между нами двумя: особенно учитывая, что в прошлом наши отношения были так напряжены. Прав ли я, предполагая, что твои прежние магловские опекуны требовали, чтобы ты называл их «тетя» и «дядя»?       Гарри кивнул, не зная, стоит ли говорить Волдеморту об этом. Но, раз он, кажется, и так все знает...       — Поскольку мы не общались лично, полноценно, долгое время, я понимаю, что ты не называл меня «отец» вне своих собственных мыслей много-многие годы. Дольше, чем ты, вероятно, можешь помнить.       Гарри с момента своего прибытия многое понял о себе, но он был почти уверен, что никогда не называл Волдеморта отцом, особенно не в своих мыслях.       Но ведь были те письма.       Если бы Гарри не был так уверен в обратном, он бы сказал, что у него сотрясение мозга. Ничто не имело смысла. Ему начинало казаться, что он не может отличить верх от низа.       — Прости, — сумел выдавить Гарри и тут же опустил глаза на колени.       — Я заберу у тебя твою сестру теперь; вы оба выглядите уставшими.       Волдеморт встал, и Гарри подавил желание отшатнуться, когда мужчина прошел за его спиной и снял змею с его шеи и торса.       Его руки были так близко к его шее.       Руки, которые когда-то так отчаянно жаждали его смерти.       Даже его тело больше не было в безопасности.       — Нам нужно приучить тебя к вечернему распорядку, и я предлагаю начать сейчас же. Нет причин медлить.       Гарри сосредоточенно смотрел на свои ноги.       — От тебя не будется требоваться отход ко сну в определенное время, так как я верю, что в этом нет необходимости на летних каникулах. Однако, если ты решишь засиживаться допоздна, я бы предпочел, чтобы ты занимался чем-то полезным. — Видя, что Гарри не собирается отвечать, он издал звук, как будто пытаясь прочистить горло. Вместо этого у него получилось странное шипение. — Я ожидаю, что ты будешь работать со своими клыками по крайней мере раз в день, предпочтительно по вечерам, чтобы предотвратить вызываемый ими дискомфорт или боль.       Волдеморт снова сделал паузу.       — Когда мы приведем домой твоего фамильяра, — Гарри едва не заскулил при этих словах, — я буду ожидать, что ты возьмешь на себя все заботы о нем. И, поскольку он будет необученным, ты должен будешь держать его в террариуме ночами, по крайней мере в первые несколько месяцев.       Гарри кивнул.       Гарри почувствовал, что готов был расплакаться, когда пальцы Волдеморта скользнули в его рот. Но, к его удивлению, его клыки вышли почти мгновенно и с лишь легким жжением. Яд, заполнявший его рот, все еще был неприятен, но ощущался далеко не так ужасно, как обычно.       Его руку взяли, и он почувствовал, как в ладонь вкладывают кольцо с прошлой ночи. Он сразу же засунул его себе в рот. И впервые за этот ужасный день он почувствовал некое подобие спокойствия.       В оцепенении он ощутил, как руки с длинными когтями легли на его плечи, ведя его по коридору. Дверь отворили, и Гарри едва заметил это.       Его уложили на мягкую простыню. Волдеморт заставил его надеть пижаму больше получаса назад, но сейчас он не мог думать об этом. Он едва мог дышать.       Он чувствовал себя пьяным. Так, как никогда прежде. Он не знал, что его челюсть и рот могут чувствовать себя нормально. Безболезненно.       Он не чувствовал этого так долго.       Гарри рухнул на подушку с такой силой, какой не помнил за собой. Хотя сегодня он практически ничего не делал, чувствовал он себя абсолютно опустошенным.       О, если бы он только знал, что нечто гораздо худшее только ожидало его впереди.       Ибо даже его сны не были в безопасности от великого Лорда Волдеморта.       Гарри шел по залам своего дома, и мантия развевалась в такт его шагу. Его сын был дома, наконец, дома. И это место уже казалось темным и тихим, когда тот спал. Он находил веру лишь в мысли, что его сын, вероятно, был с ним, или скоро будет, в их общем разуме.       Ни у одной другой семьи не было такой глубокой связи.       И она принадлежала Гарри.       Гарри весьма неодобрительно относился к своему прежнему поступку — убийству Хвоста. Он был справедливо возмущен чудовищным ущербом, нанесенным его собственному сыну, однако это было чересчур поспешно. Если бы не тот хнычущий крысеныш (Гарри бы очень предпочел, чтобы тот оставил его семью в покое, отвратительное существо), у него была бы рука. А рука — это способ призвать самых близких его последователей к нему.       Крауч должен был скоро прибыть. Он не презирал его так сильно, как Хвоста, и с его помощью мог созвать своих самых верных.       Его сыну нужны были стражи. Учителя. Слуги.       Гарри думал, что предусмотрел все, но даже у величайших случаются небольшие промахи время от времени.       Ничто из этого не было виной Гарри. Гарри обманули. О его собственном сыне, между прочим! Он никогда больше не доверит своего сына другому опекуну. Но он никогда не сможет оградить своего сына от Хогвартса.       Приятное ощущение прошло тогда по связи, и Гарри улыбнулся: его сын был с ним. Тот сегодня казался немного отстраненным, но это Гарри мог понять. Как бы близки они ни были как отец и сын (их самые разумы и души были сплетены; даже влюбленные, воспетые в прославленных балладах, не могли надеяться приблизиться к связи столь глубинной), они не провели много времени вместе. Они уже несколько лет были лишены возможности увидеться лично.       Его сын никогда не видел настоящую форму Гарри. Его истинное лицо.       Его сыну нужно было привыкнуть. И Гарри был более чем готов помочь этому процессу.       Резкий стук раздался где-то в поместье, и Гарри вошел в зал для собраний. Возможно, было лучше познакомить его сына с этими комнатами во снах. Этот способ общения позволял его ребенку чувствовать себя более комфортно, нежели беседы наяву.       Гарри устроился в своем кресле.       Мгновением позже Крауч вполз в комнату, с искусственной ногой в руке и кожаными ремнями на лице. Фальшивый глаз был выброшен куда-то по пути.       — Мой Лорд.       Мужчина низко поклонился, прежде чем, решив, что этого недостаточно, и отбросив искусственную ногу, распростерся на полу.       Какой... жалкий.       — Мы преуспели, мой верный, мой сын ныне там, где ему следует быть. Теперь он с нами.       Гарри наблюдал, как Барти засиял, словно это у него самого вернулся сын. Словно это была самая счастливая новость, которую он когда-либо слышал.       — Я так рад, милорд, — язык снова облизнул его губы. — Я очень старался работать с ним в этом году, следить, чтобы он был доволен и хорошо учился.       — Да, да, — оборвал его Гарри, желая, чтобы этот червь наконец замолчал. — Сегодня день торжества. Все наши должны радоваться вместе. Руку, Барти.       Мужчина неуклюже подполз ближе и припал губами к его мантии. Затем выпрямился на коленях и вытянул руку в покорном, безупречном жесте.       Палочка Гарри вонзилась в Темную Метку, отпечатанную на руке, и Барти издал леденящий душу крик.       Гарри проснулся, содрогаясь всем телом.       Штаб-квартира Ордена Феникса никогда еще не была такой оживленной.       Словно коридоры были наполнены жизнью, там, где однажды была пустая тишина. Но эта жизнь определенно не была счастливой.       Нельзя было ступить и шагу, не услышав отчаянные крики, панические стоны. Люди бегали взад-вперед, решая проблему за проблемой.       Главные выходы были зачарованы — отчаянная попытка остановить Сириуса, чтобы тот не бросился по какому-то давно потерянному следу Гарри в своем исступлении.       Гермиона и Рон чередовали сидение в тишине с криками на любого взрослого, кто осмеливался вторгнуться в их несчастье.       Альбус Дамблдор был единственным, кто сидел молча.       Секретный, незарегистрированный портал, ведущий в неизвестном направлении.       Пропавший, очевидно, похищенный, ребенок.       Многочисленные допросы в Министерстве.       Тысячи плакатов и объявлений. Каждый волшебник в стране и за ее пределами будет знать, что Мальчик-Который-Выжил был похищен.       Последнее, что они запомнили — его лицо, искаженное ужасом, когда он схватил Кубок Турнира Трех Волшебников и пропал.       Предатели в Хогвартсе.       И Альбус Дамблдор не имел ни малейшего понятия, где искать.       — Мой крестник, Альбус! Ты обязан найти моего крестника! — кричал Сириус, когда узнал. Орал благим матом на всех, кто осмеливался предположить худшее. Он выглядел еще более изможденным, чем когда вышел из Азкабана, и Люпин, как правило, был единственным, кто мог хоть как-то его успокоить.       Но и оборотень тоже почти сошел с ума. Альбус не был человеком больших эмоций, но он никогда не чувствовал столько внутри себя, как когда Люпин увидел выражение ужаса на лице Гарри.       Они решили не показывать это изображение ни Грейнджер, ни младшему Уизли.       — Из того, что мы знаем, он, вероятно, уже мертв.       — Я сомневаюсь, что это так, Сириус.       — Он с Темным Лордом! Этой мразью! Нам нужно действовать, Альбус, нет никаких шансов, чтобы он добровольно решил оставить Гарри в живых!       — Дело в том, Сириус, что я не могу согласиться с этим.       Сириус, казалось, снова готов был взорваться, но Дамблдор поднял руку.       — Боюсь, я совершил ужасающую ошибку — и не ту, о которой вы думаете. Я не сказал всей правды, и это дорогого нам стоило. Соберите Орден. Мне есть что сказать и, более того, мне необходимо принести несколько извинений.       И кое-какие тени прошлого, которые пришло время вынести на свет.