Неожиданный дуэт

      Утро 5 ноября проникло в спальню не яркими лучами, а холодной, серой сыростью. За ночь температура за окном упала ещё сильнее, и даже сквозь плотные стены и шторы пробирался холод. Первой это почувствовала Стефани. Она спала на спине, и холодный воздух, просачивавшийся под одеяло, коснулся её обнажённой кожи — плеч, груди, живота. Она вздрогнула во сне и медленно, неохотно начала всплывать из глубин тёплого, тяжёлого сна.       Сознание вернулось к ней вместе с ощущением веса на её груди. Не давящего, а уютного, тёплого. Она открыла глаза, и её взгляд упал на макушку тёмных волос, раскиданных по её груди. Голова Настасьи покоилась на ней, её щека прижималась к её коже чуть ниже ключицы. А её губы… её губы были в сантиметре от её соска. Они слегка приоткрылись во сне, и тёплое, ровное дыхание Настасьи касалось самой чувствительной кожи, вызывая мурашки, но теперь уже не от холода.       Стефани замерла, боясь пошевелиться. Она смотрела на эту спящую женщину. Утренний свет, бледный и рассеянный, выхватывал из полумрака знакомые черты: высокий лоб, тёмные брови, длинные ресницы, лежащие на щеках. Без косметики, без привычной сдержанной маски, Настасья выглядела моложе, беззащитнее. И невероятно красивой. Такая красота была не для сцены или экрана. Она была для тихих утр, для обнажённых душ, для взглядов, полных любви.       В груди Стефани что-то сжалось — смесь такой острой нежности, такой болезненной любви и предстоящей разлуки, что стало трудно дышать. Её рука, лежавшая поверх одеяла, медленно поднялась. Она не стала будить её. Она просто кончиками пальцев, с бесконечной осторожностью, коснулась её волос у виска. Она провела по ним, ощущая их шелковистую текстуру, запоминая её. — Маленькая моя… — прошептала она так тихо, что это было больше движением губ, чем звуком. Её голос был хриплым от сна и эмоций. — Моя спящая красавица… Моё сокровище…       Она водила пальцами по её волосам, медленно, ритмично, как будто пытаясь запечатлеть это ощущение навсегда. Она думала о вчерашнем разговоре, о её страхах, о её слезах. И её собственное сердце сжималось в тисках тоски, которая уже поселилась в ней, хотя до отлёта оставались ещё сутки. — Я не отпущу… — добавила она шёпотом, её глаза стали влажными. — Никуда не отпущу, даже через океаны…       Она продолжала гладить её по волосам, её взгляд не отрывался от её лица. И, кажется, её прикосновение, её тихий шёпот проникли сквозь слои сна. Настасья слегка пошевелилась. Сначала её губы коснулись кожи Стефани чуть ближе к соску, вызвав новый приступ мурашек. Потом она глубоко вздохнула, и её веки затрепетали.       Стефани почувствовала это изменение в её дыхании, лёгкое напряжение в её теле. Она не убрала руку. Она просто замедлила движения, давая ей время полностью проснуться.       Настасья медленно открыла глаза. Сначала её взгляд был мутным, несфокусированным. Он упал на бледную кожу Стефани прямо перед её лицом, на тень от её собственных ресниц. Потом он пополз вверх, пока не встретился с глазами Стефани, которые уже смотрели на неё, полные такой бездонной нежности, что у Настасьи перехватило дыхание даже в полусне.       Она ещё не говорила. Она просто смотрела, постепенно приходя в себя, осознавая, где она, на ком она лежит, чьи пальцы ласкают её волосы.       Именно тогда Стефани, не меняя выражения, тихо спросила: — Проснулась?       Её голос был тёплым, как мёд, и чуть хриплым. Вопрос был не для того, чтобы получить информацию. Он был приглашением. Приглашением в это утро, в эту реальность, в этот момент, который был таким хрупким и таким драгоценным.       Настасья не ответила словами. Вместо этого она издала тихий, сонный, почти кошачий звук — нечто среднее между хмыком и стоном. И затем, движением, полным абсолютного доверия и желания быть ближе, она прижалась к ней сильнее. Она повернула голову и уткнулась носом и губами в её шею, в то тёплое, пахнущее сном и её духами место у основания челюсти. Она сделала глубокий вдох, вбирая в себя её запах, и выдохнула горячим вздохом прямо на её кожу.       Это был ответ. Ответ куда более красноречивый, чем любое «да». Её тело, ещё расслабленное сном, полностью отдалось этому притяжению, этому островку тепла посреди холодного утра.       Стефани закрыла глаза, чувствуя, как её нос и губы ищут убежища на её коже. Её рука перестала гладить волосы и просто легла на её затылок, мягко прижимая её к себе. — Холодно, — прошептала Настасья наконец, её слова были приглушёнными, так как её губы были прижаты к её шее. — Мне тоже, — так же тихо ответила Стефани. — Но мы есть друг у друга. Мы друг друга согреем.       Настасья лежала, уткнувшись лицом в шею Стефани, и её мысли, которые удалось усыпить теплом этого утра и нежностью её пальцев в волосах, снова начали шевелиться. Они ползли, как холодные пауки, из самых тёмных уголков её сознания. Календарь. Самолёт. Океан. Концерты. Дни, недели, пустые и долгие.       Она сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле, но он стоял неподатливо. Её губы, прижатые к коже Стефани, дрогнули. И слово, тихое, пропитанное сожалением, вырвалось наружу, как стон: — Сегодня…       Оно прозвучало так горько, так обречённо, что Стефани сразу же напряглась. Она уже знала, что последует дальше. Но Настасья не остановилась. Голос её был приглушённым, но каждое слово било точно в цель: — Сегодня ты уезжаешь…       Она замолчала, снова пытаясь взять себя в руки, но следующая фраза вышла ещё более сдавленной, с ломающейся интонацией: — Я… я сейчас заплачу, кажется…       Этого было достаточно. Стефани не стала ждать, пока слёзы прольются. Она резко, но бережно развернулась на боку, оказавшись лицом к лицу с Настасьей. Её руки мгновенно нашли её лицо. Ладони прижались к её щекам, большие пальцы легли под глазами, как бы готовясь поймать первые капли. — Нет, — сказала она твёрдо, но нежно. Её зелёные глаза, ещё утренние, немного опухшие, смотрели прямо в голубые, наполняющиеся влагой глаза Настасьи. — Нет, не сейчас. Не в это утро. — Но… — попыталась возразить Настасья, но Стефани покачала головой, её пальцы слегка сжали её лицо. — Никаких «но». Слушай меня, — её голос был низким, убедительным, тем самым, что мог успокоить её собственную предконцертную панику. — У нас есть сегодня. Целый день. Он ещё наш. Мы не отдадим его слезам. Не отдадим грусти заранее. Поняла?       Она говорила это, глядя ей прямо в душу, и в её взгляде была не просьба, а требование — требование быть сильной, требование верить. — Слёзы будут. Я знаю. Они будут вечером, у трапа самолёта, и потом, когда я буду в небе, а ты здесь. И у меня тоже будут. Но не сейчас. Сейчас… — она наклонилась и поцеловала её в лоб, долго, тёплым, сухим прикосновением, — сейчас мы просто есть. Мы здесь. В одной постели. Ты чувствуешь?       Она взяла её руку и прижала её к своему сердцу. Оно билось часто, но ровно. — Чувствуешь? Оно бьётся. И оно твоё. Оно не улетает никуда. Оно остаётся с тобой, даже когда я буду за тысячу километров. А твоё… — она потянулась и положила ладонь Настасьи на её грудь, прямо на сердце, — твоё остаётся со мной. Мы просто… одолжили их друг другу. Навсегда.       Она снова поцеловала её — в нос, в каждую щёку, в уголки губ, которые всё ещё дрожали. — Поэтому не плачь. Ещё нет. Дай нам этот день. Дай нам запомнить его светлым. А грусть… грусть подождёт. Ей некуда спешить.       Её слова, её твёрдость, смешанная с такой бесконечной нежностью, действовали лучше любого успокоительного. Настасья чувствовала, как спазм в горле постепенно ослабевает. Слёзы отступили, не пролившись. Она закрыла глаза и просто дышала, чувствуя под своей ладонью тёплое, живое биение её сердца, слушая её голос, который был теперь её якорем. — Хорошо, — наконец выдохнула она, её голос был хриплым, но уже более устойчивым. — Хорошо. Не сейчас. — Вот и умница, — прошептала Стефани и притянула её к себе, обняв так крепко, как только могла, зарываясь носом в её волосы.       Ласковое перемирие, заключённое в постели, длилось ещё добрых полчаса. Они просто лежали, обмениваясь тихими словами, поцелуями в макушку, в плечо, в ладонь. Но реальность в лице урчащих желудков и сгущающегося за окном дня (пусть и серого) медленно, но верно вытягивала их из тёплого кокона.       Стефани потянулась первой, её позвоночник хрустнул мелодично. Она села на край кровати, её обнажённая спина, испещрённая едва заметными в утреннем свете следами от вчерашних страстей, была обращена к Настасье. Она потерла глаза кулаками, как ребёнок, и, не оборачиваясь, спросила: — А что на завтрак, шеф? Я, кажется, готова съесть целую курицу. Или хотя бы её яйца.       Настасья, всё ещё лежа, смотрела на эту картину: тонкую спину, изгиб позвоночника, упругие ягодицы в чёрных трусиках. И что-то внутри неё ёкнуло — не похотью, а чем-то более тёмным и иррациональным.       Стефани встала и потянулась к двери, явно намереваясь проследовать на кухню в своём нынешнем, почти что эдемовском виде. — Стефани, — позвала её Настасья, её голос прозвучал чуть резче, чем она планировала.       Стефани остановилась на пороге и обернулась, подняв бровь. — М-м? — Надень… хотя бы футболку, — сказала Настасья, садясь в кровати и натягивая на себя свой халат. Её тон пытался быть шутливым, но получился скорее напряжённым.       Стефани улыбнулась, но улыбка её была заинтригованной, слегка насмешливой. — Футболку? Почему? Здесь же тепло. Ну, почти. — Просто… надень, — Настасья неловко пожала плечами, избегая её взгляда. — Пожалуйста.       Стефани сделала пару шагов назад, в комнату, и скрестила руки на груди. Её поза была вызывающей, но в глазах плескалось любопытство и та самая, хитрая радость, что появляется, когда ловишь кого-то на чём-то. — Объясни, кошечка. Почему вдруг такая скромность? Вчера ты не жаловалась на мой дресс-код.       Настасья вздохнула, понимая, что от неё ждут честности. Она посмотрела на неё и выдохнула: — Я ревную.       Два слова. Простых, глупых, иррациональных. Они повисли в воздухе. Стефани медленно моргнула, её улыбка стала шире, но теперь в ней было больше нежности, чем насмешки. — Ревнуешь? К кому? К Гарри? К холодильнику? К моим воображаемым поклонникам в пустой квартире? — К окнам, — буркнула Настасья, указывая подбородком на окна. — Вдруг… вдруг кто-то в соседнем доме в телескоп смотрит. Или в бинокль. Москва же большая. Всякое бывает.       Это объяснение было настолько абсурдным, настолько детским и в то же время искренним, что Стефани рассмеялась — звонко, от души. — О, Боже! Ты ревнуешь к потенциальным вуайеристам из «Патриарших прудов»? Это же мило. И безумно. — Ну да, — Настасья надула губы, чувствуя себя глупо, но не в силах взять свои слова обратно. Это было правдой. Иррациональной, животной правдой. Видеть её такой — обнажённой, уязвимой, своей — и думать, что кто-то ещё может это увидеть, даже гипотетически, было невыносимо.       Стефани подошла к ней, всё ещё улыбаясь. Она села ей на колени и обняла её за плечи. — Милая моя собственница, — прошептала она ей на ухо. — Завесь шторы тогда. Глухо-глухо. И проблема исчезнет. — А вдруг ты… вдруг ты хочешь так ходить? — неуверенно спросила Настасья, глядя на неё снизу вверх. — Без всего. Я же не тиран.       Стефани посмотрела на неё, и в её глазах что-то смягчилось. Она поняла, что это не просто каприз. Это потребность в безопасности, в ощущении, что их мир, их интимность неприкосновенны. — Я хочу ходить так только перед своей любимой женщиной, — тихо, но очень чётко сказала она. — И если для этого нужно завесить шторы, чтобы она не нервничала, то я готова на это. Легко.       Она встала, подошла к окну и с силой дёрнула шнур, полностью закрывая тяжёлую портьеру. Комната погрузилась в приятный, безопасный полумрак. Потом она подошла ко второму окну и проделала то же самое. Теперь их мир снова был герметичным, отрезанным от внешних глаз.       Она повернулась к Настасье, раскинув руки в стороны, демонстрируя себя во всей своей почти наготе в теперь уже безопасном пространстве. — Ну? Удовлетворена? Теперь я вся твоя. И ни один сосед-извращенец меня не увидит.       Настасья смотрела на неё в полумраке, и её сердце наполнилось такой благодарностью и такой любовью, что она не могла вымолвить слова. Она просто кивнула.       Стефани улыбнулась, довольная, и, не надевая больше ничего, кроме своих чёрных трусиков, вышла из спальни в направлении кухни, её шаги были лёгкими и беззаботными.       Мысль о том, что на кухне, в отличие от спальни, шторы были раздвинуты, чтобы впустить скудный дневной свет, пронзила её, как укол. Она поспешно последовала за Стефани, её босые ноги быстро шлёпали по тёплому паркету.       Она застала Стефани уже у холодильника. Свет падал на её обнажённые плечи и спину, и Настасья на мгновение застыла, поражённая видом. Но затем её взгляд метнулся к окну, и она, не говоря ни слова, бросилась к нему. Схватив шнуры от обеих половинок плотных портьер, она с силой дёрнула их на себя. Ткань со скрипом сомкнулась, отсекая последний кусочек внешнего мира. Комната погрузилась в уютный, приватный сумрак, освещённый теперь только светом подвесных ламп над барной стойкой.       Стефани, услышав шум, обернулась. Она наблюдала за этой стремительной операцией по занавешиванию с мягкой, понимающей улыбкой на губах. Не насмешливой, а тёплой, полной того самого принятия, что она демонстрировала с утра. — Ну что, поле битвы очищено от шпионов? — спросила она, её голос звучал ласково. — Очищено, — с деловым видом подтвердила Настасья, отряхивая руки. — Теперь можно.       Стефани кивнула и вернулась к своим поискам. Она достала яйца, сыр, зелень, пару помидоров. Её движения на кухне, в отличие от её сценических выступлений, были простыми, немного неуклюжими, но уверенными. Она явно знала, что делает. Настасья устроилась на табурете у стола, поджав под себя ноги в халате, и просто смотрела.       Теперь, в безопасном полумраке, её взгляд мог свободно путешествовать по обнажённой спине Стефани. Это был холст, испещрённый историей. Не кричащей, не агрессивной, а личной, интимной. Её глаза начали своё медленное исследование.       Сначала они нашли самое незаметное — маленький, изящный скрипичный ключ, татуированный чуть выше линии копчика, там, где позвоночник плавно переходил в ягодицы.       Розы на левом боку — не бутоны, а пышные, распустившиеся цветы с, обвивавшие её талию и уходящие частично на живот.       Ромашки на левом плече — простые, наивные, будто нарисованные ребёнком. Символ чего-то светлого, чистого, детского в этой сложной женщине.       Фраза «Tokyo Love» рядом с ромашками — дань городу? Любви? Периоду жизни? Загадка.       И сердечко на том же плече, внутри которого было выведено аккуратным почерком слово «Dad».       Настасья смотрела на эти татуировки, и каждая из них рассказывала ей историю, которую она ещё не знала, но отчаянно хотела узнать. Они были частью Стефы, частью той женщины, которая стояла сейчас перед ней, взбивая яйца в миске, напевая под нос какую-то мелодию из своего же репертуара.       Нежность переполнила её, подступила к горлу. Она слезла с табурета и тихо подошла к Стефани сзади. Она не сказала ни слова. Она просто обвила её руками за талию, прижалась всем телом к её спине и уткнулась носом и губами в её шею, чуть ниже линии волос. Она вдохнула её запах — смесь сна, её шампуня и теперь ещё свежей зелени с кухонного стола.       Стефани на секунду замерла, потом расслабилась в её объятиях, продолжая помешивать яйца. Её спина прижалась к груди Настасьи. — Что-то случилось? — тихо спросила она. — Нет, — прошептала Настасья в её кожу. — Просто смотрю на тебя. На твои тату. Они такие… красивые.       Стефани мягко усмехнулась. — Старые истории. Некоторые глупые, некоторые нет. — Расскажешь? Когда-нибудь? — Настасья поцеловала её в шею. — Конечно. Каждую. — Стефани положила ложку и подняла правую руку. Она потянулась назад, через плечо, и её пальцы нашли волосы Настасьи. Она запустила их в пряди и нежно потянула, заставляя Настасью слегка отклонить голову назад, но не отпуская её. Это был ласковый, властный жест. — Но позже. Сейчас я кормлю свою голодную кошечку.       Она повернула голову настолько, насколько позволяло их положение, и её губы коснулись виска Настасьи. — Миленькая моя, — прошептала она, и в этих двух словах, сказанных с такой интимной нежностью, было больше смысла, чем в любых длинных объяснениях.        Потом она отпустила её волосы и снова взялась за ложку. — А теперь отойди, а то я всё испорчу.        Настасья фыркнула, но послушно отступила на шаг, однако не вернулась на табурет. Она осталась стоять сзади, наблюдая, как её мамочка ловко, хоть и с небольшим пафосом, жарит омлет, и чувствуя, как каждый миллиметр её кожи, каждая татуировка, каждый вздох теперь принадлежат ей в этом затемнённом, безопасном мире, который они вдвоём создали на этой кухне, в последнее их московское утро.       Завтрак прошёл в странной, хрупкой атмосфере. Настасья старалась — она улыбалась кивкам Стефани, поддакивала её шуткам про пересоленный омлет, даже сама пошутила пару раз. Но эта улыбка не достигала глаз. Она была плёнкой, натянутой на лицо, за которой копилась тяжёлая, свинцовая грусть. Стефани видела это. Видела, как её взгляд теряется где-то за её плечом, как пальцы сжимают вилку чуть сильнее, чем нужно. Но она не стала указывать на это. Она просто протягивала ей кусочки хлеба с маслом и сыром, касалась её ноги под столом своей босой стопой, пытаясь передать тепло и поддержку через это немое общение.       Когда тарелки опустели, наступила неизбежная часть. Сборы. — Ладно, малыш, — вздохнула Стефани, вставая. — Пора собирать мой цирк в чемодан.       Она наконец-то надела футболку — большую, серую, с потускневшим принтом какой-то нью-йоркской группы. Это был жест уважения к утренней просьбе Настасьи, но теперь, когда окна были завешены, это выглядело скорее как часть ритуала прощания — возвращение к реальности, к дорожной одежде.       Они пошли в спальню. Стефани вытащила из гардероба свой большой, тёмно-синий чемодан и открыла его на кровати. Настасья молча наблюдала, как она начинает методично, с привычной скоростью профессионала, складывать вещи. Шёлковые пижамы, джинсы, свитера, костюмы, бельё — всё аккуратно, по стопкам. Каждый предмет, попадавший в чемодан, был гвоздём в крышку гроба их московской недели.       Настасья помогала молча. Подавала ей что-то, придерживала крышку. Её лицо было каменным, без эмоций. Только глаза выдавали её — они были огромными, тёмными и пустыми, как два колодца, в которых утонуло всё веселье последних дней.       Когда чемодан был почти полон и оставалось лишь положить туалетные принадлежности из ванной, Стефани остановилась. Она посмотрела на Настасью, которая стояла у кровати, скрестив руки, будто защищаясь от холода, исходящего от этого уложенного багажа. — Хватит, — тихо сказала Стефани. — Остальное я сама.       Она подошла к ней, взяла её за руку и мягко усадила на край кровати, подальше от чемодана. Потом сама устроилась у неё на коленях, по-детски, боком, обвив её шею руками. Она была лёгкой, и Настасья автоматически обняла её за талию, прижимая к себе. — Вот так лучше, — прошептала Стефани и начала гладить её волосы. Сначала просто ладонью, потом её пальцы начали разделять пряди, заплетая неумелую, маленькую косичку у виска. Она делала это медленно, сосредоточенно, как будто это было самым важным делом на свете. — Ты такая тихая, — сказала она, не переставая плести. — Всё утро. Мне даже страшно.       Настасья закрыла глаза, чувствуя прикосновение её пальцев на голове. Это было успокаивающе, но боль внутри не утихала. — Не хочу быть одной, — выдохнула она, и её голос прозвучал сдавленно, как будто эти слова вытащили из неё клещами. — Вот ты уедешь… и… и вечером… даже обнять будет некому. Просто… пустота.       Её голос дрогнул на последнем слове. Она пыталась сдержаться, но слёзы, копившиеся всё утро, нашли выход. Они потекли по её щекам тихо, без рыданий, но неудержимо. Она даже не всхлипнула, просто сидела с закрытыми глазами, а слёзы катились и катились.       Стефани перестала плести. Она распустила едва начатую косичку и обеими руками притянула её лицо к своему плечу. — О, малыш… не надо, — её собственный голос дрожал. — Не надо так. Я же с тобой. Я всегда с тобой буду. Вот, смотри.       Она отстранилась, чтобы посмотреть ей в лицо. Её пальцы вытерли слёзы с её щёк, нежные, тёплые. Потом её взгляд упал на нос Настасьи, из которого тоже потекло — некрасиво, по-детски. Стефани, не задумываясь, большим пальцем аккуратно смахнула и это.       Жест был настолько простым, настолько заботливым и в то же время таким… бытовым, что это вырвало у самой Стефани короткий, сдавленный смешок. Она посмотрела на свой палец, потом на размякшее, плачущее лицо Настасьи, и снова тихо фыркнула. — Боже, какая же ты… — она не закончила, но в её смехе не было насмешки. Была нежность, смешанная с собственными сдерживаемыми эмоциями.       И этот её смех, этот нелепый, тёплый звук в тишине комнаты, подействовал на Настасью магически. Уголки её губ, сведённые печалью, дрогнули. Потом они потянулись вверх, слабо, неуверенно, но потянулись. Она открыла глаза, полные слёз, и увидела смеющееся, любящее лицо Стефани. И не смогла не улыбнуться в ответ — крошечной, дрожащей, но настоящей улыбкой. — Вот видишь, — прошептала Стефани, её собственный голос дрожал от смеха и слез. — Даже в горе мы с тобой какие-то дурашки. Нельзя так серьёзно относиться к разлуке, когда у тебя текут сопли, а я их вытираю пальцем. Это же смешно. Ты можешь улыбаться. Даже когда плачешь. Ты самая сильная и самая красивая, даже с соплями.       Она поцеловала её в лоб, потом в каждую мокрую щёку. — И я тебя очень прошу, — её голос стал серьёзным, но мягким, — пообещай мне. Пообещай, что не будешь вот так… всё время плакать. Когда я уеду. Будешь грустить — позвони мне. Сразу. В любое время. Я всегда возьму трубку. Будешь злиться — напиши мне гневное сообщение. Будешь скучать… смотри на звёзды. Я буду смотреть на те же самые. Мы будем вместе. Но не плачь вот так, в пустоту. Обещаешь?       Она смотрела ей прямо в глаза, и в её зелёных глазах была такая сила, такая убеждённость, что Настасья не могла не поверить. Она кивнула, сглотнув ком в горле. — Обещаю, — прошептала она, её голос был хриплым от слёз. — Хорошая девочка, — Стефани снова прижала её к себе, и они сидели так, на краю кровати, рядом с упакованным чемоданом, держась друг за друга так крепко, как будто могли этим удержать время, остановить самолёт, отменить неизбежное.       Дыхание Стефани было тёплым и ровным у неё в волосах, её руки мягко гладили спину Настасьи через тонкую ткань футболки. Казалось, они могли бы просидеть так вечность, отказываясь признавать реальность за дверью спальни, за окнами, завешанными от всего мира.       Но реальность, как и время, была неумолима. Она напоминала о себе тиканьем часов, пульсацией в висках и тем самым чемоданом, который стоял у кровати.       Настасья, её лицо всё ещё прижатое к плечу Стефани, набралась смелости задать вопрос, на который боялась услышать ответ. Её голос прозвучал приглушённо, словно она надеялась, что его не расслышат. — Стеф… — она начала и замолчала, сглотнув. — А когда… когда нужно в аэропорт?       Она чувствовала, как тело Стефани под ней слегка напряглось, как будто и она пыталась отогнать эту мысль. — М-м… — Стефани вздохнула, и её выдох был долгим и усталым. — Вылет в 23:55. Значит, из дома… нужно выезжать в 21:40. Чтобы без спешки.       Она произнесла это тихо, но цифры прозвучали в тишине комнаты с пугающей чёткостью. 21:40. Всего несколько цифр, но они стали границей, стеной, за которой начиналась пустота.       Настасья невольно сжала её в объятиях сильнее, как будто пытаясь физически удержать эти утекающие часы. — 21:40… — повторила она шёпотом, как будто пробуя на вкус это время, ощущая его горечь. — Значит… у нас ещё… почти весь день. — Да, — быстро, почти с отчаянной надеждой, сказала Стефани. — Весь день. Он ещё наш. Мы ещё ничего никому не должны.       Но обе они знали, что это не совсем правда. Они уже были должны. Времени. Обстоятельствам. Работе. Миру, который ждал Стефани по другую сторону океана. Этот день уже был отравлен тенью вечера, как прекрасный фрукт с червоточиной внутри. — Что хочешь делать? — спросила Настасья, её голос был чуть твёрже. Она понимала, что если позволит грусти захлестнуть их сейчас, то они потеряют эти последние часы в слезах. — Чем займёмся? Куда сходим? Или… останемся тут?       Стефани задумалась, её пальцы снова начали водить по спине Настасьи. — Я хочу… — она начала медленно, — я хочу ничего особенного. Я хочу просто быть с тобой. Может, сходим в кино? В какое-нибудь тёмное, пустое, где можно сидеть на заднем ряду и держаться за руки, а не смотреть на экран. Или… просто пойдём гулять. Куда угодно. Без цели. Чтобы запомнить тебя рядом на московских улицах. А потом вернёмся сюда… и просто будем. До самого… до 21:40.       Она говорила это, и в её голосе была тоска, но и решимость выжать из этого дня всё возможное счастье, каждую крупицу.       Настасья кивнула, её нос скользнул по её футболке. — Давай так. Сначала гуляем. Потом кино. Потом… домой. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть перед дорогой. Лёгкое. Чтобы в самолёте не было плохо. — Ты всегда заботишься, — прошептала Стефани, и её голос дрогнул. — Даже когда тебе самой в тысячу раз хуже. — Потому что я тебя люблю, — просто сказала Настасья. Это была не высокопарная фраза, а констатация факта, такого же неоспоримого, как время их отъезда. — И если я не могу отменить твой самолёт, то хотя бы накормлю тебя перед ним.       Решение было принято, и оно придало им обоим какое-то странное, лихорадочное спокойствие. Действие, даже такое простое, как сборы на прогулку, стало спасением от паралича горя. Они встали с кровати, и комната наполнилась не печалью, а целеустремлённой, почти деловой суетой.       Стефани первым делом подошла к своему чемодану, который лежал как напоминание, и вытащила оттуда одну вещь — не для поездки, а для сегодня. Это была шуба. Не просто пальто, а настоящая, длинная, до щиколоток, шуба из белого, как первый снег, меха. Она была столь же театральной, сколь и роскошной, с широкими рукавами и большим воротником, который мог скрыть половину её лица. Она стряхнула с неё невидимую пыль и набросила на плечи поверх простой футболки и трусов . Превращение было мгновенным: из домашней, почти девочки она снова стала иконой, сказочной королевой в снежном одеянии. В маленькой московской спальне она выглядела сюрреалистично и невероятно красиво. — Ну как? — спросила она, покрутившись перед Настасьей, и мех мягко зашуршал. — Подходит для московских прогулок?       Настасья, которая доставала из своего гардероба практичное, но элегантное кожаное пальто чёрного цвета, до колен, остановилась и застыла, глядя на неё. В её глазах вспыхнуло то самое смешанное чувство — восхищение, нежность и та самая, ревнивая гордость. — Ты выглядишь так, будто собираешься не гулять по Москве, а открывать зимний бал где-нибудь в царском дворце, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая улыбка. — Ну, а почему бы и нет? — Стефани подбоченилась, и её глаза сверкнули озорством. — Последний день с моей принцессой заслуживает царских одеяний. А ты… — она подошла ближе и потрогала лацкан её кожаного пальто, — ты выглядишь как самый стильный и опасный агент, который сопровождает вышедшую в свет безумную иностранную шпионку. Мне нравится этот контраст.       Она помогла Настасье надеть пальто, поправила воротник сзади, её пальцы ненадолго задержались на её плечах. — Только ты не выдавай меня, ладно? — прошептала она ей на ухо, играя. — Это будет зависеть от твоего поведения, гражданка, — парировала Настасья, стараясь сохранить серьёзность, но её губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Она повернулась и взяла её за руки. — Ты точно не замёрзнешь? Там же минус, наверное. — В этой шубе? — Стефани фыркнула. — Я в ней переживу арктическую зиму. А вот твои ручки… — она взяла её руки в свои, — они всегда холодные. Нужно купить тебе перчатки. Настоящие, тёплые. Я пришлю тебе из Нью-Йорка. — Не надо ничего присылать, — покачала головой Настасья, но её пальцы сжали её ладони в ответ. — Лучше приезжай скорее. Это будет лучший подарок.       Их взгляды встретились, и игра на мгновение сошла на нет. В глазах обеих вспыхнула та самая, знакомая боль предстоящей разлуки. Но они не позволили ей задержаться. — Ладно, — выдохнула Стефани, отводя глаза.  — Пора. Пока мы тут стоим и обсуждаем гардероб, наши последние часы тают.       Так как у Стефани под шубой были только трусики и футболка, она сняла шубу и начала надевать под низ вещи потеплее. Настасья не отставала, она так же начала утепляться.        Когда они были готовы, Стефани взяла свою маленькую сумочку на цепочке и сунула туда телефон, паспорт и помаду — стандартный набор для побега из дома. Настасья проверила, взять ли ключи и кошелёк.       У двери они снова остановились. Стефани оглянулась на спальню, на кровать, на чемодан. Потом её взгляд вернулся к Настасье. — Ты готова? — спросила она тихо.       Настасья кивнула. Она не была готова. Не будет готова никогда. Но она сделала шаг вперёд и открыла дверь. — Я всегда готова идти с тобой, — сказала она, и это была правда, которую не могла отменить даже грядущая ночь.       Они вышли в коридор, две королевы в своих нелепых для простой прогулки, но абсолютно идеальных для их последнего дня нарядах — одна в белоснежном меху, сияющая, как ангел, другая — в чёрной коже, тёмная, верная тень.        Дверь парадной захлопнулась за ними с тихим, но окончательным стуком. Холодный воздух ударил в лицо, заставив Настасью вздрогнуть и прижать к себе полы своего кожаного пальто. Стефани же в своей белой шубе казалась невосприимчивой к морозу. Она шла рядом, её мех мягко шуршал при каждом шаге, а дыхание вырывалось белыми, призрачными облачками.       Парковка была недалеко. Лексус Настасьи стоял под тонким слоем инея. Она отперла машину, и они уселись внутрь. Салон был холодным, и они одновременно выдохнули: «Бррр!». Настасья завела мотор, включила печку на максимум и потянулась к магнитоле. — Нужна музыка, — заявила она с напускной серьёзностью.       Она покрутила регулятор, пролистывая радиостанции, пока не нашла ту, что играла что-то ритмичное. Но это было не то. Она достала свой телефон, быстро нашла что-то в плейлисте и подключила его по блютузу. Через секунду из динамиков полились первые, узнаваемые слова «Americano».       Стефани повернула к ней голову, её брови удивлённо поползли вверх. Но Настасья уже не смотрела на неё. Она смотрела на дорогу, но её лицо озарила самая озорная, самая дурашливая улыбка. Она прибавила громкость. Не просто сделала погромче, а выкрутила почти до упора, так что басы загудели, заполнив салон грохочущей, безумной энергией песни.       И тогда она начала. Не просто подпевать. Она устроила настоящее шоу. Она трясла головой в такт, её пальцы отбивали ритм на руле. А когда началась знаменитая часть «I don't s-  I don’t s-», Настасья, с преувеличенным драматизмом, закатила глаза, сделала серьёзное лицо и завыла эти строчки фальшивым, нарочито громким голосом, коверкая английское произношение так, как только может это сделать русский человек, решивший поиздеваться над песней.       Зрелище было настолько нелепым, настолько неожиданным от обычно сдержанной Настасьи, что Стефани сначала просто замерла, её рот приоткрылся от изумления. А потом её сдержало. Сначала это был тихий смешок, потом хриплый хохот, который накрыл её с головой. Она захохотала так, что схватилась за живот, слёзы брызнули у неё из глаз. — О, Боже! Остановись! — кричала она сквозь смех, но Настасья, ободрённая её реакцией, только усилила перформанс. Она перешла на бессмысленное «ля-ля-ля» на месте испанских куплетов, энергично кивая головой.       Стефани смеялась до слёз, до боли в боках. Она смотрела на эту женщину, которая всего час назад рыдала у неё на плече, а сейчас кривлялась под её же песню в переполненной басами машине, и её сердце переполняла такая безумная, болезненная любовь и благодарность.       Песня закончилась. Настасья, слегка запыхавшаяся, убавила громкость и посмотрела на Стефани. Та всё ещё давилась смехом, вытирая глаза. — Ну что? — с невинным видом спросила Настасья. — Как моё исполнение? Думаешь, мне стоит сменить профессию? — Ты… ты ужасна! — выдохнула Стефани, всё ещё хихикая. — Это было самое прекрасное исполнение Americano за всю историю человечества. Я обожаю тебя. Серьёзно. — Миссия выполнена, — с торжествующим видом сказала Настасья и снова сосредоточичилась на дороге, направляясь к ВДНХ.       Они ехали дальше под уже более спокойную музыку, но атмосфера в салоне была уже другой. Лёгкой, почти беззаботной. Смех разорвал ледяной панцирь горя, и теперь они могли дышать.       Когда они свернули на аллею, ведущую к главному входу ВДНХ, Настасья нашла место на почти пустой парковке. Она заглушила мотор, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего двигателя и их дыханием.       Они посмотрели друг на друга. Улыбки ещё не сошли с их лиц. Стефани потянулась и поправила воротник Настасьиного пальто. — Ну что, Самбурская, — сказала она, и её голос был тёплым. — Мы на месте. Пора выходить и изображать нормальных людей. — Ты с твоей шубой будешь выглядеть нормально? — парировала Настасья, открывая дверь. — Я всегда выгляжу нормально, — с достоинством заявила Стефани и выскользнула из машины на промёрзший асфальт.       Они шли по широкой, подёрнутой лёгким инеем аллее ВДНХ, их шаги отстукивали неторопливый ритм на почти пустом промёрзшем асфальте. Воздух был колючим, чистым и пах снегом, которого ещё не было. Настасья говорила. Она рассказывала о ВДНХ, о павильонах, которые когда-то были символами республик, а теперь стали то ли музеями, то ли торговыми центрами. Её голос был ровным, спокойным, она пыталась заполнить пространство между ними чем-то нейтральным, земным, чтобы не думать о небе, в которое скоро улетит её спутница.       Но Стефани почти не слушала содержание. Она слушала сам звук её голоса, мелодичный, с лёгкой хрипотцей от холода. И она смотрела. Смотрела на её профиль, освещённый тусклым дневным светом. На линию лба, носа, подбородка. На то, как её тёмные волосы, выбившиеся из-под капюшона, трепетали на ветру. Она впитывала этот образ, пытаясь запечатлеть его в памяти с фотографической точностью: вот эти три родинки возле уха, вот как морщинки у глаз сходятся, когда она прищуривается, глядя вдаль. Она смотрела с такой сосредоточенной нежностью, что сама Настасья почувствовала этот взгляд и обернулась. — Что? — спросила она, на мгновение смущённая. — Ничего, — улыбнулась Стефани, её зелёные глаза сияли в обрамлении белого меха. — Просто смотрю на тебя. Ты очень красивая.       Настасья фыркнула и покачала головой, но продолжила идти. И тут её взгляд упал на небольшой, дымящийся ларёк, притулившийся между двумя монументальными павильонами. Яркая вывеска кричала: «ШАУРМА. СВЕЖАЯ. ВКУСНАЯ». От него валил соблазнительный, пряный пар, смешивающийся с морозным воздухом.       Она остановилась и ткнула Стефани локтем. — Эй, а ты когда-нибудь шаурму пробовала?       Стефани, оторвав взгляд от её профиля, перевела его на ларёк. Её лицо выразило искреннее непонимание. — Ша-ур-ма? — она медленно произнесла это слово, как бы пробуя его на вкус. — Не-а. Никогда. Я даже не слышала о таком. Это что, еда?       Настасья уставилась на неё с комичным ужасом. — Ты серьёзно? Ты объездила весь мир, а шаурмы не пробовала? Это же… это маст хэв московских (да и не только) улиц! Это как гамбургер, только лучше! Идём.       Она решительно взяла её за руку и потащила к ларьку. По мере приближения запах становился всё гуще и соблазнительнее — жареное мясо, специи, свежие овощи, соус.       Стефани, однако, заупрямилась, когда они оказались в нескольких метрах. — Стой, стой, — прошептала она, притягивая Настасью к себе. — Давай я постою тут. А то мало ли… — она сделала многозначительный жест в сторону шаурмиста, мужчины лет тридцати в заляпанном фартуке, который сосредоточенно крутил вертикальный гриль. — Он меня может узнать. А я не хочу, чтобы мой первый опыт с ша… шаурмой был испорчен автограф-сессией.       Настасья понимающе кивнула. Она отпустила её руку. — Хорошо, стой тут, будь моей красивой, пушистой ширмой. Я закажу.       Она подошла к окошку и, немного поколебавшись между курицей и говядиной, заказала две куриных шаурмы «со всем», как и полагается новичку. Пока шаурмист ловко срезал зажаренные полосы мяса, раскладывал по лавашу овощи и щедро поливал всё это тремя видами соусов, Настасья стояла, переминаясь с ноги на ногу от холода, и смотрела на Стефани. Та стояла в стороне, закутавшись в свою белую шубу, и с любопытством наблюдала за процессом, её нос был покрасневшим от мороза, а глаза блестели, как у ребёнка на ярмарке.       Первая шаурма была готова. Её туго закрутили в бумагу и вручили Настасье. Она была тяжёлой, тёплой и невероятно аппетитной на вид. Не раздумывая, Настасья повернулась и быстрыми шагами подошла к Стефани. — Держи, — сказала она, протягивая ей свёрток. — Пока горячая. Пробуй. А я подожду свою.       Стефани взяла шаурму с некоторой осторожностью, как артефакт неизвестной цивилизации. Она была тёплой, почти горячей, и аромат от неё был волнующе-примитивным. — А… а как это есть? — растерянно спросила она. — Как сэндвич, только лучше, — улыбнулась Настасья. — Разворачивай бумагу и кусай. Только осторожно, сок может потечь.       Стефани послушно начала разворачивать бумагу, обнажая тугой, рулет из лаваша. Она неуверенно поднесла его ко рту и откусила маленький кусочек. Её глаза расширились. Она прожевала, и на её лице появилось выражение глубокой концентрации, сменяющееся удивлением, а потом — чистым, детским восторгом. — О, Боже… — пробормотала она с полным ртом. — Это… это нечто! Это же просто… взрыв вкуса! И соус, и это мясо, и хрустящие овощи… Насть, это великолепно!       Она снова откусила, уже смелее, и закрыла глаза от удовольствия. Настасья смотрела на неё, и её собственное сердце растаяло от этого зрелища — мировая поп-икона, в белоснежной шубе, стоящая на морозе и с блаженным видом уплетающая шаурму, как самую большую драгоценность.       Настасья получила свою шаурму и присоединилась к ней. Первый укус был таким же восхитительным, как всегда — тёплый, сочный, идеально сбалансированный взрыв знакомых вкусов. Она ела медленнее, наблюдая за Стефани краем глаза. Та успела уже одолеть добрую половину своей порции, когда Настасья сделала лишь пару осторожных укусов.       Именно в этот момент её взгляд упал на Стефани, и она чуть не подавилась. На белоснежном, идеальном воротнике её шубы, чуть ниже уголка губ, алело крошечное, но отчётливое пятнышко — капля оранжевого чесночного соуса. — Стефани, — сказала Настасья, её голос был смесью ужаса и умиления. — Ты… посмотри на себя.       Стефани оторвалась от еды и уставилась на неё большими, невинными глазами.  — М-м? — пробормотала она, не разжимая зубов. — Шуба, — указала Настасья подбородком. — Белая. Ты чуть не вымазалась. Идиотка.       Стефани опустила взгляд на свой воротник, но из-за угла обзора ничего не увидела. Она попыталась лизнуться, но языком до того места было не дотянуться. — Где? — спросила она, и её голос стал жалобным. — Я её только надела…       Настасья вздохнула, поставила свою шаурму на выступ ларька и шагнула к ней. Она не стала искать салфетку. Её пальцы взяли Стефани за подбородок, мягко, но властно повернув её лицо в нужную сторону. Потом она наклонилась. Не для поцелуя. Её губы мягко прикоснулись к тому самому месту у уголка её рта, где красовалось пятно. Она провела по нему языком, аккуратно, будто собирая нектар, и втянула каплю соуса в свой рот. Прикосновение было быстрым, тёплым, влажным и невероятно интимным.       Стефани замерла, её глаза стали ещё больше. Она почувствовала прикосновение её губ, её языка, и по её спине пробежали мурашки, но теперь уже не от холода. Когда Настасья отстранилась, облизнувшись, Стефани сглотнула. — Ну вот, — сказала Настасья, её голос был чуть хрипловатым. — Чисто. Теперь можешь доедать. Только осторожнее.       Она отпустила её подбородок и снова взяла свою шаурму. Стефани какое-то время молча смотрела на неё, её щёки слегка порозовели не от мороза, а от этого внезапного жеста. Потом она снова принялась за еду, но теперь уже более осознанно, следя за собой.       Она доела свою шаурму до конца, аккуратно скомкала бумагу и выбросила в урну, облизнув пальцы с тем же блаженным видом. — Это было потрясающе, — заявила она, подходя к Настасье. — Серьёзно. Я теперь требую, чтобы шаурма была в моём райдере на всех гастролях. Это переворачивает всё с ног на голову.       Настасья только улыбнулась, делая свой третий, неторопливый укус. Она наслаждалась не только едой, но и этим моментом, этой нелепой нормальностью. — А можно… — Стефани заёрзала на месте, её взгляд прилип к нетронутой половине шаурмы в руках Настасьи. — Можно мне ещё чуть-чуть? Укусить? Просто… чтобы сравнить. Мало ли, у тебя другая начинка, или соус по-другому лёг…       Она смотрела на неё с такими большими, умоляющими глазами, что было ясно — это не про сравнение. Это была та самая, детская жадность и желание разделить с ней всё, даже кусок уличной еды.       Настасья покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. Она протянула ей свою шаурму. — Давай. Только не всё сожри.       Стефани осторожно, как драгоценность, взяла свёрток из её рук. Она не стала откусывать с другого конца. Она поднесла его именно к тому месту, где уже были следы зубов Настасьи, и откусила. Её губы коснулись того же лаваша, что только что был у её губ. Она прожевала, и её взгляд поднялся и встретился с глазами Настасьи. Она смотрела на неё, медленно жуя, и в её зелёных глазах было нечто большее, чем просто удовольствие от еды. Это был взгляд, полный глубокого смысла, намека, почти признания. В этом простом жесте — откусить от её еды — была вся история их близости, их доверия, их растворения друг в друге.       Настасья смотрела на неё, чувствуя, как её собственное сердце начинает биться чаще. Она понимала этот взгляд. Понимала этот немой вопрос, это предложение разделить всё до конца. — Ну что ты уставилась? — сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал обыденно, но он получился тихим и немного дрожащим. — Ешь уже. Если так понравилось.       И она сделала то, что, вероятно, было единственно правильным в этот момент. Она не стала забирать шаурму обратно. Она просто мягко подтолкнула её руки с едой обратно к Стефани. — Бери. Всю. Я уже не голодна. А ты, кажется, ещё да.       Стефани смотрела на шаурму в своих руках, потом снова на Настасью. В её глазах сверкнула та самая, хитрая, счастливая искорка. Она знала, что это не просто «не голодна». Это был дар. Это было «я отдаю тебе то, что моё, потому что твоя радость для меня важнее». Она медленно, уже не стесняясь, откусила ещё раз, её взгляд не отрывался от Настасьи.       И пока она жевала, её губы, испачканные теперь уже и от второй шаурмы, растянулись в самую искреннюю, самую светлую улыбку. — Я тебя люблю, — сказала она просто, сквозь полный рот, и эти слова, произнесённые в такой нелепой, бытовой обстановке, прозвучали для Настасьи громче любого признания при свечах или под звёздным небом.        Они шли дальше по аллеям ВДНХ, уже не так быстро, наслаждаясь последними минутами этой странной, прощальной прогулки. Шаурма, съеденная на морозе, согревала их изнутри, а смех и лёгкие, бессмысленные разговоры согревали душу. Стефани, наевшись, снова превратилась в любопытного ребёнка — тыкала пальцем в заиндевевшие скульптуры, читала вывески на павильонах с преувеличенно серьёзным видом, заставляя Настасью улыбаться.       Но холод постепенно брал своё. Он пробирался сквозь толстый мех и кожу, заставляя их прижиматься друг к другу теснее. Носы и щёки покраснели, а дыхание снова стало густыми белыми облачками. — Я, кажется, начинаю превращаться в сосульку, — заявила наконец Стефани, потирая руки в перчатках. — И мои ноги уже не чувствуют разницы между асфальтом и льдом. Пора к нашей машине.       Настасья кивнула, её собственные пальцы в тонких кожаных перчатках тоже онемели. Они развернулись и пошли обратно к парковке. День уже начал клониться к вечеру, небо стало свинцово-серым, предвещая ранние сумерки. Их тени, длинные и тонкие, тянулись за ними по инею.       Когда они добрались до Лексуса, Настасья с облегчением завела мотор и выкрутила печку на максимум. Они сидели в салоне, отогреваясь, слушая, как стёкла постепенно очищаются от инея. Тишина была не тяжёлой, а уютной, наполненной усталостью от прогулки и предвкушением следующего пункта их программы.       Стефани повернулась на сиденье, чтобы смотреть на Настасью. В её глазах светилось что-то мягкое, задумчивое. Она медленно сняла перчатку и протянула руку. Её пальцы, ещё холодные, коснулись щеки Настасьи, провели по линии скулы. — Спасибо тебе, — тихо сказала она. — За шаурму. За прогулку. За… за то, что ты есть.       Настасья хотела что-то ответить, но Стефани не дала ей. Она наклонилась. Но не для поцелуя в губы. Она прикоснулась губами к её щеке. И осталась так. Это не был мимолётный чмок. Это был долгий, тёплый, почти статичный поцелуй. Она просто прижимала свои губы к её коже, дыша на неё, передавая через это прикосновение всё, что не могла выразить словами: благодарность, нежность, тоску, которая уже начинала подползать, любовь, такую огромную, что она боялась её выпустить.       Настасья замерла, чувствуя это прикосновение. Оно было настолько искренним, настолько лишённым всякой страсти, но такой глубокой интимности, что у неё снова свело горло. Она закрыла глаза и просто позволяла этому быть. Через кожу она чувствовала биение сердца Стефани, её тёплое дыхание.       Поцелуй длился долгие секунды. Потом Стефани медленно оторвалась, её губы оставили на щеке Настасьи влажное, тёплое пятно. Она посмотрела ей в глаза, улыбнулась той самой, немного печальной улыбкой и откинулась на своё сиденье. — Ладно, — выдохнула она, и её голос снова приобрёл лёгкость. — Пора выполнять второй пункт программы. Кино. Я уже представляю, как мы будем сидеть в пустом зале и шептаться, как подростки. А может и не только шептаться.        Настасья кивнула, сглотнув ком в горле. Она переключила передачу и тронулась с места, направляясь в сторону ТЦ «Авиапарк». Дорога заняла не так много времени. Вечерний трафик ещё не начался. Они молчали, но это молчание было наполнено тем долгим поцелуем в щёку, который говорил больше, чем любые слова.       Авиапарк встретил их ослепительным светом сотен витрин, гомоном предпраздничных покупателей и гулом эскалаторов. Они остановились у входа в торговую галерею, и Стефани инстинктивно натянула воротник своей белой шубы, скрывая волосы. Настасья лишь плотнее сдвинула воротник кожаного пальто. — Осторожно, агент, — шепнула Стефани, делая серьёзное лицо. — Вражеская территория. Много глаз. — Я веду, — так же шёпотом парировала Настасья и, взяв её под руку, направилась к эскалатору.       Они поднимались вверх, и Стефани, стоя на ступеньку выше, обернулась и положила голову ей на плечо, глядя вниз на уплывающие этажи. — Знаешь, я всегда любила эскалаторы, — призналась она задумчиво. — Это как метафора жизни. Ты либо поднимаешься, либо опускаешься. А стоять на месте нельзя. — Глубокая мысль для похода в кино, — улыбнулась Настасья, но её рука сжала её локоть чуть сильнее.       На четвёртом этаже их встретили яркие неоновые вывески кинотеатра и привычный запах попкорна, попавший в смесь с ароматом кофе из соседней кофейни. Настасья повела их к кассам. Выбор фильма был неважен, но она, помня свою роль ведущего, окинула взглядом афишу. Её взгляд зацепился за знакомый постер. — «Форсаж 5», — прочитала она вслух. — Я его обожаю. Там Вин Дизель и… в общем, машинки, взрывы. Хочешь?       Стефани сделала безразличный жест рукой, уткнувшись носом в её плечо. — Выбирай ты. Я готова на что угодно, лишь бы сидеть в темноте и держать тебя за руку.       Настасья кивнула и подошла к свободной кассе. Молодая девушка-кассирша, лет двадцати, с ярко-синими волосами и скучающим видом, оторвалась от телефона. — Здрасьте, — буркнула она. — Два билета на «Форсаж 5», на ближайший сеанс, пожалуйста, — чётко сказала Настасья, доставая банковскую карту.       Девушка начала тыкать в экран, её взгляд скользнул по Настасье, потом вернулся и задержался. Скучающее выражение сменилось лёгким интересом, потом — узнаванием. Её глаза округлились. — Ой, — вырвалось у неё. — Вы же… вы же Кристина! Из Универа!       Она произнесла это не как вопрос, а как утверждение, с той самой, немного фамильярной радостью, с которой люди узнают телевизионных персонажей, забывая, что за ними стоят живые люди. Имя её героини прозвучало громко, отчётливо, привлекая внимание пары людей, стоявших неподалёку.       Настасья почувствовала, как её плечи напряглись. Лёгкая, знакомая волна раздражения прокатилась по ней. Не потому, что её узнали. А потому, что её снова свели к роли. Особенно сейчас, в этот день, когда она хотела быть просто Настей, девушкой, которая ведёт свою любимую в кино. — Да, — коротко кивнула она, стараясь, чтобы её улыбка выглядела нейтральной. — Два билета, пожалуйста.       Кассирша, окрылённая своим открытием, заулыбалась. — Класс! Я вас обожаю в этом сериале! А где Антон? — Она оглянулась, явно ожидая увидеть рядом коллегу по сериалу. — Билеты, — повторила Настасья, и в её голосе прозвучала лёгкая, но ощутимая сталь. — И, пожалуйста, две колы и маленькое ведро солёного попкорна.       Тон возымел действие. Девушка смущённо покраснела, кивнула и заторопилась оформлять заказ. Через минуту Настасья уже держала в руках два бумажных билета, пластиковые стаканы с колой, переливающиеся конденсатом, и маленькое, тёплое ведёрко попкорна.       Она обернулась к Стефани, которая стояла в тени колонны, наблюдая за сценой с понимающей, чуть грустной улыбкой. Их взгляды встретились. В глазах Стефани было не «я же говорила», а тихое сочувствие. Она знала это чувство лучше кого бы то ни было — быть пойманной в клетку собственного образа. — Готово, — сказала Настасья, подходя к ней и протягивая одну колу. — Прости за… это. — Все хорошо, — Стефани взяла стакан, и их пальцы соприкоснулись. — «Кристина из Универа» — звучит солидно. Меня бы назвали «той сумасшедшей в мясном платье». Так что у тебя ещё не самый плохой вариант.       Она сказала это так легко, что раздражение Настасьи растаяло, сменившись лёгкой усмешкой. — Пойдём, «сумасшедшая в мясном платье», наш сеанс скоро начнётся. Пора занимать лучшие места в зале, чтобы нас никто не видел и не отвлекал от важного дела — поедания попкорна.       Зал был почти пуст. Горстка людей рассредоточилась ближе к экрану, оставив задние ряды в их полное распоряжение. Они выбрали свои места — десятый ряд, первое и второе — идеальная дистанция, чтобы не задирать голову, но и не быть в первых рядах. Кресла мягко подались под их вес. Настасья поставила колу в подстаканник, ведёрко с попкорном — на подлокотник между ними.       Три минуты трейлеров и рекламы промелькнули как в тумане. Настасья смотрела на экран, но её мысли были где-то далеко, в цифре «21:40», которая неумолимо приближалась. Она пыталась втянуться в происходящее на экране, когда начался фильм. Грохот двигателей, вспышки взрывов, резкие диалоги — знакомый и любимый ею фон.       Именно в этот момент, когда на экране разворачивалось очередное событие, она почувствовала на себе взгляд. Не мимолётный, а пристальный, изучающий. Она не обернулась сразу, пытаясь сохранить видимость интереса к кино. Но тяжесть этого взгляда была ощутима физически, как прикосновение. Она выдержала минуту, другую, пока герои на экране не совершили особенно нелепый с точки зрения физики трюк.  — Ну вот, никогда так не бывает, — негромко, больше для себя, пробормотала Настасья, качая головой.       И тут же, как по команде, взгляд с её щеки исчез. Стефани мгновенно перевела внимание на экран, сделав вид, что была полностью поглощена сценой. Настасья украдкой посмотрела на неё. Та сидела, уткнувшись носом в воротник шубы, которую так и не сняла, и смотрела на экран с преувеличенной серьёзностью. Но уголки её губ дёргались от сдерживаемой улыбки.       Настасья снова попыталась смотреть фильм. Но теперь её уже отвлекало не предстоящее расставание, а это странное ощущение, что её разглядывают. Она продержалась ещё пару минут. На экране шла сцена напряжённого диалога. А на неё снова упёрся тот самый, тёплый, неотрывный взгляд. На этот раз она не стала его игнорировать.       Медленно, будто подчиняясь некоему магниту, она повернула голову. Их взгляды встретились в полумраке зала, освещённом лишь мерцанием экрана. Стефани не отводила глаз. Она просто смотрела. Её зелёные глаза в отблесках экранного света были огромными, тёмными и полными такого бездонного обожания, что у Настасьи перехватило дыхание. — Чего ты на меня так смотришь? — прошептала Настасья, её голос был едва слышен даже в тишине зала, нарушаемой только грохотом кинематографических моторов.       Стефани не моргнула. Её губы растянулись в медленную, нежную, совершенно искреннюю улыбку. — Любуюсь, — так же тихо ответила она. Ничего больше. Просто «любуюсь». Но в этом слове был целый мир.       Это одно слово, сказанное с такой простотой и такой глубиной, сломало все защитные барьеры Настасьи. Всё напряжение, вся грусть, вся тревога уступили место одной-единственной, всепоглощающей потребности быть ближе. Прямо сейчас.       Настасья не стала отвечать. Она наклонилась к ней. Медленно, давая Стефани время отстраниться, если та захочет. Но та не шелохнулась. Она лишь слегка приподняла подбородок, её взгляд стал ещё мягче.       Их губы встретились в полумраке кинотеатра. Это был не страстный, поспешный поцелуй. Он был нежным, медленным, почти исследующим. Настасья ощутила вкус её помады, чуть сладковатый, и под ним — вкус её самой, знакомый и родной. Она положила ладонь ей на щёку, чувствуя под пальцами прохладную кожу и мягкую ткань шубы. Стефани ответила ей, её губы двигались в такт, её рука нашла Настасьину на подлокотнике и сжала её.       Они целовались, пока на экране гремели взрывы и скрипели тормоза. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до тёплого дыхания, смешивающегося в одном ритме, до шелеста меха шубы Стефани под ладонью Настасьи.        Они оторвались друг от друга одновременно, их лбы остались соприкасаться. Дышали они часто, но ровно. — Я тоже любуюсь тобой, — прошептала Настасья, её губы коснулись уголка рта Стефани. — Всегда.       Стефани ещё поцеловала её крепко, крепко, так, что у Настасьи закружилась голова от сладкого головокружения. Потом отстранилась на полдыхания, не отпуская её руки, и прошептала с хитрым, озорным блеском в зелёных глазах: — Знаешь, что? Ради тебя я готова посмотреть даже этот Форсаж. Весь. От титров до титров. Хоть два раза подряд.       Настасья фыркнула, стараясь скрыть навернувшуюся глупую, счастливую улыбку. — Вот это жертва, — пробормотала она, целуя её в кончик носа. — Героическая, я бы сказала. — Ага, — кивнула Стефани, уже снова усаживаясь поудобнее и натягивая на себя шубу так, будто это её дом. — Можешь занести мне это в анкету подвигов. — Она потянулась за попкорном, сунула в рот несколько хрустящих шариков и с преувеличенным вниманием уставилась на экран, где Вин Дизель как раз произносил очередную реплику про семью.       Настасья смотрела на неё, на эту маленькую, закутанную в меха иронии и нежности женщину, которая ради неё терпела оглушительный грохот дурацких тачек. Сердце сжалось так больно и так сладко, что она едва не вскрикнула. Вместо этого она просто взяла её руку, переплела пальцы и опустила их на своё колено, под складки своего пальто. Стефани не обернулась, только её пальцы ответили тёплым, крепким, уверенным пожатием.       И они начали смотреть. По-настоящему. Настасья комментировала шепотом самые абсурдные моменты, а Стефани тихо хихикала в её плечо, пытаясь при этом делать вид, что следит за сюжетом. Они делили попкорн, пили одну колу, и каждый раз, когда их пальцы случайно встречались в бумажном ведёрке, между ними пробегал тихий разряд — смешной, детский и бесконечно дорогой.       Стефани положила голову Настасье на плечо, глубоко вздохнула, и они обе, наконец, уставились на экран, отдавшись на волю безумным скоростям и простой киношной сказке, которая теперь навсегда будет пахнуть для них пылью попкорна, её духами и горьковатой сладостью скорого расставания, которое было уже не страшно.       Время — 20:10. Титра на экране не осталось почти ни для кого. Они вышли из зала, закутанные в тишину, пробивающуюся сквозь шум вентиляции в пустом коридоре. Молча спустились по эскалаторам с четвёртого этажа на первый, двигаясь сквозь яркие витрины и праздничную предновогоднюю суету Авиапарка, которая теперь казалась им чужой и слишком громкой. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, как отрезвление, когда они вышли на улицу. Они не говорили. Слова закончились в тёмном зале, а новые пока не родились, застряв где-то в горле комом предчувствия.       Машина Настасьи стояла недалеко. Они сели внутрь. Мотор не заводили. Тишина в салоне была плотной, густой, нарушаемой только далёким гулом магистрали и редкими шагами прохожих за стеклом.       Стефани, не глядя в окно, тихо произнесла: — Гарри уже перевёз мой чемодан. Ждёт у аэропорта. Её голос прозвучал слишком громко в этой тишине. Слишком деловито. Слишком по-прощальному.       Настасья не ответила. Она смотрела на руль, на отражение уличных фонарей в лаке панели. Потом резко, почти сердито, повернула ключ. Двигатель завёлся с тихим, буржуазным урчанием. Она включила фары, и два ярких конуса света прорезали подъездную дорогу. Вздохнула, положила руку на рычаг коробки передач и тронулась с места, плавно выезжая на пустынную ноябрьскую улицу. Дорога в аэропорт лежала перед ними, длинная, прямая и неумолимая, усеянная холодными огнями фонарей.       Машина мягко покачивалась на стыках плит, сливаясь с потоком редких в этот вечер машин. Тишина в салоне была иной, чем раньше — не комфортной, а тягучей и звенящей. В ней слишком явно слышалось шипение шин об асфальт, лёгкий гул двигателя и собственное, учащённое от волнения, дыхание Настасьи. Она смотрела вперёд, на убегающую в темноту ленту освещённой трассы, ведущей к Шереметьево, но видела не её. Она видела цифры на воображаемых часах: 20:15… 20:20… Каждая минута была песчинкой, утекающей в бездну предстоящих недель разлуки.       Они ехали без музыки. Никаких битов «Americano», под которые она так дурачилась всего пару часов назад, заставляя Стефани хохотать до слёз. Тогда смех звенел в салоне, отражаясь от стекол, и путь казался весёлым приключением. Теперь же эта самая тишина стала монументом их молчаливого согласия о том, что веселье закончилось. Наступило время «после».       Сначала это было просто сдавливание в горле, знакомое и противное. Потом — тепло-солёный привкус на внутренней стороне нижнего века. Настасья моргнула, стараясь размазать предательскую влагу по ресницам, сделать вид, что это просто усталость от экрана. Но следующая слеза была упрямее. Она накатила, переполнила край и скатилась по щеке быстрой, горячей каплей, оставив после себя холодный след.       Она не всхлипнула, не задержала дыхания. Просто подняла руку, сжатую в кулачок, и быстрым, почти сердитым движением вытерла щёку, надеясь, что резкий поворот головы к окну сошёл за проверку слепой зоны.       Но Стефани ничего не пропускала. Особенно когда дело касалось её. — Киса… — её голос прозвучал не как вопрос, а как тихое, горькое открытие. Одновременно с этим её руки отпустили сумочку у ног. Она вся, всем своим маленьким, тёплым телом, развернулась в кресле, преодолевая сопротивление ремня безопасности. Не было ни секунды промедления. Её пальцы, тонкие и на удивление сильные, мягко обхватили запястье Настасьиной руки, всё ещё лежавшей на рычаге коробки передач, и осторожно, но настойчиво потянули её с неё, укладывая ей на колено. — Солнышко моё, нет, — зашептала она, и в её шёпоте не было жалости. Была нежность, такая густая и обволакивающая, что от неё перехватывало дух сильнее, чем от слёз. — Не надо. Не сейчас.       Настасья пыталась смотреть на дорогу, но периферией зрения видела, как Стефани наклоняется. Её дыхание, тёплое и пахнущее попкорном и её дорогими духами, коснулось кожи. — Я здесь, — прошептала Стефани прямо ей в ухо, и её губы, мягкие и чуть влажные, прикоснулись к скуле Настасьи, прямо к тому месту, где только что высох след от слезы. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это было прикосновение-поглощение, прикосновение-стирание. Она целовала её щёку медленно, с нескрываемым благоговением, двигаясь от виска к уголку губ, как будто собирала каждую невыплаканную солёную каплю. — Стефани… — попыталась возразить Настасья, но голос сорвался в хрип. — Тсс, котёнок, — Стефани не позволяла ей говорить. Её рука высвободилась из-под Настасьиной ладони на колене и поднялась к её лицу. Пальцы с лёгкостью музыканта вплелись в её густые волосы у виска, начиная медленные, убаюкивающие поглаживания. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не чувствую, как у меня внутри всё сжимается в холодный комок при одной мысли, что через… — она на секунду замолчала, будто боялась озвучить цифру, — …через пару часов я не смогу вот так дотронуться до тебя?       Она говорила тихо, почти монотонно, продолжая свои ласки: её губы теперь прижимались ко лбу Настасьи, когда та на секунду отрывала взгляд от дороги и закрывала глаза, её пальцы нежно массировали кожу головы, распутывая несуществующие узлы. — Я буду там, на этих чёртовых сценах, — продолжала Стефани, её голос приобрёл сдавленный, напряжённый оттенок, — Буду улыбаться, орать, потеть. А в голове у меня будет одна картинка. Ты. Вот так. За рулём. С твоими серьёзными бровями и такими невероятно длинными ресницами, которые сейчас мокрые от меня… от нашей грусти. И эта картинка будет греть меня сильнее любого софита.       Настасья не выдержала. Она позволила себе на секунду опустить голову, прижаться щекой к тёплой ладони Стефани, которая уже ждала её у щеки. — Две недели, Стеф… Мы только две недели как… — она не могла подобрать слово. «Встречаемся» звучало по-детски. «Любим» — слишком громко и страшно. — А для меня это уже вечность, — без тени сомнения ответила Стефани. Она поймала взгляд Настасьи, на миг встретившийся с её зелёным, серьёзным взглядом в полумраке салона. — На Мальдивах, когда ты заснула у меня на плече , а я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить… Я тогда уже всё поняла. Это навсегда, Настя. Такое просто так не приходит и не уходит.       Она наконец отстранилась от её лица, но не для того, чтобы закончить утешение. Стефани расстегнула свой ремень безопасности с тихим щелчком. Настасья вздрогнула: — Что ты… — Молчи и вези, — мягко, но властно прервала её Стефани. Она приподнялась на сиденье, устроилась поудобнее и… просто положила свою голову Настасье на плечо. Нежно, без давления. Её волосы пахли дорогим шампунем и её неповторимым ароматом. Затем она обхватила Настасьину руку выше локтя обеими руками, прижала к своей груди, как драгоценность, и устроилась, будто собираясь спать.       Настасья замерла. Весь мир сузился до одной точки — до тяжести головы Стефани на её плече, до тепла её рук, плотно обнимающих её руку. Она чувствовала каждую клеточку своего тела в том месте, где они соприкасались. Это было одновременно невыносимо трогательно и удивительно спокойно. Слёзы отступили, сдавшись под натиском этого простого, животного утешения. — Так лучше, — прошептала Стефани, уткнувшись носом в ткань пальто Настасьи. — Теперь мы обе смотрим на дорогу. И мы обе видим одно и то же. Мы вместе в этом моменте.        Они ехали так несколько минут в тишине. Но это была уже другая тишина. Не звенящая пустотой, а наполненная биением двух сердец, синхронизирующих свой ритм, дыханием, смешивающимся в такт, и безмолвным диалогом кожи. — Ты пахнешь домом, — внезапно сказала Стефани, её голос был приглушён тканью. — Чем? — не поняла Настасья. — Домом. Настоящим. Не отелем, не гримёркой, не студией. Ты пахнешь… — она задумалась, ища слово, — …тишиной зимнего утра. Чаем в большой кружке. Книгой, которую только что открыли. Теплом.       Настасья не знала, что на это ответить. Комок в горле снова дал о себе знать, но на этот раз он был сладким. — А ты пахнешь… — начала она, задумавшись. — Магией. И Манхэттеном ночью. И чем-то таким… неукротимым. Стефани тихо рассмеялась, и её смех отозвался вибрацией в теле Настасьи. — Неукротимым? Я вот сейчас чувствую себя самым укрощённым существом на планете. Твоим домашним, очень капризным котом, который наконец нашёл свою хозяйку.       Она помолчала, глядя на мелькающие за окном огни. — Я буду звонить тебе. Каждый день. Даже если будет разница во времени, и я буду будить тебя среди ночи. — Буди, — сразу же ответила Настасья. — Я всегда буду брать трубку. — И присылать дурацкие селфи. В париках, в костюмах, с полными слёз глазами после особенно тяжёлого шоу. — Присылай. Я буду их сохранять. — А ты… ты будешь мне рассказывать, как у тебя дела. Что снимаешь, где бываешь, что ела на завтрак. Даже если это будет скучно. — Для тебя ничего не будет скучно, — Настасья наклонила голову, прикоснувшись губами к макушке Стефани. — Обещаю.       Они снова замолчали. Дорога вела их через спальные районы, мимо тёмных силуэтов домов, в окнах которых горели уютные, чужие жизни. Настасья вела машину почти на автомате, вся её сущность была сосредоточена на точке соприкосновения. Она думала о том, как нелепо и прекрасно это всё. Две недели. Всего две недели, а кажется, что знает эту женщину, её запахи, её смех, её прикосновения — всю жизнь. Как будто её душа всё это время скучала по этой конкретной, маленькой, громкой, невероятно нежной половинке. — 27 декабря, — вдруг чётко произнесла Стефани, как будто ставя печать. — Я прилечу сюда, в Москву. И мы встретим Новый год. Настоящий. Только мы. Никаких светских раутов, никаких камер. Только ёлка, шампанское и ты. — И салаты, которые я так и не успела тебе приготовить, — улыбнулась Настасья сквозь навернувшиеся слёзы, но на этот раз слёзы были светлыми. — Да! — Стефани оживилась, приподняв голову. — И ты научишь меня тому своему фирменному салату. И мы будем смотреть самые дурацкие комедии, и я буду засыпать у тебя на плече, вот так же, и никто не будет торопить нас никуда.       Она снова прилегла, ещё плотнее прижавшись. — Это наша цель, котёнок. Вперёд, к 27 декабря. А эти недели… это просто пауза. Перемотка плёнки перед самым интересным.       Настасья кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она просто сжала руку Стефани своей свободной рукой, поверх её пальцев. И они продолжали ехать.       Двигатель Настасьиного Лексуса замолчал с последним вздохом. Наступила тишина, которую нарушал только далёкий рёв взлетающих лайнеров и свист ноябрьского ветра в растяжках фонарей. Настасья сидела, сжимая руль, как будто он мог удержать время. Стефани уже не лежала у неё на плече. Она выпрямилась, её пальцы разжали объятие руки Настасьи с неохотой, последний раз погладив ладонь. — Ну что, котёнок, — тихо сказала Стефани, и в её голосе не было ни тени шутки. — Приехали.       Они вышли из машины одновременно. Холодный воздух, пахнущий керосином и бетоном, ударил в лицо. Гарри сделал шаг вперёд. — Мисс Джерманотта, мисс Самбурская, — кивнул он почтительно. — Я подумал, вам может пригодиться что-то согревающее. Капучино, двойная порция молока, без сахара для вас, мисс, — он протянул чашку Стефани. — И американо для вас, мисс Самбурская. Хотя, возможно, вам больше нужна водка       Последнее он сказал с такой лёгкой, почти неуловимой усмешкой в глазах, что Настасья невольно сбилась с толку. Это был первый намёк на человечность за все их короткие встречи. — Спасибо, Гарри. Ты… ты превзошёл себя, — Стефани взяла чашку, и её пальцы слегка дрожали, когда они коснулись картона. Настасья молча приняла свою, кивнув в знак благодарности. Тепло чашки было обманчиво утешительным.       Гарри отступил к машине, давая им пространство, став почти невидимым, частью пейзажа аэропорта.       Они стояли под высоким, холодным небом, усеянным редкими звёздами, которые тускло мерцали в световом загрязнении огней взлётки. Пар кофе поднимался тонкими струйками, смешиваясь с паром от дыхания. Настасья сделала глоток. Горький, крепкий. Именно то, что нужно. Она чувствовала себя удивительно спокойно. Слёзы, пролитые в машине, сделали своё дело — вымыли панику, оставив после себя тихую, щемящую, но чистую грусть. Она смотрела на Стефани.       Та не пила. Она просто держала чашку в руках, согревая ладони, и смотрела на Настасью. И улыбалась. Это была не её сценическая, ослепительная, на миллион ватт улыбка. Это была маленькая, частная, немного кривая улыбка, полная такой безграничной нежности, что от неё снова могло перехватить дыхание. В её зелёных глазах отражались огни аэропорта, но сквозь них явно проступало что-то другое — отражение лица Настасьи. — Моя маленькая, — вдруг сказала Стефани, её голос был низким, бархатным, предназначенным только для одного уха в целом мире. Она отставила чашку на крышу Лексуса и подняла руку. Её пальцы, тёплые от картона, коснулись щеки Настасьи. Она провела по скуле, по тому месту, где высохли следы слёз, по линии челюсти, как слепой, запоминающий рельеф драгоценности. — Смотри какая. Вся такая сильная. Вся такая моя.       Настасья закрыла глаза на секунду, впитывая прикосновение. — Я не плачу, — прошептала она, открывая глаза. — Я знаю. И не плачь, ладно? — просьба Стефани звучала не как приказ, а как мольба. — Потому что если ты заплачешь сейчас, здесь, я… я, наверное, не сяду в этот самолёт. Я скажу Гарри, чтобы он вёз нас обратно домой, и мы будем прятаться ото всех, пока не наступит 27 декабря.       Настасья улыбнулась, чувствуя, как её губы дрожат. — Ты не можешь. У тебя контракты. Ты — Леди Гага. — А вот хрен там, — Стефани фыркнула, и в её глазах блеснули знакомые огоньки упрямства. — Леди Гага может всё, что захочет. Но… Стефани Джерманотта хочет, чтобы её девушка гордилась ею. А избежать свой же мировой тур — не повод для гордости. Только для безумно красивого жеста.       Она вздохнула, и её пальцы запутались в пряди волос Настасьи у виска. — Так что держись, солнышко. Ради меня. А я буду держаться там, ради тебя.       Настасья не нашла слов. Она просто кивнула, снова, быстро, и потянулась к ней. Она обняла Стефани одной рукой за плечо, притягивая её к себе, чувствуя, как её волосы упираются ей в подбородок. Другой рукой она всё ещё держала кофе, и этот бытовой, нелепый контраст — прощальные объятия и картонная чашка — делал момент каким-то особенно хрупким и реальным. Они стояли так, молча, пили кофе из своих чашек, прижавшись друг к другу, пока напиток не стал остывать, а время — неумолимо ползти вперёд. Гарри, тактично отворачиваясь, проверял часы.       Время пришло. Стефани с неохотой выскользнула из объятий. — Мне нужно идти, котёнок. — Она допила последний глоток кофе и смяла чашку. — Гарри отвезёт тебя обратно, когда… когда всё закончится. — Я буду ждать, пока твой самолёт не взлетит, — твёрдо сказала Настасья. — Я поеду потом. Сама.       Стефани хотела возразить, но увидела выражение её лица и просто кивнула. — Как скажешь. Только не стой на ветру, простудишься.       Они прошли к входу в терминал. Здесь, на пороге официальной зоны, публичности, их уединение должно было закончиться. Стефани надела огромные тёмные очки, но они не скрывали напряжения в её губах. Настасья стояла в стороне, чувствуя себя лишней в этом бюрократическом ритуале. Она наблюдала, как Стефани протягивает паспорт, как сотрудник бросает на неё беглый, узнающий взгляд, кивает, ставит штамп. Каждый шаг отдалял её.       И тут, пока Стефани проходила контроль, с Настасьей случилось что-то. Паника? Нет. Озарение. Внезапная, острая потребность сделать что-то. Не просто ждать. Не просто смотреть ей вслед. Оставить с собой частичку, но и дать ей что-то осязаемое, смешное, нелепое, что могло бы стать якорем в её безумных гастролях.       Её взгляд упал на ярко освещённую витрину дьюти-фри по другую сторону зала. Среди бутылок духов и коробок шоколада сидели плюшевые звери — типичные сувениры для забывчивых туристов. И там, в углу, сидела она. Маленькая, коричневая, с огромными, фиолетовыми стеклянными глазами. Обезьянка. Глупая, дешёвая, совершенно не вяжущаяся с гламурным миром Леди Гаги.       Без раздумий, Настасья зашагала к магазину. Она купила её быстро, почти сжав в руках, как тайный укоренитель. Девушка на кассе, узнав её, широко раскрыла глаза, но Настасья лишь положила палец на губы в немой просьбе о молчании. Она расплатилась наличными, сунула игрушку в большой карман своего пальто и вернулась обратно, её сердце бешено колотилось от этой маленькой, безумной проделки.       Стефани уже прошла контроль и ждала её по ту сторону стеклянной перегородки, у выхода к лифтам на приватные залы. Её лицо было вопросительным: куда ты ходила?       Настасья просто подошла к стеклу, положила на него ладонь. Стефани повторила жест. Они стояли так, разделённые бронёй из плексигласа, всего на несколько секунд, но это был целый разговор. Потом Стефани помахала рукой и скрылась за углом, сопровождаемая агентом.       У Настасьи было время. Почти два часа. Она бродила по терминалу, не в силах сидеть на месте. Она купила бутылку воды, которую не пила. Подходила к окнам, всматриваясь в огни взлётной полосы, пытаясь угадать, какой из частных ангаров принадлежит Стефани. Она держала в кармане обезьянку, и её стеклянные глаза, казалось, смотрели на неё с немым вопросом.       Трап. 23:50. Частный терминал, выход к летному полю.       Холод здесь был другим — промозглым, пропитанным запахом авиатоплива. Ветер гулял по открытому пространству, завывая в металлических конструкциях трапа, который тянулся к гладкому, белому частному джету с едва заметным логотипом на хвосте. Освещение было ярким, белым, безжалостным. Здесь не было посторонних. Только наземный обслуживающий персонал, державшийся на почтительном расстоянии, пилот, уже готовившийся в кабине, Гарри, молча наблюдавший со стороны, и они.       Все формальности были позади. Багаж погружен. Пора.       Они стояли лицом к лицу у самого подножия трапа, в самом эпицентре этого ледяного, технологического пространства, которое должно было их разлучить. Все слова, казалось, были уже сказаны в машине, у кофе, сквозь стекло паспортного контроля. Оставались только прикосновения.       Они обнялись так крепко, что, казалось, хотели сломать друг другу рёбра, вдавить одно тело в другое, чтобы создать единое целое, которое нельзя было бы разлучить. Настасья зарылась лицом в шею Стефани, в её волосы, впитывая запах, который теперь придётся вспоминать. Стефани обхватила её обеими руками, её пальцы впились в ткань её пальто на спине. — Я буду звонить, — шептала Стефани в её воротник, её голос прерывался. — Каждый день. Ты не представляешь, как я буду тебе трезвонить. — Я буду ждать, — глухо ответила Настасья. — Каждый день. И писать. Даже если ты не ответишь сразу. — Отвечу. Ночью, утром, в перерывах между переодеваниями. Отвечу.       Они оторвались друг от друга лишь для того, чтобы посмотреть в глаза. И тут Настасья, почти рефлекторно, сунула руку в карман. — Я… я купила тебе кое-что. Пока ты проходила контроль.       Она вытащила обезьянку. Маленькая, коричневая, с огромными, наивными фиолетовыми стеклянными глазами, она выглядела абсолютно нелепо и мило в этой высокотехнологичной обстановке, в руках у гламурной иконы.       Стефани замерла. Она посмотрела на игрушку, потом на Настасью. Её губы задрожали. Щёки затряслись. Из её горла вырвался странный, сдавленный звук — не то смех, не то рыдание. — О… о, Боже… — прохрипела она. — Киса… что это? — Это… чтобы ты не скучала, — глупо прозвучали слова Настасьи, но она не могла придумать ничего лучше. — У неё глаза… как у тебя, когда ты смотришь на меня в темноте кинотеатра. Большие и всё понимающие.       Это было слишком. Слёзы, которые Стефани так стойко сдерживала, хлынули ручьём. Она не просто заплакала. Она захныкала, как ребёнок, глухо, всхлипывая, прижимая глупую обезьянку к лицу, а потом снова бросилась в объятия Настасьи, прижимая к ней и себя, и игрушку. — Ты… ты сумасшедшая, — рыдала она ей в грудь. — Я везу с собой платья от Александра Маккуина, а ты даришь мне… обезьянку из дьюти-фри! Это… это самое прекрасное, что у меня когда-либо было!       Она оторвалась, её лицо было мокрым от слёз, тушь потекла, но ей было всё равно. Она смотрела на обезьянку, потом снова на Настасью, и сквозь слёзы пробивалась та самая, сияющая, счастливая улыбка. — Я назову её… Настей. Маленькая Настя. И буду брать её с собой везде. На все интервью, на все репетиции. Пусть весь мир гадает, что это за талисман.       Настасья смеялась сквозь собственные слёзы, которые наконец вырвались наружу, но это были лёгкие, очищающие слёзы. — Только не показывай её в кадре, а то подумают, что у тебя новый бзик. — А пусть думают! — с вызовом сказала Стефани, прижимая обезьянку к сердцу. — Моя девушка подарила. Это моя самая главная ценность.       Пилот в дверях самолёта тактично кашлянул. Время вышло. Совсем.       Лицо Стефани снова стало серьёзным. Она сунула обезьянку в глубокий карман своей шубы.  Потом она взяла лицо Настасьи в свои ладони. Её большие зелёные глаза, блестящие от слёз, были невероятно близко. — Слушай меня, — сказала она тихо, но с такой силой, что слова, казалось, вбивались прямо в душу. — Ты — моё чудо. Моя тихая гавань. Моя самая правдивая правда. Жди меня. Всего ничего. И я прилечу. И мы… — она замолчала, глотая воздух, — …мы всё наверстаем. Я тебя люблю, Настенька. Уже. Так сильно, что страшно.       И прежде чем Настасья смогла ответить, Стефани поцеловала её. Это был не поцелуй-обещание, как в кинотеатре. Это был поцелуй-печать. Глубокий, властный, полный всей боли разлуки и всей страсти предвкушения встречи. В нём была соль их слёз, горечь кофе и сладость безграничной нежности. Он длился вечность и мгновение одновременно.       Они оторвались, дыхание сбитое, губы горят. — Я тебя люблю, — наконец выдохнула Настасья. — Лети безопасно, зайчонок.       Стефани кивнула, ещё раз провела большим пальцем по её щеке, затем развернулась и почти побежала вверх по трапу. Она не оглядывалась. Она не могла. На пороге самолёта она остановилась, обернулась. Подняла руку. Она послала ей воздушный поцелуй, помахала и скрылась внутри.       Трап отъехал. Дверь закрылась. Настасья стояла, мёрзла, смотрела, как белая птица плавно отруливает на полосу. Она не двигалась, пока самолёт не вырулил на стартовую позицию, пока не загудели его двигатели, набирая мощь. Она стояла, пока он не помчался по полосе, отрываясь от земли, его огни не превратились в две крошечные точки в чёрном небе, а затем и вовсе растворились в ночи.       Только тогда, когда тишина снова заполнила пространство, нарушаемая лишь далёким шумом других лайнеров, она опустила голову. В кармане её пальто лежал чек от дьюти-фри. Она достала его, посмотрела на строку «Плюшевая игрушка, обезьянка». Улыбнулась сквозь новую волну накативших слёз. Тихо, про себя, повторила: — Жду тебя, моя неукротимая. Лети ко мне. Всегда.       Дорога обратно была сном наяву. Лексус будто вёл себя сам, а Настасья была лишь пассажиром в собственном теле. Она ехала по той же трассе, но теперь каждый километр казался выжженной пустыней, где час назад цвели оазисы их тихих разговоров и смеха. Ночь за окном была гуще, холоднее. Стекло, запотевшее от дыхания, отражало её искажённое, бледное лицо с огромными, пустыми глазами.       В горле стоял ком. Тяжёлый, горячий, готовый в любой момент прорваться рыданием. Она стискивала зубы так, что сводило челюсти. Руки на руле были белыми в суставах от напряжения. «Не сейчас, — твердила она себе мысленно, снова и снова, как мантру. — Не сейчас. Доехать. Просто доехать до дома. Там можно. Там можно будет…» Она не знала, что можно будет там. Просто нужно было удержаться до этой черты.       Радио было выключено. Тишину нарушал лишь шёпот шин. И этот шёпот казался ей зловещим: «у-е-ха-ла… у-е-ха-ла… у-е-ха-ла…»       Она свернула в свой двор, парковалась на привычное место с автоматической точностью. Заглушила двигатель. И тут, в полной, внезапной тишине собственного автомобиля, стоявшего в знакомом подземном паркинге, волна накрыла её с новой силой. Горло сжалось спазмом, глаза залило горячей мглой. Она судорожно всхлипнула, шумно втянув воздух, и зажала ладонью рот, чтобы заглушить звук. Нет. Не здесь. Не в этой жестяной коробке, пахнущей бензином и её отчаянием.       Слезами она боролась, как с физической болью. Моргала часто-часто, смотрела в потолок, где тускло горела лампа, делала глубокие, прерывистые вдохи. «Вдох. Выдох. Дом. Лифт. Квартира. Потом. Только потом».       Ей удалось. Собрав волю в кулак, она вышла из машины, походка была неестественно прямой, как у манекена. Лифт поднимался мучительно медленно. В зеркальной стене она видела своё отражение: девушка в красивом пальто, с идеально уложенными волосами и лицом, на котором маска контроля трескалась по краям, выдавая дрожь в губах и влажный блеск ресниц.       Дверь квартиры закрылась за ней с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. И вот она — тишина. Не та, наполненная её ожиданием тишина перед встречей, а другая. Абсолютная, гулкая, мёртвая. Тишина «после».       Она прислонилась спиной к холодной двери, закрыла глаза. И первая тихая, предательская слеза скатилась по щеке. Потом вторая. Она не всхлипывала, не рыдала. Плакала молча, почти беззвучно, только плечи слегка вздрагивали. Она скинула пальто, оно грузно упало на пол, и она прошла мимо него, по знакомому маршруту: прихожая, гостиная, длинный тёмный коридор.       Её ноги сами понесли её в спальню. Дверь была приоткрыта. Она вошла. Комната была освещена лишь уличным фонарём, пробивавшимся сквозь щели в шторах. Всё было так, как она оставила утром, в предвкушении вечера, в предвкушении её. Простая, почти аскетичная комната. И кровать. Большая, пустая.       Настасья подошла к ней, медленно, как к краю обрыва. Она села на край, почувствовав под собой мягкость матраса. Потом легла на бок, лицом к центру, к тому месту, где спала Стефани, маленькая и горячая, вся уткнувшись в неё.       И тогда её нос уловил его. Слабый, почти призрачный, но абсолютно неуловимый. Запах. Не духов, не шампуня. Тот самый, базовый, кожный, тёплый запах Стефани. Смесь чего-то сладкого, с едва уловимой кислинкой пота и её уникальной, животной химией. Он впитался в наволочку, в которую она зарывалась лицом, смеялась утром, целовала её.       Этот запах стал последней каплей. Он был не воспоминанием. Он был доказательством. Доказательством того, что она была здесь, настоящая, живая, а теперь её нет. Он был одновременно утешением и пыткой.       Тихие слёзы превратились во что-то другое. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на стон раненого зверя. Потом ещё один. А потом плотину прорвало. Она зарыдала. Не просто плакала — её тело сотрясали глубокие, судорожные рыдания, от которых не было воздуха. Она прижала лицо к той самой наволочке, впитывая запах, и кричала в неё, заглушая звук тканью. Слёзы лились ручьём, горячие, солёные, смывая всё — и остатки туши, и гордость, и силу. Она плакала о пустой кровати, о тишине в квартире, о долгих неделях впереди, о её лице в свете экрана, о её голосе, шепчущем «моя маленькая». Она выла от беспомощности и боли расставания, которую даже её взрослая, сильная душа не могла вынести молча.       Рыдания долго били её волнами, пока не иссякли силы, оставив после себя лишь глухую, ноющую пустоту в груди, опустошённые, опухшие глаза и влажное пятно на льняной наволочке, которое ещё долго будет хранить в себе соль её тоски.       Тем временем у Стефани.        Самолёт набрал высоту, выровнялся. Вибрация двигателей превратилась в ровный, убаюкивающий гул. Стефани приказала пилоту не беспокоить её. В салоне царил мягкий полумрак, нарушаемый лишь небольшими точечными светильниками. Она лежала на широком кожаном диванчике, сбросив шубу и обувь.       Первые пятнадцать минут полёта она просто смотрела в иллюминатор на чёрное, усеянное звёздами небо. Глаза были сухими, но в груди сидел тот самый холодный, тяжёлый камень. Она была профессионалом. Она умела контролировать себя в тысячу раз хуже ситуаций. Она привыкла упаковывать свои эмоции в красивую, блестящую обёртку шоу. Но здесь, сейчас, в этой летящей скорлупе между небом и землёй, между Москвой и неизвестностью, эта обёртка трещала по швам.       Первая слеза скатилась тихо, без её разрешения. Она смахнула её тыльной стороной ладони, раздражённо фыркнув. «Глупо, — думала она. — Совершенно глупо. Это же всего на несколько недель». Но её разум знал одно, а тело, пропитанное её запахом, её теплом, её голосом, — другое.       Она потянулась к шубе, лежавшей рядом, и нащупала в кармане мягкую шёрстку. Вытащила обезьянку. В тусклом свете её стеклянные глаза казались живыми, глубокими, полными того же вопроса: «Ну и зачем ты улетела?»       Стефани посадила её рядом с собой на кожу дивана. Смотрела на это нелепое, дорогое лицо. И улыбнулась. Улыбка была кривой, печальной, но настоящей. Сквозь новые, уже не столь упрямые слёзы, которые просто текли по её щекам без рыданий. Она тихо хныкала, как уставший ребёнок, вытирая щёки рукавом футболки. — Ну вот, Настя, — прошептала она игрушке, её голос был хриплым от слёз. — Остались мы с тобой. Две дурочки. Одну оставили там, в снегах, а сами полетели в огни. Неправильно как-то.       Она взяла обезьянку в руки, прижала к груди, ища утешения в этой глупой тряпке, которая была единственным материальным связующим звеном. Она вжимала её в себя, как будто хотела протолкнуть сквозь плюш и наполнитель, чтобы дотронуться до руки, которая её купила.       И в этот момент, от нажатия, её палец нащупал внутри, под тканью на спине, что-то твёрдое, маленькое, круглое. Кнопку.       Раздался звук. Не громкий, немного синтезированный, но абсолютно чёткий в тишине салона. Детский, наивный голос произнёс: «I love you».       Стефани замерла. Её дыхание остановилось. Слёзы перестали течь. Она оторвала обезьянку от груди и уставилась на неё, широко раскрыв глаза. Что? Что это было? Она снова нажала на то же место, осторожно. «I love you». — повторил механический голосок.       Это было слишком. Совсем слишком. Эта нелепая, дешёвая игрушка из аэропорта, купленная наспех, оказалась не просто символом. Она оказалась посланием. Заранее запрограммированным, намеренным. Настасья купила её, нажала эту кнопку, зная, что Стефани её найдёт. Зная, что она будет плакать. И оставила ей этот голос в самом неожиданном месте.       Из её горла вырвался сдавленный, горловой звук, похожий на стон. Потом ещё один. И она, так же, как и Настасья за тысячи километров ниже, прижала игрушку к лицу и зарыдала. Громко, безутешно, всхлипывая и трясясь. Она плакала не от боли теперь. Нет. Она плакала от переполняющей, вселенской, оглушительной нежности. От осознания, какое сокровище она оставила там, в снежной Москве. От любви, которая была настолько сильной, что умела говорить через дешёвую игрушку. — Я знаю… — шептала она, захлёбываясь слезами, в мокрый плюш. — Я знаю, котёнок. Я тоже. Я тоже тебя люблю. О, Боже… какая же ты… какая же ты у меня…       Она плакала долго, но теперь эти слёзы были очищающими. Они смыли остатки отчаяния, оставив лишь острую, сладкую тоску и непоколебимую уверенность. Она держала обезьянку так крепко, как будто это был талисман, способный перенести её через океаны и обратно, прямо в те объятия.       Когда рыдания утихли, она не отпустила игрушку. Она легла на бок, прижав её к сердцу, и уставилась в иллюминатор. Звёзды казались теперь не холодными точками, а гирляндами, освещающими путь домой. Обратно к ней. А пока… пока у неё был этот голос в плюшевом тельце. И она знала, что будет нажимать на эту кнопку каждый вечер, каждую ночь, перед сном в очередном безликом отеле, чтобы услышать эти три слова, сказанные её любовью в тишине аэропортного магазина. «I love you».