Никто не ожидал румынских пограничников

      Вчера вечером пала последняя лошадь; та захромала ещё в самом начале марша, но единственный согласившийся на всё это непотребство офицер велел Джону почаще выдавать ей, непризнанной актриссе, побольше живительных пиздюлей. И, действительно, после рукоприкладства хромоту как рукой снимало. До поры, до времени.       Весь офицерский состав (за исключением Альберта, чтоб его, Сноу) остался там, где ему и положено было быть — на родной земле, сторожить покой добрых граждан. Между риском отправится на плаху за невыполнение приказа и риском устроить международный скандал видавшие ещё и не такое самодурство офицеры выбрали первое. А скандал мог бы получиться знатный, потому внучатый племянник Её Величества очень настаивал на пушках и на том, чтобы идти в победоносный поход по форме. Ну а солдат, как обычно, никто не спрашивал и никто не слушал — а ведь у Джона была парочка-другая идей.       Собственно, из-за этого всего Джон и оказался там, где оказался — посреди румынского леса, на чужой, собственно, земле, в составе самой позорной диверсионной группы за всю историю британской армии. Джон, однако, думал, что ему ещё повезло; он был не дурак пострелять из пушки, и его назначили главным наводчиком.       Его земляку, Биллу, с которым они по малолетству таскали пирожки с рыночных прилавков, повезло куда как меньше: тот был в составе отряда, задачей которого было штурмовать замок, пока Джон и его ребята обстреливают тот из пушек — внучатый племянник королевы, как поговаривали, служил писарем на флоте, а всем известно, что говорят про британской флот с его традициями. Ром, плеть и содомия. И, рассуждал Джон, непреодолимое желание вслать обстрелять что-нибудь из пушек. Например, замок, в котором засел противник числом ровно в одну штуку. Припадочный клерк бормотал что-то про ожившие садовые фигуры, но Джон в такую бесовщину верил не сильно.

~***~

      Они заняли тактическую позицию — насколько это вообще можно было назвать тактической позицией. Будь они на настоящий войне, позиция эта походила больше бы на ту, в которую встаёт портовая шлюха перед тем, как её будут драть всем экипажем. Но Джон был простым солдатом, и дело его было маленькое — постоять в тактической позиции и, по возможности, не обосраться.       За спинами у них захрустел мокрый снег, и Джон, благослови Пресвятая Дева его душу, успел даже развернуться на звук и выставить вперёд штык. Штык почти упёрся в живот рослому чернявому детине, позади которого стояло ещё пятеро — разной степени чернявости и роста, в шубах, накось сшитых из плешивых козих шкур. Джону захотелось помолиться. — Вы кто, блядь, такие?       Детина говорил на французском с сильным акцентом; заботливо выращенный в трущобах Джон понимал французский с третьего на пятое, но в тот самый миг, милостью Господа, открыл в себе талант к языкам. Он, как мог, объяснил. Детина, как мог, объяснил, что джонов отряд идиотов повстречал на свою беду румынских пограничников. — Мы не в ебаной Англии, — на всякий случай уточнил детина, — и даже не в ебаной Франции. Вы что, собрались из пушек палить по вон тому вон замку?       Джону очень захотелось ответить правду, что он, собственно, и сделал — за годы службы он выяснил, что иногда стоит говорить правду, какой бы идиотской она ни была. Румынские пограничники держались уверенно, и как было знать, не притаились ли под сугробами вокруг ещё штук двадцать таких же бородатых молодчиков. — Да вы охуели. Одни налоги господаря Влада, да живёт он вечно, закрывают чуть не половину годового бюджета всей Румынии. Это не считая тысячи рабочих мест…получается, это не просто вторжение — это, блядь, попытка ввергнуть матушку Румынию в кризис. Вертайте взад свои пушки.       И румынские пограничники (некоторые из которых действительно откопались из близлежащих сугробов) поспешили к замку, объяснять внучатому племяннику Её Величества, чем его план нехорош.       Джон с тоской смотрел им вслед, размышляя, не соблаговолят ли те по возвращении реквизировать клятые пушки — не тащить же их, в конце-концов, на горбу до самого Ла-Манша.

~***~

      Влад и Елизабета-Мина остались жить-поживать в замке, воспитывать горгулий, исправно платить налоги и ждать, пока в Румынии начнется повсеместная электрификация.       Отряд румынских пограничников был удостоен памятной таблички, которую Влад лично прикрутил слева от замковых ворот.       Джон благополучно вернулся в Лондон, уволился из клятой армии и поступил сторожем в Британский Музей. Раз в год он получал из-за границы посылку с отличнейшей румынской цуйкой, которой, однако, ни с кем и никогда не делился.

~***КОНЕЦ**~