Узы [REMASTERED]

— Проснись, Дин… Просыпайся! Дин поднял веки и не увидел ничего, кроме густой темноты. Будто его глаза смотрели зрачками внутрь, прямо в центр его непутёвой головы, которая между тем разрывалась от боли и пульсировала в такт неугомонному сердцу. Ноги ныли, спина одеревенела, а руки, — ох, его руки! — превратились в две корявые палки и, будто бесполезные обрубки, не были способны двигаться. Из груди ненароком вырвался хрип. Дышалось тяжело. Воздух здесь — если что-то тут вообще было этим самым здесь, — был сырым, спертым, тяжёлым, как мокрое одеяло. Пахло землёй и гнилью. Дин попытался подняться — и получил по лбу чем-то деревянным. Он поднял руки и нащупал потолок. Осознание медленно, как ртуть, стекло по позвоночнику. — Чёрт. Снова? Он стукнул кулаком по деревянной крышке, как он понял, гроба, и тут же почувствовал на лице комки грязи. Прокашлявшись, Дин ударил снова, поняв, что воздуха остаётся мало. Затем он обнаружил себя яростно царапающим потолок, забивающим под ногти занозы, а в череп — мысли о скорой кончине, которая, казалось бы, только что обошла его стороной. Дин отчаянно рвался на поверхность, удары сыпались на прогнившие доски с немыслимым рвением, когда его надежда наконец оправдалась: потолок треснул, обрушив на него груду мокрой почвы, от которой он начал задыхаться. Паника обрушилась на него с двойной силой, когда он ощутил себя погребённым. Никаких метафор, никаких условностей — Дин действительно был под чёртовой землёй, в попытках выбраться из этой смертоносной ловушки. Зубы стирали себя в напряжении, пока он, словно рыба, нырял в эту зловонную почву и раздирал руками корни, успевшие обвиться своими цепкими лапами вокруг его места захоронения. Наконец его старания оправдали себя: резким рывком руки он вырвался на свободу. Пальцы ощутили пронизывающие насквозь дуновения ветра, а после, выкарабкавшись из этой западни, он ощутил его и всем телом. Холодно. Было холодно, очень холодно. Ноги почти не держали его, но Дин, пусть и не без стона, выпрямился. Грязные волосы лезли в глаза, а кожа зудела. Особенно это касалось плеча: оно чесалось и горело, и каждое прикосновение промокшей куртки к нему отзывалось мерзкой, ноющей болью. Он медленно снял куртку и оглядел руку. На плече отпечаталась ладонь — след был красным, покрытым волдырями, словно маленькими и наливающимися виноградинами. Вдохнув сквозь сжатые зубы, Дин коснулся пальцем волдыря. По телу пробежала дрожь. А чего ещё он ожидал? Он огляделся. Перед ним раскинулся лес, явно переживший недавно шторм. Высокие деревья дрожали, словно боясь, что буря ещё не миновала. Их мокрые кроны качались взад-вперёд, тяжёлые капли срывались с веток и шлёпались в грязь. В воздухе стоял запах озона, сырой хвои и раздавленных листьев. Дин, поморщившись, снова накинул на себя куртку. Когда он оглянулся, то заметил у своей могилы крест — перекошенный, почти развалившийся, сплошь покрытый мхом. Пусть тот и сделан явно наспех, держался он неплохо. Впрочем, как и Дин. Он провёл рукой по лицу, размазывая грязь, и глубоко вздохнул. Ноги ещё подкашивались, плечо саднило, но стоять на месте не имело смысла. Он сделал пару шагов и обошёл могилу. Посмотрел направо. Потом налево. Мелькнула мысль, что нужно выбрать направление. И тут что-то щёлкнуло. Дин знал это место. Ясное дело, что он знал его! Где ещё его могли похоронить? Может, не сразу, не с первого взгляда — лес после шторма выглядел другим, потрёпанным и чужим, но всё же… те самые деревья, поваленный дуб у ручья, старая телеграфная опора, заросшая виноградом. Он был неподалёку от бункера. — Ну, это хотя бы что-то, — пробормотал он. И он пошёл. Сначала покачиваясь, словно тело совсем забыло, как передвигаться, потом чуть быстрее. Нужно было разобраться в этой чертовщине. Вопросы крутились сами собой, как уроборос, пожирающий сам себя: почему, как, зачем? На ум пришло имя Сэма. Неужто засранец вытащил его из могилы? Неужто ему не надоело? Вздрогнув от очередного порыва ледяного ветра, он поёжился. Каждое движение отзывалось болью, как если бы каждое сухожилие в теле протестовало, но Дин упрямо продолжал идти. И грязь хлюпала под ногами. И где-то за спиной глухо ухнул ворон. Вечерело. Это был Сэм. Когда Дин умер — он содрогнулся при одном только воспоминании, — Сэм был рядом. Последнее, что помнил Дин, — боль. И Сэм. Придурок! Каждый же знает, что нельзя, нельзя вытаскивать предмет из человека, когда его чем-то пронзили. Он проходил медицинскую подготовку, чтобы сдать на права для управления машиной — когда это было, лет сто назад? Это было последним, что нужно делать, когда острый предмет проходит через тело человека. Сэм тоже должен был знать это. В любом случае, Дин помнил эту боль и, сжав челюсть, прокрутил в памяти последние воспоминания. Амбар, охота, смерть. Всё шло плавно, одно за другим. И ощущалось как-то… Правильно? Так, как надо. Заслуженная смерть и покой. Сэм что-то говорил, пока сознание Дина медленно угасало. Он помнил это ощущение — такое вязкое, гулкое, как будто сон. Но ещё там был страх. Конечно, он знал, что не исчезнет. Таковы были плюсы быть охотником: ты знаешь, что твоя душа попадёт наверх. Или, в случае Дина, вниз. Потому что он был уверен, что попадёт туда, к демонам, к пыткам, к… Его руки задрожали, но он унял их. Закатное солнце переставало греть, и он укутался посильнее. Только Дин не знал, куда он попал после прихода костлявой. Словно кто-то прошёлся по его памяти и вытянул оттуда моменты, которые он провёл в аду. А он был уверен, что попал туда. Куда ещё? Но вот он здесь. По ощущениям, прошло совсем немного времени. Он не помнил, куда он попал. Он помнил только тупую боль, а после — стены гроба, и вот он здесь. По крайней мере, теперь он знал, где было это «здесь», и это не могло не радовать. В бункере будут ответы, обязательно будут. Он найдёт Сэма и стукнет его чем-нибудь …или, может быть, обнимет. Но сначала — точно стукнет. А потом уж разберутся. Он, укутавшись в куртку и наступая на сырые ветки, пробирался сквозь мокрую чащу, которая будто заявляла: «Нет, назад в мир живых ты не пройдёшь просто так». И всё же он шёл. Потому что если не идти — то, ну, что тогда? Лечь обратно помирать в ту яму? С каждым шагом в его голову проникало всё больше сомнений. Почему он снова жив? Неужели Сэм, глупая его голова, снова нашёл способ вернуть его к жизни? Это было так глупо, что Дин нахмурился и задумался. Нет, он не мог этого сделать. Они обещали друг другу. У Сэма уже имелся подобный опыт — оставить брата гнить в чистилище. И это было не лучшим его достижением, но, всё-таки, он в этом профессионал. Что помешало бы сделать это и сейчас, когда всё закончилось? Чак повержен. А Джек — новый Бог? Нет, всё не могло быть так просто. Дин остановился, выдохнул, глядя себе под ноги. Грязь липла к ботинкам, оставляя чёткие следы, доказывая ему реальность происходящего, будто бы хозяин напортачившей кошки, тыкающей её в место, где она наследила: ты точно здесь, парень, это не твоё воображение. Это абсолютно точно твои ноги и твоё лицо абсолютно точно в грязи, а ты идёшь, как зомбарь, выбравшийся из могилы. Он провёл рукой по лицу, снова размазав по щеке смесь пота, земли и крови с пальцев. Боль в плече не унималась, но становилась привычной — почти утешающей. Боль значила, что он всё-таки жив. Опять жив. — Если это какой-то грёбаный фокус, Джек, — пробормотал он, глядя в небо, — клянусь, я найду способ надрать тебе твою божественную задницу. Ответом послужил ему шум листьев и завывающий где-то у их верхушек ветер. Он вздохнул и пошёл дальше, уже почти на автомате. Дорога к бункеру начала угадываться — редкие следы старого асфальта, поросшие мхом, ржавый столб, облезлый знак, указывающий в сторону давно забытой парковки. Всё это было таким родным. Слишком родным, до скрипа. Как будто не было ни смерти, ни могилы, ни гробовой доски у лба. Будто он просто прогулялся куда-то по делам — на денёк, ну, максимум два, — а теперь возвращается домой. Всё на своих местах. Только обветшалое. Этот скрип, как петля у двери — слишком старая, чтобы молча открываться, нужно чем-то смазать. Всё это ощущалось знакомым, целым, но в то же время крайне неправильным. Что-то точно не так. Но что? Этого Дин не знал. Он прошёл мимо кочки, на которой Сэм всегда спотыкался, и улыбнулся. За такими длинными ногами не уследишь, это было более чем понимаемо. Сэм всегда был неловким, но высоким великаном. Дин уже собирался идти дальше, как вдруг, у этой самой кочки, заметил в примятой траве неестественно яркий блеск. Дин остановился, присмотрелся и, присев, осторожно поднял находку. В его руке оказался ангельский клинок. Как только он коснулся его, руку обдало жаром. Он чуть было не уронил его, как от резкого ожога, но, когда он взглянул на руку, она была в порядке. Дин снова взял орудие в руку, дёрнувшись от очередного прилива тепла, но теперь этот жар ощущался слабее, терпимее. Он повертел его, изучая: для этого оружия не было ни одной логичной причины оказаться здесь, рядом с местом его воскрешения. Ни один ангел бы просто так не бросил клинок — уж слишком ценное и личное это оружие, не из тех вещей, которые теряют или забывают. Металл был гладким и отливал серебряным, слегка поблёскивал в лучах спускающегося по небосклону солнца. — Ну что ж ты тут забыл, а? — пробормотал Дин, держа клинок на ладони. Место вокруг было тихим, неприветливым. Здесь давно не ступала нога человека, кроме, разве что, таких как он сам — охотников за нечистью. Всё в этом пейзаже подсказывало: вещи не оказываются здесь просто так, не сейчас и точно не для него. Случайной эту находку назвать было сложно, но Дин решил оставить все вопросы на потом, и, ещё раз покрутив в руках оружие, всунул его за пояс потёртого ремня. Ощутив привычный вес оружия за спиной, он почувствовал себя немного спокойнее. Он задержался на месте ещё на пару секунд, вслушиваясь в окружающую тишину, и только потом медленно направился дальше. Наверняка ответы будут, и будут скоро — бункер был совсем близко. Надо же было так хорошенько отойти от него, чтобы захоронить Дина. Эта мысль откликнулась в груди лёгким уколом обиды. Если уж и надеялись оставить ему возможность выбраться из могилы, могли бы и сделать его путь к дому короче. Но, подумал Дин, в любом случае, кто-то доиграется, если совсем откажется от сожжения. Он шёл быстрее, ругая под нос каждого, кто когда-либо считал, что зарыть — это хоть как-то похоже на «почтить память». Или хотя бы на здравый смысл. — Сожгите меня в следующий раз, дурачьё, — буркнул он в пустоту, перешагивая через ручей. Влажная листва шуршала под ногами, воздух стал прохладнее, плотнее. Лес редел. Где-то впереди уже должен был быть склон, за которым — то самое, знакомое до последнего болта, бетонное кольцо бункерного люка. Он выдохнул. Не от усталости, но, скорее, от нетерпения. Коснувшись пальцами клинка за поясом, он сжал челюсть. Совсем скоро. Он миновал последние деревья, влажные от недавнего дождя, и наконец ступил на расчищенную землю. Склон открывал вид на бетонную площадку, а чуть дальше — и на само здание, в окна которых теперь отражались последние лучи солнца. Ветер принёс с собой кленовый лист, врезавшийся в его щёку, и он тут же смахнул его — стоит поспешить, пока совсем не стемнело. Дин подошёл к двери бункера, покачиваясь. По коже пошли мурашки. Вот он, дом. Он его узнаёт. А узнает ли дом его? Сколько прошло времени? День? Месяц? Год? Он провёл рукой по закрытой двери бункера и прислушался. Конечно, он ничего бы не услышал, но, эй, почему бы и не попробовать? Однако, вспомнив, что он находится в спешке, он попробовал толкнуть дверь. Она не поддалась. Кто бы мог подумать! — Ну давай, родная, — пробормотал он, упершись в металл плечом. Ничего, никакого эффекта. Заперто. Дин отпрянул на шаг, сжав губы. Он знал эту дверь, знал каждый её скрип и заедание, каждую царапину и вмятину на поверхности. Но сейчас вместо замочной скважины на него беспристрастно глядел экран с какой-то дурацкой надписью о том, что вход запрещён. В груди почувствовался глухой удар. Это ещё что за фокусы? Он приложил руку к экранчику, постучал по нему пальцем, но никакой пользы это не принесло. Тогда Дин попробовал ввести код — отцовский, классический, — стуча по клавишам экрана. «0-2-0-5-8-3». Дин врезал по двери кулаком. — Сэм! — крикнул он в пустоту. — Ты там?! Это я, чёрт тебя подери! Открой! Без ответа. Дин провёл по голове рукой и остановился в раздумьях. Что, если в бункере уже никого и нет? Неужели… Нет. Не может быть. Там Сэм. Не может быть иначе. — Чёртово сенсорное чудо, — сказал он, посмотрев на панель. Никакой реакции. Звук леса за спиной усилился — ветер качнул ветви, и где‑то над холмом прокричала одинокая птица. В воздухе запахло влагой и железом. Было ощущение, что сейчас начнётся дождь. Вот тогда-то ему не поздоровится. Дин шагнул назад, вытер ладонь о джинсы и снова постучал — уже мягче. — Эй! Кто бы там ни был… Я не демон. Не вампир. Не оборотень. Будто и выгляжу, наверное, похоже. Но это я. Настоящий. Понятно? Он не был уверен, что кто-то его слышит. Дверь была слишком толстой — добротная, металлическая, не менее двадцати миллиметров в обшивке, с толщенной бетонной стеной. Да, звук она, должно быть, пропускает туго. Даже если там кто-то был, не факт, что голос Дина пробьётся сквозь эту махину. Он поёжился — от холода или раздражения, он не знал. Плечо ныло, спина ломила, а сырость пробиралась под воротник, как будто хотела пропитать его вплоть до рёбер. Мысли впились в него с новым порывом — грызли, раздирали на части, обгладывали нагие кости. Он старался отгонять их, но они стаей стервятников кружили вокруг его головы, прицеливаясь, отмеряя время до нового нападения. Сэм там, повторял Дин. Он должен быть там. Он сделал пару шагов в сторону и снова оглядел панель. Тонкие капли начали бить по металлической вставке сверху — дождь действительно начинался. Сначала осторожно, словно робел, но потом всё быстрее и настойчивее, как будто набирался уверенности. Мелкие капли превратились в равномерное постукивание по плечам и сапогам. — Не смешно, — без улыбки пробурчал Дин, засунув руки в карманы. Он собирался бросить это занятие и пойти искать альтернативный вход — люк на заднем склоне, может, старую вентиляцию. Он понимал, что из этого навряд ли что-то выйдет — бункер непреступен, как скала. Они давно это выяснили. Но вдруг из динамика панели раздалось тихое потрескивание. Он замер, весь обратившись в слух. Секунда. Две. Потом — щёлк. Механизм замка сработал. Панель мигнула тусклым, как будто бы сонно-туманным светом, и массивная дверь со скрипом медленно, будто нехотя, поползла вовнутрь, открывая тёмный проём. Дин сразу ощутил этот запах — запах дома. Пыль, книги, да даже запах оружия или прожитых лет, запах чертежей и крови, нужной для изображения магических знаков — всё это смешалось в некое подобие шлейфа, окутавшее Дина с ног до головы. Он не мог сдвинуться с места. После целого вечера, посвящённого прогулке по лужам, это было лучшее ощущение, которое он только мог почувствовать. Он вступил внутрь, но не успел сделать и шага, как вдруг… — Ни с места! — женский голос, резкий, но дрогнувший. На него были направлены два дула. Одно — револьвера, второе — дробовика. Забавный выбор, подумал Дин. И — кто это, чёрт возьми, такие? — тоже подумал Дин. — Эй, эй, спокойно, — сказал Дин, подняв руки вверх и прикрыв глаза от прикрепленного к дробовику фонарика. — Без лишнего героизма. — Сделай ещё шаг — прострелю тебе голову. — Хороший план, — поджав губы и кивнув ответил Дин. — Но, может, для начала мы разберёмся, кто я такой и зачем пришёл? — Мы видели тебя на камерах, — сказала девушка. Дин удивлённо посмотрел на неё, после чего обернулся. — Камерах? — переспросил он, моргнув. — Вы что, тут теперь систему безопасности поставили? Серьёзно? Что дальше — турель с голосовым управлением? — Не дёргайся, — прошипел парень с дробовиком. Он был моложе, худощавый, с напряжённым лицом и чертовски знакомым взглядом — таким, каким Сэм смотрел на… монстров. Не этот щенячий взгляд, а серьёзный, убийственный и жестокий. Тот взгляд, в котором Дин порой не узнавал брата. — Ты мертвец. — Может и был. Только вот… Немного воскрес, видимо. Так может вы, ребята-голубята, опустите свои пушки? Поговорим спокойно. — Назовись! — потребовала девушка. — Ага, сейчас! Это мой бункер, я здесь живу. Назовитесь лучше вы. И объясните, будьте так любезны, что вы тут забыли. — Однако пушка сейчас у меня в руках, — с мнимым спокойствием проговорил парень, приподнимая дробовик. — Делай, что она говорит. — Великодушно с вашей стороны. Отвесил бы поклон, да только вот кости ещё не встали на место из могилы. — Зомби? — прищурилась девушка. Револьвер в её руке выглядел не таким уж декоративным. Она держала его крепко, уверенно. Как человек, который уже стрелял. И, скорее всего, убивал. Она явно не впервые держала его на кого-то, кто ей не нравился. Или кого она боялась. Впрочем, как будто в этой жизни можно одно без другого. — Возможно, — протянул парень. — Это не может быть он. — Он? Кто — он? Дин, чёрт бы вас побрал, Винчестер? Да, это я. Во всей красе. За грязь прощения прошу, так и быть, — он хотел склониться в едком поклоне, но плечо засаднило, и он поморщился. — Этого не может быть, — покачала головой девушка, и этот жест можно было бы назвать сочувственным, если бы не дуло револьвера, направленное на лоб Винчестера. — Дин Винчестер умер. И давно, очень давно. Дин шагнул чуть в сторону, медленно, показывая: никаких резких движений. — Значит, вы всё-таки знаете, кто я, — неторопливо проговорил Дин. — Да, знаю, я плохо сохранился, — подняв руки, добавил он. — Но и на вас поглядим, если в грязи искупаетесь. Не лучшее будет зрелище, обещаю. Хотя, знаете, — он сделал шаг назад. — Для трупа я ещё ничего так. Наверное, благодарить надо… кого бы то ни было, кто меня вытащил. Не вы, случайно? — Хватит чушь нести, — огрызнулся парень. Подойдя ближе, теперь стоя чуть ли не в метре от Дина, он направил ствол прямо ему в лоб. — Брось, — вздохнул Дин. — Серьёзно. Я стоял с дробовиком напротив зеркала больше раз, чем ты чистил зубы. Сомневаюсь, что впечатлюсь. — Слушай, может быть он действительно… — начала девушка, револьвер в её руках слегка дрогнул. Но договорить ей не удалось, как парень перебил её: — Лив. Не сейчас, — грубо сказал он, щуря глаза на Динаи— Ты говоришь, что ты Дин Винчестер? Докажи. — Я стою на пороге бункера, в котором мы с братом провели, по меньшей мере, лет десять. У меня в кармане вшит старый жетон морпеха отца, который я стащил у Сэма, когда мы были в Техасе. Я знаю, что под третьей плитой в арсенале хранится запасной нож из чистого железа, потому что однажды я этим ножом чуть не порезал себе задницу. Достаточно? Парень моргнул. Девушка нервно сглотнула. Молчание повисло на пару секунд. — Может, ты просто много знаешь. Монстр с архивами, — буркнул парень, но уже неуверенно. Дин сделал полшага вперёд. Медленно, выставив руки ладонями вверх. — Тогда проверьте меня. Соль. Железо. Латинский. Заклинания. Призовите демона и спросите у него. Или, я не знаю, Бога. Я не против. Серьёзно. Я понимаю, как это выглядит. Я бы сам себе не поверил. — он усмехнулся. — Ну, может, чуть-чуть и поверил бы. Кажется, все в комнате услышали, как у парня скрипнули зубы. Он кивнул девушке — Лив, если Дин правильно услышал имя, — и та… Выстрелила. В шею вонзилось что-то острое, и Дин понял, что ни черта это не револьвер. Что-то другое, похожее, но другое. Со шприцами и едкой жидкостью. В глазах помутнело. — Друзья, ну вы чего… — прошептал он, выдергивая из шеи дротик. Колени подогнулись, сознание почти сразу начало угасать. Что-то внутри кричало: нет, нет, НЕТ! Нельзя отключаться сейчас, нельзя показывать слабость. Никто не должен видеть его слабость, это не… Взгляд обрамила тёмная виньетка, он уловил яркие белые вспышки, бьющие по глазам в ритме биения его собственного сердца. Последнее, что он увидел — это тревожный взгляд девушки, подбежавшей почти сразу же, после — ладони парня на своих плечах, когда его подхватили за руки.

***

Дин проснулся на чём-то мягком. Открыв глаза, он зажмурился от яркого света — видимо, в последнее время мироздание хотело, чтобы он, наконец, ослеп. В глазах как будто всё ещё летал кружочек прицела дробовика. Ну, пусть будет ещё один. Ничего нового. Вокруг стены лазарета, и он благодарен, что вместо тёмных деревьев теперь его окружали капельницы и стойки с лекарствами. Рядом с собой он заметил обогреватель, и по его рукам разлилось не только тепло, но и благодарность. — Ну надо же, забота. Или меня решили медленно поджарить, — пробормотал он. По крайней мере, эти двое не убили его. Живот всё ещё скручен в узел и болит, будто в него впечатался кулак, но появилась и новая боль — шея пульсирующе ныла от, как он понял, множества уколов. На руке виднелся свежий порез. Теперь он обратил внимание на шкафчик рядом: демонический нож, ангельский клинок, кувшин, с, — скорее всего, — святой водой. Дин хмыкнул. Даже ангельское масло они смогли отыскать и, возможно, демонстративно поставить тут. Горло саднило и жгло, ему явно стоило попить. Но как только он попробовал подняться, он ощутил, как рука не поддаётся — та была закована в наручник. Понимание обвалилось на него снежной лавиной. Ну конечно. Чего ещё можно было ожидать? На этот случай у Дина был свой козырь в рукаве. Ну, вернее, в кармане. Он нырнул туда свободной рукой и нашёл её — булавку. Старая, погнутая, с закрученным краем. Память подсказывала, что она тут уже бог весть сколько — когда-то он прицепил её к подкладке «на всякий случай». Дин нежно отцепил её и привычным движением засунул острый край в замок. Немного покопошившись, — совсем немного, этот навык заложен в него чуть ли не с самого рождения, — он с удовлетворением отстегнул руку. После с шипением слегка потёр красный след от оков на запястье. Отец учил его взламывать замки, заставляя его делать это бесчисленное множество раз подряд — с отмычками, с заколками, со скрепками. «Тебе нужно знать, как освободиться, если тебя повяжут копы. Ты не должен допускать такого, но если вдруг облажаешься, то будешь знать, как исправить эту ошибку», — сказал он однажды, войдя в комнату мотеля, в которой на тот момент оставались они с Сэмом. Дину было тогда… Шесть? Он не помнил деталей, но главное, что этот урок пригодился ему, и за это он был благодарен отцу, пусть тот и вбил это в него тяжёлым способом — просто-напросто оставил его прикованным к батарее снятого номера. Дин никак не мог крепко держать в руках отмычку, пока слушал удаляющийся рёв мотора Импалы. — Ну и что вы за черти такие? — прошептал он, растирая руку, как вдруг его плечо вспыхнуло очередной вспышкой боли. Он встал с кровати, чувствуя, как тело словно наливается свинцом и притягивает его лечь обратно. Однако, обернувшись и заметив всю грязь, что он оставил после себя, ему стало противно. Противно от себя. Противно от самого факта возвращения в этот мир. Блядь, он действительно вернулся. Это не сон, не галлюцинация, это взаправду. В углу лазарета, где он находился, он обнаружил зеркало. Тяжело выдохнув и не без шипения сквозь зубы, он снял с себя куртку и футболку. Затем нагнулся и осмотрел себя. Выглядел он… Свежим. Если бы не грязь, он мог бы поставить на то, что он помолодел. Морщинки у глаз слегка расправились, челюсть была гладко выбрита, даже брови, привыкшие постоянно хмурится, выглядели аккуратно. Однако это не то, что привлекло его особое внимание — рана на плече вздулась и саднила. Это был след от ладони, кожа вокруг которого стянулась в рубцовую ткань. Ожог — Дин не знал точно, был ли это именно он, — покрылся волдырями, взбух и пульсировал резкой болью. Расползшийся по поверхности всей дельты и слегка попадая на часть трицепса, он выглядел по-настоящему устрашающее. Дин из интереса провёл пальцем по контуру раны и тут же втянул воздух от боли. После он оделся, и, пока он натягивал на себя футболку, трение ткани о рану напоминало ему о днях в аду. Часы на стене тикали — старые, с облупившейся рамкой и желтоватым циферблатом. Они показывали одиннадцать двадцать шесть. Утро? Вечер? Кто знает. Свет от ламп дневного освещения заливал комнату так ярко, что Дин не мог определить даже время суток. Дин подошёл к двери и тихо приоткрыл её — ровно настолько, чтобы увидеть кусок коридора. Просто проверить бункер. Его бункер. Пусть Сэм и не считал его домом, но Дин — Дин считал. Это всё, что у них осталось. Хотя бы что-то общее, что-то, что можно назвать этим самым словом: Дом. Почти ничего не изменилось. Почти! Стены те же, пол тот же — только чище. Слишком чисто. Словно кто-то изо всех сил пытался стереть историю с этих плиток. Раньше пол бункера тут и там покрывали пятна от пива, была пыль, забитая в щели плинтусов и летающая по воздуху, иногда даже носки Дина, когда у него выдавался особенно трудный день. А сейчас — как и тогда, Дин покрывает всё грязью и сыростью. Таков уж эффект данного Винчестера. Он скользнул обратно, закрыл дверь и снова осмотрел лазарет. Пустая кружка на прикроватном столике, бумажные салфетки, термометр, респиратор, тонкая медицинская папка… папка! О. Он поднял её и открыл. Пациент: Неизвестный. Мужчина. Предположительно Дин Винчестер. Внутренние повреждения: умеренные. Наличие крови: тип 0(I). Результаты тестов на одержимость — отрицательные. Аномалий не обнаружено. Восстановление: стабильное. Память — под вопросом. Возраст: не установлен. Внешний вид: соответствует архивным фотографиям. ДНК-тест: в процессе. Заключение: удерживать до подтверждения личности. Проверка завершена — 06.04.2059 Дин моргнул. 2059 год. Что? Он замолчал. Слишком много цифр. Слишком мало виски. Он склонился, потер виски руками. — Офигеть. Я проспал тридцать пять лет. Или… Или воскрес в этом году? Это было бы более логично. Или, может, это просто шутка? Дин встал, тяжело, будто кости за это время успели не просто отдохнуть, а уйти в спячку, как медведи зимой. Мышцы ныли, шею тянуло, живот пульсировал тупой болью. Он протянул руку к стене, опираясь, и сделал глубокий вдох. Запах лазарета — металлический, стерильный, холодный — всё ещё чувствовался. И всё же что-то в нём было… чужое. Как будто этот воздух выдохнули другие люди. Не его люди… В его бункер. Что-то внутри заворчало. Он вернулся к кровати, подобрал с пола свою куртку, повертел в руках. В кармане — пусто, кроме той самой булавки. Ангельского клинка не было. Чёрт. — Ладно, — вздохнул он, с шипением надевая куртку, с которой всё ещё падали капли грязи, и пошёл к двери, уже не прячась, затем приоткрыл её. Лёгкий скрип, немного — но достаточно, чтобы сердце сделало осторожный тук. Он выглянул наружу. Свет в коридоре был тусклым, лампы чуть мерцали, желтя стены. Он шёл по коридору, проводя пальцами по стене, будто подсказывая себе — нет, это не сон. Это реальность. Хотя внутри всё подсказывало об обратном. Гостиная встретила его мягким, тёплым светом ламп. Это был не тот белый свет лазарета, заставляющий жмурится, а янтарный, как от старых абажуров и свечей. Воздух был густой, с примесью кофе и пыли, будто бы комната жила своей размеренной жизнью, пока Дина здесь не было. Это отдалось в нём дрожью пальцем и лёгким уколом ревности. Большой стол посередине был завален книгами и бумагами, на спинке кресла висел чей-то плащ, а за ним сидели эти двое, те, что приковали его и напичкали чем-то. Они не заметили, как Дин выглядывал из-за угла. Словно воришка, словно ему было стыдно появиться в собственном доме. Они находились там так привычно, что у Дина свело скулы. — Если это он, если это действительно Дин Винчестер, — тихо говорила девушка, положив руку на блокнот, в который до это что-то активно записывала. — То это победа. Это очень хорошо, понимаешь? Парень сидел, смотря в стену и только легко кивнул. — Я всё ещё не верю. Это не может быть правдой. Главный вопрос — почему? Из-за чего он тут? — Может, это неспроста? Может, это какой-то знак, что мы… — Прекрати, Оливия. Просто… — парень прикрыл глаза руками, после чего медленно спустил их на стол. Посмотрел в сторону и хмыкнул. — Мы с тобой тут ни при чем. Это точно. — затем его зрачок вдруг метнулся в сторону Дина. Они встретились взглядом. Дин напрягся и вышел из своей засады, на что парень расправил плечи и сжал кулаки. — Вы меня не возвращали? — ровным голосом спросил Дин, подходя ближе. Рука парня медленно потянулась к оружию, но так и осталась лежать на поясе. — Нет. Не возвращали. Пауза. Лёд. Девушка прижала блокнот к груди и глядела то на парня, то на Дина, как бы раздумывая, что делать в этой ситуации — с кем говорить, вставать ли между ними или нет. Дин сделал шаг. Половица скрипнула под его ботинком, оставляя на полу грязный след. Парень чуть поморщился, заметив это. — Тогда кто? Где Сэм? Парень тут же переменился в лице. На нём читалась смесь из узнавания, удивления, затем — глубокой печали. Как будто он сразу же откинул своё напряжение, как услышал это имя — его плечи осунулись, взгляд заметался по полу. Девушка же, наоборот, приняла позу более резкую, будто бы на глазах превращаясь в утончённо высеченную статую. Её копна чёрных кудрей, до этого двигающаяся вместе с её головой туда-сюда, пока она говорила, вдруг замерла на месте, и только лёгкий сквозняк чуть сдувал их из стороны в сторону. — Где Сэм? — повторил Дин с нажимом. — Позовите его. Дин ощущал, что что-то не так. То, как молчали оба, заставило его нервничать. Как будто бы внутри него развернулся колючий ёжик, теперь колющий его внутренности изнутри. Парень покачал головой и провёл рукой по волосам, затем уставился прямо на Дина. В глазах мелькнуло сожаление и горечь. Дину словно дали пощёчину этим взглядом. — Где он? — он старался, правда старался, чтобы голос не дрогнул. Но у него не вышло, и связки, как назло, дали слабину. — Сэм Винчестер мёртв, — тихо сказала девушка, медленно вставая со стула. Дин застыл. На миг слова девушки не уложились в его голове, как будто в них не было смысла. «Мёртв». Просто звук, набор букв. А потом этот звук, словно упавший камень, начал тонуть в его сознании, увлекая за собой холодную пустоту. — Что? — выдох сорвался с губ, больше похожий на хрип, чем на вопрос. Девушка подняла подбородок, её лицо оставалось бесстрастным, но в уголках глаз пряталось что-то, похожее на сочувствие. Парень рядом отвёл взгляд, будто не выдерживая происходящего. — Мне очень жаль, — повторила она, и эти слова прозвучали ещё хуже, чем сама новость. Дин вдруг резко шагнул вперёд, скрип половиц ударил по ушам. Он ухватил девушку за плечо, сжал до боли. — Ты врёшь, — прошипел он, — скажи, что врёшь. — Отпусти! — воскликнула она, отскакивая. — Я не вру! Это правда! И ёжик в груди Дина разверзся, превращаясь в чёрную дыру. Дыру, которая впитывала собой всё — последний день, все предыдущие, все дни с Сэмом. Блядь, блядь, блядь. — Нет… — выдавил Дин, и голос сорвался, будто горло перерезали. Он отступил на шаг, руки безвольно повисли. — Нет, нет, ты не понимаешь. Он… он не может… В висках стучало так сильно, что казалось — череп сейчас треснет изнутри. Вдох за вдохом, но воздуха не хватало. Сэм, маленький, со смешной шевелюрой, вечно тянущий к нему руки. Сэм, подросток с книжкой, ночами читающий при свете фонарика. Сэм, взрослый, вечно спорящий и вечно рядом. Сэм — и пустота, в которую он теперь канул. — Ты врёшь, — повторил Дин, но уже тихо, почти умоляюще. Парень сжал кулаки, тяжело сглотнул, словно собираясь что-то сказать, но слова застряли. Лишь тень пробежала по его лицу — странная, неровная, будто он скрывал не всё. Дин это заметил. И зацепился, как утопающий за обломок дерева. — Что ты скрываешь, парень? — Угомонись, — тихо, почти устало проговорил парень. — Приоритеты. Сначала ты должен доказать, что ты настоящий, понимаешь? — Да схерали?! — он сжал кулаки. — Настоящий, ненастоящий, мне плевать, что вы думаете. Где, мать вашу, Сэм? Что с ним стало? — Я думаю, это правда он, — тихо вставила девушка, с упором глядя на парня. — Послушай его. Парень шумно выдохнул, словно решился прыгнуть в пропасть. — Он правда мёртв, — повторил он, но теперь в его голосе не было ни тени сомнения. — Я видел. Дин резко качнул головой, шагнул вперёд: — Откуда ты мог видеть?! Ты даже не знаешь его… — Знаю, — перебил тот. Голос стал низким, твёрдым. — Лучше, чем ты думаешь. Девушка напряглась, чуть отодвинулась, будто предвидя, что сейчас произойдёт. Парень встретил взгляд Дина, и в этом взгляде не было ничего, кроме боли, сдерживаемой ярости и какой-то странной, до боли знакомой решимости. — Потому что он был моим отцом. Слова ударили, как пуля. У Дина всё внутри оборвалось. В комнате будто стало тише, даже сквозняк стих. — Чего? — выдохнул он, почти беззвучно. — Что ты сейчас сказал?.. Парень не отвёл взгляда. — Меня зовут… — он замялся на секунду, — Дин. Дин рассмеялся. Горько, но искренне, так, когда ничего больше не остаётся, кроме истеричного смеха. — Ты сейчас серьёзно, парень? — хохотнул Дин, проводя ладонью по лицу. Боже. — Дин, — повторил он, качая головой. — Отличная шутка. Просто охренительная. — Смех оборвался, сменившись сиплым хрипом. — Но я знаю своё имя, парень. Оно моё, ясно? Моё. Парень не дрогнул. Наоборот, сжал челюсть, шагнул ближе, почти вплотную. — Я не издеваюсь. Я Дин Винчестер. Сын Сэма. В горле у Дина пересохло. Мозг отказывался складывать это в цельную картину. Всё звучало нелепо, безумно. Но… что-то в этих глазах. В форме скул. В том, как дрогнули пальцы, когда он сказал «Сэм». — Нет, — выдохнул Дин и попятился. — Такого не может быть. — Может, — резко сказал парень. — Ты ничего о нас не знаешь, — добавил он, и в голосе слышался едва уловимый упрёк. — Так может, блядь, расскажете? Что здесь происходит? Почему я утыкан иголками, как какой-то больной, почему меня встретили таким радушным приёмом? — Меры предосторожности, — негромко вставила девушка. — Ты, — обратился к ней Дин. — Лив, правильно? — Оливия, — поправила она его. — Оливия Лоури. Приятно познакомиться, пусть и в таких обстоятельствах. Тебе представляться не нужно, ты же… Дин Винчестер. — Оливия Лоури? Ты знаешь Бобби? Но ведь… — Нет-нет, ты говоришь про мою бабушку. Она была убита при бунте очевидцев, когда наступал апокалипсис, тот, первый. Ты же… Ты был там, не так ли? Либо Дину почудилось, либо в тоне Оливии действительно проскользнуло некоторое благоговение. — Оливия Лоури… — прошептал Дин. — Бабушка твоя… черт, извиняюсь, мне действительно жаль. Он отвёл взгляд, пытаясь подобрать слова, но вместо этого получил новый удар неловкости. Дин провёл ладонью по лицу, ощущая, как всё валится в кашу. Слишком много. Слишком быстро. Сэм мёртв. У него есть сын. Сын, названный его именем. И какая-то девчонка, которая является внучкой одной из легендарных охотниц. Чудненько. — Тебя так встретили, потому что мы не знали, можно ли тебе доверять, — сказал, видимо, его племянник, затем закусил губу и склонил голову вбок. — Мы до сих пор пока не уверены, но если ты так легко вылез из наручников… — Вам бы стараться получше, детишки. Я и не такое взламывал, поверьте, — горько откликнулся Дин, чувствуя, как кожу вокруг раны натирает ткань футболки. Поёжился. — В любом случае, проверку ты прошёл, — кивнул Дин-младший и оглядел Дина с головы до ног. Сморщил нос. — Сходи в душ, старик. Потом поговорим. И без фокусов, ладно? Дин хмыкнул, чуть приподняв бровь. — «Старик», да? Ну хоть не «дед». Уже прогресс. Уголок губ парня дёрнулся — то ли от неожиданной усмешки, то ли от того, что он на секунду забыл держать каменную морду. Оливия тоже едва заметно улыбнулась, хотя быстро спрятала это под серьёзным видом. — Просто иди, — спокойно повторил парень, — нам всем надо прийти в себя. — Ладно, ладно, — вздохнул Дин, поднимая руки, будто сдаётся. — Душ так душ. Через пару минут он стоял под струями горячей воды в крохотном душевом отсеке. Вода лилась с жалобным стоном проржавевшей душевой лейки, обжигая плечи и спину. Дин глубоко вдохнул пар и закрыл глаза, позволив влажному потоку смывать с себя грязь, пот и, пускай немножечко, но слёзы. Постепенно напряжение в мышцах начало спадать, и Дину впервые за день удалось расслабиться. Он стоял, опёршись руками о стену душа, и думал. Он думал о Сэме. О том, что слова парня звучали как бред — но в глубине души он уже не мог полностью их отвергнуть. Слишком знакомая линия подбородка. Слишком похожий взгляд. И это имя… «Дин». Сэм мог назвать своего сына его именем. Да, мог. Это было бы похоже на него — на упрямого младшего, который всегда видел в брате опору, даже когда они дрались и расходились по разные стороны. Он закрыл глаза крепче и позволил памяти ударить его: Сэм в последний раз, когда они виделись… когда? Перед смертью Дина? В голове всё спуталось, будто кто-то выдернул часть ленты из плёнки. Там был ещё кто-то. Кто-то, кого он почему-то не мог вспомнить. Он нахмурился, напрягся, будто пытался схватить ускользающий силуэт. Перед глазами вспыхивали обрывки: чья-то фигура в плаще? Глубокий голос? Взгляд, полный чего-то такого, что трудно назвать словами. В то время, когда Дин был демоном, — эти воспоминания отдавали горечью похуже дёгтя, — воспоминания работали против него. Резать, убивать, крушить, уничтожать. Эти слова вертелись на языке, хотелось стирать всё на своём пути. Память превратилась в оружие, в лезвие клинка, которым он выводил узоры на телах своих жертв. Сейчас же… Она всё ещё работала против него, он не мог этого не заметить. Дин не помнил ни Рая, ни Ада, не помнил, куда попал после смерти — это было нормально, но эти пробелы он видел, но не знал, что должно быть внутри. Знал только, что ощущает… Тоску? Лёгкую, едва заметную. Он помнил что-то. Маленькие обрывочки памяти, которые сохранились где-то в самой глубине. Это точно был какой-то мужчина, но… Дин относился к нему как к другу. А людей, которых он мог назвать друзьями, было, на самом деле, совсем мало. По пальцам пересчитать. Дин намылил голову шампунем, с облегчением выдыхая. Стекло зеркала в отсеке запотело, как и стены, и теперь его пальцы скользили по поверхности плитки душа. Он выпрямился и расправил плечи. Пена стекала по лбу, смешивалась с водой, затекая в глаза — но он не моргал. Просто стоял, затаив дыхание, прислушиваясь. К чему? Чёрт его знает. Может, к памяти. Может, к той самой тишине. Он вспоминал пальцы — чуть грубее, чем у Сэма, но тёплые. Прикосновение к плечу. К щекам. Голос, глухой, низкий, но не пугающий. Тот голос знал, когда молчать, и знал, как звать его по имени так, что внутри всё замирало. Он знал… знал, как этот человек звал его. «Дин». Просто «Дин». Дин вздохнул, и, смыв с себя пену, укутался в полотенце. Было приятно быть чистым, без налипшей грязи. Он предплечьем вытер запотевший след влаги с зеркала и уже второй раз осмотрел себя, но теперь целиком. Шрамы исчезли, татуировка тоже. Придётся делать новую, подумал Дин. Из отметин только на его плече остался этот странный, вздувшийся след от руки. Было ли это как-то связано с человеком, которого он забыл? Были ли это его пальцы, чуть грубоватые, но мягкие, оставившие этот след? Дин не знал. Ничего он не знал. Но догадываться ему никто не запрещал. Дин ещё раз провёл пальцами по следу на плече — будто хотел вызвать память прикосновением, как старую плату в «Импале», которую иногда нужно было просто стукнуть кулаком, чтобы заработала. Но ничего не включилось. Только кожа разболелась от касания. — Проклятье, — пробормотал он, встряхнув головой. — Слишком много вопросов. Слишком мало чёртовых ответов. Я, вообще-то, должен был быть мёртв уже как больше нескольких десятков лет. Но вот я тут, — он взглянул на себя в зеркало и усмехнулся, — Болтаю сам с собой. Браво, Дин, у тебя ранняя деменция. Он надел свежую футболку из оставленного на полке комплекта и вытер полотенцем волосы, пока они не стали хоть немного послушными. Влажная кожа начинала зябнуть — странно, вроде только что ему было жарко. Он подхватил выданные ему брюки, так же оставленные на полке, и натянул их почти наугад, пока ткань липла к мокрым ногам. Выйдя из душевого отсека, Дин весь обратился в память. Вспоминал маршруты, по котором ходил, кажется, десятки тысяч раз, стены, которых касался, половицы, которые скрипели, если наступить на них слишком резко. Весь этот путь привёл его домой, — не просто в метафорическом смысле, но в настоящем, — в его комнату. Его маленькое логово, в котором всё было пропитано им, Дином Винчестером. Обычно там был беспорядок, и он гадал — убрал ли его кто-нибудь, пока его не было? Осталась ли его комната вхожа для людей, или после его смерти её закрыли, оставив в качестве музея его прожитой когда-то жизни? Собравшись с духом, он встретился лицом с дверью. Она ни капельки не изменилась. Он провёл пальцами по знакомым царапинам у дверной ручки. Это он сам оставил — давно, в спешке, когда ещё был не собой, а демоном. Нужно было добраться до своего оружия, наспех спрятанного под подушкой. Дин вздохнул. Было много вещей, о которых он сожалел, и это, пожалуй, одна из главных. То, что он делал, что творил, когда из его души вытащили всё самое тёмное и жестокое. Дверь поддалась с лёгким скрипом — тот самый звук, который он слышал тысячи раз. Дин замер на пороге. В комнате пахло… им. Не буквально, конечно — никакой одеколон, никакой старый виски не пережил бы десятилетия, — но в воздухе витала тонкая, почти фантомная смесь: кожаная куртка, машинное масло, кофе, немного пыли. Память додумывала за реальность. Он медленно прошёл внутрь, закрыл за собой дверь и включил свет. Лампа замигала, потом зажглась — нервно-жёлтая, как и прежде, со слабым гудением трансформатора. Она подсветила всё убранство комнаты, и теперь предметы отбрасывали слабую тень. Вот его коллекция кассет, всё так же мирно покоившаяся на полке, вот — старая и потрёпанная временем гитара, облокоченная на стенку шкафа, а вот — «Братство кольца» в мягкой обложке, с замятыми страницами и выцветшей закладкой, всё ещё торчащей ближе к концу. Он так и не дочитал. Вечно было что-то важнее: ведьмы, демоны, апокалипсисы. А потом он так и не отдал её Чарли — не успел. Дин подошёл к прикроватной тумбочке и провёл рукой по поверхности. Слой пыли был почти незаметен — кто-то явно ухаживал за этим местом. Но не убирал по-настоящему — не стер саму суть его комнаты. Всё осталось как тогда. Даже его старая зажигалка всё ещё лежала в ящике. Испещрённая царапинами, она лежала рядом с его пистолетом, при взгляде на которой Дин почувствовал знакомое тепло и ощущение безопасности. Перламутровая рукоять «M1911A1» удобно легла в руку — пистолет точно был создан специально для Дина, для его широкой ладони и крепких пальцев. Затвор работал как надо, и само оружие было вычищено для блеска — кто-то потратил немало часов, чтобы оттереть от него привычные кусочки грязи. Или капли крови. Он взглянул на кровать — аккуратно заправленная, она всё так же выглядела как что-то самое родное в этом мире. На ней он валялся по утрам, смотрел фильмы, иногда (или нет?) ел эти дурацкие бургеры или пиццу. Желудок откликнулся на это воспоминание требовательным урчанием, и Дин положил руку на живот. Нет, не сейчас. Он не был готов выходить. Пока что. На кровати также лежал ангельский клинок, найденный им при его освежающей прогулке с маршрутом из точки «Могила» в точку «Дом». Дин мысленно поблагодарил тех двоих за предусмотрительность и повертел его в руках. Металл отдавал теплом. Потом положил на тумбу. Дин задержал взгляд на клинке. Серебристое лезвие сверкнуло в тусклом свете лампы, и что-то болезненно кольнуло внутри. Мысли в самоволку расходились, когда Дин старался сконцентрироваться на том, чего не мог вспомнить, словно специально и настойчиво избегали этой темы. Каждый раз он будто упирался в невидимый барьер, который нельзя сдвинуть силой — так, как он привык поступать. Ломать. Я всё ломаю. Даже собственные воспоминания починить не может. Как же жалко, это, должно быть, выглядит, думал он. Он уставился в потолок, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого пустого, выжженного пространства. Будто кто-то вынул кусок его жизни, аккуратно вырезал скальпелем, оставив только рваные края. Он ещё раз сжал кулаки. Под ногтями скрипнула ткань покрывала. Руки так и просили ударить, сорваться, но бить здесь было нечего. Не было врага, какого-нибудь монстра. Только он сам и собственная дыра в памяти, которая зияла внутри, как что-то инородное. Утро ощущалось как что-то абсолютно не естественное. Казалось бы, ему нужно вернуться к этим ребятам, поговорить о чём-то, узнать, что происходит. Но душ высосал из него последние силы. Он перевернулся на бок, уткнулся лбом в прохладную наволочку и понял, что тело будто налито свинцом. Мысли тикали, как неисправный метроном: рвано, нервно, ни на секунду не совпадая с дыханием. Хотелось просто провалиться куда-то, где не будет снов, не будет этих новых лиц, маячащих перед носом, не будет боли. Неужто он думал про смерть? Но желудок взвыл, как сирена. Нет, не снова. — Да пошло оно, — выдохнул он и сел, болезненно скривившись: рана откликнулась тупой, честной болью. Дин натянул чистую куртку из гардероба, привычным движением сунул пистолет в кобуру, ангельский клинок — под пояс, там, где металл касался кожи и оставлял тёплое ощущение. Отчего-то ему не хотелось с ним расставаться. Пусть он и соберёт этот паззл позже. Коридор встретил тишиной и запахом кофе. На полу — едва заметные следы мела у порога, стёртые, как будто кто-то ночью ходил туда-сюда и раздумал. Дин перешагнул, намеренно наступив на остатки круга. Кухня была почти такой же, как в памяти: старый холодильник гудел, лампа моргала, на столе — кружки, соль, кастрюля, забытая на плите. Оливия стояла у раковины, закатывая рукава; Дин-младший прислонился к косяку, скрестив руки. Оба подняли головы почти одновременно. — Садись, пожалуйста, — без предисловий сказала Оливия и протянула кружку. — Чёрный. Сахара нет. — Спасибо, — неловко откликнулся Дин, потирая воспалённые глаза. Затем взял кружку и присел за стол. Первый глоток обжёг язык, второй — горло, третий впервые за ночь вернул что-то похожее на очертания мира. Племянник кивнул на сковороду. — Яичница. Бекон. Если ты, конечно, ещё помнишь, как есть. — Удивлю, — Дин потянулся за тарелкой. Вилка дрогнула в пальцах — то ли от голода, то ли от того, что руки ещё не простили ночь. Несколько минут звенела только посуда. Он ел быстро, механически, как после охоты: организм брал своё, а мозг пока не вмешивался. — Как… как ты? — спросила Оливия, опёршись руками о кухонную поверхность. — Бывало и лучше, — фыркнул Дин, проглотив кусок бекона. Пережаренного. Прелесть. — Душ помог? Всё в порядке? — продолжала девушка, и Дин заметил, как сильно она впилась пальцами в кухонный край. — Всё пучком, — кивнул он. — Вернее, так, как это может быть. Это… Это сложно. Я не… Дин-младший сел напротив, сложив руки перед собой и исподлобья глядя на тёзку. Весь его вид показывал: он был натянут, словно струнка, которая вот-вот лопнет. — Ты был мёртв, — наконец сказал он, испепеляя Дина взглядом. — А теперь вернулся. Зачем? Почему? — Хотел бы я знать, — задумчиво ответил Дин, спокойно принимая его взгляд. Чёрт, как же он был похож на своего отца. Та же винчестеровская челюсть, упрямый взгляд. Непослушные волосы. Всё это складывалось в одну логичную картину, превращаясь в факт — это его племянник. Поверить до сих пор было довольно трудно. — Ты знаешь, кто вернул тебя? — спросил Дин-младший. — Без малейшего понятия, парень, — вздохнул Дин, ковыряя вилкой яичницу. — А если бы и знал — что бы это поменяло? — Всё, — включилась в разговор Оливия. — Мёртвые не возвращаются просто так. Дин усмехнулся уголком губ, но в этой усмешке не было радости. Он откинулся на спинку стула и постучал пальцами по кружке. — Поверь, я знаю это лучше, чем кто бы то ни было. — Он говорил ровно, но в голосе проскальзывала усталость. — Каждый раз, когда кто-то тащил меня обратно, это заканчивалось не просто так. Всегда за этим что-то шло. Цена, условия, чёртов баланс вселенной — называй, как хочешь. Дин-младший сжал челюсть. — Так вот чего мы ждём? Пока явится тот, кто это сделал, и потребует своё? Оливия резко повернулась к нему. — А ты думаешь, он в этом виноват? Он не просил возвращаться. Дин поднял ладонь, останавливая их перепалку. — Тише, — Его глаза сверкнули. — Я не знаю, почему я здесь. Но факт в том, что я жив. И это значит, что кто-то где-то играет с нами в свою игру. — И ты готов сидеть и ждать? — жёстко бросил племянник. — Делать вид, что это нормально? — Нет, — Дин сжал вилку так, что металл заскрипел. — Я собираюсь выяснить, кто дёргает за нитки. А потом — отрезать эти чёртовы нитки. — Хороший план, — усмехнулся Дин-младший. Племянник сидел напротив, сутулясь так, словно его плечи несли груз, который был слишком большим и тяжёлым для его возраста. Ему явно едва перевалило за двадцать пять, но во взгляде читалась та же тяжёлая тень, что и в глазах каждого Винчестера — умение видеть смерть чаще, чем хотелось бы, и упрямое нежелание отводить взгляд. Прямо как сейчас. Тёмные волосы — непослушные, чуть вьющиеся, падали на лоб. Он то и дело откидывал их назад коротким движением головы, явно раздражённый этой мелочью, но слишком сосредоточенный, чтобы действительно заботиться о прическе. Скулы острые, подбородок упрямо выдвинут вперёд. В чертах лица угадывалось родство. Дин сморгнул это ощущение от вида Дина-младшего и прикрыл глаза. Сын Сэма. Вот же-ж… Никогда бы не поверил. — Что ты помнишь? — спросила Оливия, теперь опёршаяся на холодильник. Сама Оливия выглядела как девушка лет двадцати пяти: высокий лоб, орлиный нос, тёмные густые брови, придававшие взгляду твёрдости. Длинные кудри тяжёлыми прядями падали на плечи, и в тусклом кухонном свете они казались почти чёрными. На ней была простая футболка с закатанными рукавами и джинсы, но всё в её осанке — напряжённость плеч, сжатые губы, скрещённые руки — говорило о том, что она готова к ответу, каким бы он ни был. Дин поёрзал на стуле, перевёл взгляд с неё на племянника и обратно. — Помню свою смерть, — Дин постучал по чашке. Раз-два-три. Потом он вздохнул и покачал головой. — Я помню, как я умер, — начал он. — Помню тот чёртов амбар. Арматуру у меня в груди… Дин-младший вздрогнул, но продолжал внимательно слушать. Он, догадывался Дин, слышал эту историю от отца. То, как глупо и совсем не героично погиб его дядя. — А потом… пустота. Не помню света. Не помню Рая. Или Ада. Хотя, кажется, должен? Всё было как будто… стёрто. Я не помню, сколько прошло времени. Какой это год, говорите? — Две тысячи пятьдесят девятый, — ответила Оливия с тревогой в голосе. — Две тысячи пятьдесят девятый… — повторил Дин, словно пробуя цифры на вкус. Он на мгновение застыл, не моргая. Потом с коротким смешком мотнул головой — и резко отодвинулся от стола, так, что половица под ним скрипнула. — Это… — он вскинул руки, как будто хотел что-то сказать, но в горле пересохло. Он обернулся к стене, уставился в неё, будто там мог быть календарь, газета, что угодно. — Это бред какой-то. Это… — он провёл рукой по лицу. — Я же… только… Сколько, значит, лет прошло? Больше тридцати? Чёрт, а я действительно старик. — Помнишь ли ты что-нибудь ещё? — уточнил племянник. — Или только свою смерть, а после — ну, ты тут? — Только это, — вздохнул Дин. — Вспышка боли. Амбар. Моя кровь. Пустота. А потом — откапываю себя, — он усмехнулся, но голос его осел. — Ни Рая, ни голосов? Ничего? — осторожно спросила Оливия. — Ничего. Ни «иди к свету в конце тоннеля», ни «встань и сияй». Даже не темнота. Просто тишина, как будто кто-то выключил меня, а потом включил обратно. На мгновение он потерялся в чашке в своих руках. Растворился в кофейной гуще и пробовал, честно, всеми силами пытался вспомнить. — Хотя… Есть одна штука, — добавил он, потерев глаз тыльной стороной руки. — Одна странная штука. Мне кажется, я не помню достаточно. Я что-то забыл. Кого-то. Но я помню голос, мужской, кажется. Спокойный. Очень… очень знакомый. Как будто… как будто он был со мной давно. Оливия нахмурилась. — Думаешь, это был Джек? — Не знаю, не думаю, — покачал головой Дин. — Не похоже. Не было этого ощущения всемогущества, знаешь? Не было вот этой его детской серьёзности. Дин-младший посмотрел на Оливию. — Ну и?.. — тихо спросила Оливия, не отрывая взгляда от парня. — Что думаешь? — А что тут думать? — тихо сказал племянник. — Что-то не так, но что — мы не понимаем, — Он снова провёл рукой по волосам, откидывая их со лба, и будто с каждым движением становился всё злее на то, что не может всё просто схватить и разложить по полочкам. В этом был Сэм — до последней жилки. Воспоминание о Сэма резануло по Дину словно ножом, и он накрыл глаза рукой. Не сейчас. Нет. Не показывать слабости. — Что мы можем сделать сейчас, — сказал он, попытавшись собраться с духом, — Так это познакомиться. Нормально. Как в приличном обществе, а, ребята? Расскажите, как вы оказались в нашем бункере. Это было как собирать единую картинку из обрывков чего-то совершенно разного, что совершенно не укладывалось в голове. Оказалось, что Оливия, например, только недавно начала охотиться и теперь учиться у Дина-младшего. На вопрос Дина о том, какого чёрта он затащил в эту пропасть невинную девушку, племянник только пожал плечами и сказал, что это её собственный выбор. Учитывая, что все члены её семьи были охотниками, это, как-никак, имело какой-то смысл. Дин-младший и Оливия жили здесь уже несколько лет, после того как переехали из дома Сэма (держаться, держаться, думал Дин — нельзя показывать ни одной эмоции на лице при его упоминании) с Эйлин — решили перебраться сюда, чтобы бункер использовался по назначению. Сэм закончил с охотой после смерти Дина. Это было до безумия похоже на него — это ведь то, чего он всегда хотел, так? Дину нужно было бы радоваться за него, но комок в горле казался далеко не метафоричным. Вскоре Сэм посвятил сына в охоту. Это было тяжёлым решением для него, сказал племянник. Потому что он сам слишком сильно интересовался всем, что было связано с прошлым отца — находил старые дневники, оружие, спрашивал про татуировку на груди у Сэма. Эйлин настояла на том, что сын должен знать о существовании сверхъестественного и знать базовые принципы, которые помогли бы ему выжить в случае, если тот встретит опасность. Но Дину-младшему охота оказалась по душе. Сэм расстроился, когда узнал об этом, но решил, что «у каждого своя дорога» и позволил сыну, в момент, когда тот подрос, стать охотником. Видимо, это действительно у них в крови. У нас в крови. Он видел, как племянник говорил об этом без дрожи в голосе. Не с восторгом и не с ненавистью — с усталой уверенностью человека, который давно смирился с выбором, даже если этот выбор его же и сломает. Дин узнал в этом самого себя. Узнал Сэма. И, может быть, даже отца. В голове начали складываться обрывки картинок: мальчишка с дневником Сэма в руках, задающий вопросы, на которые слишком рано знать ответы. Эйлин, в её взгляде — горечь, когда она понимает, что её сын сам тянется к этому пути. Сэм, который сначала сопротивлялся, а потом уступил, потому что слишком хорошо знал, что иногда бороться бессмысленно. И теперь — они здесь, в бункере, под этими сводами, среди оружия и книг, и называют всё это своим. Дин уткнулся взглядом в кружку, будто там можно было найти ответы. Всё в нём сопротивлялось этой мысли: он вернулся в мир, где Сэм наконец-то получил то, чего всегда хотел, но ценой стало то, что его сын пошёл по дороге, которую сам Сэм ненавидел. Оливия рассказала о себе не слишком много. Мол, то, что она встретила Дина-младшего в баре, и тогда узнала в нём охотника. Её родители сами охотились, но были категорически против того, чтобы их дочь шла по тому же пути. Однако она оказалась не из тех послушных детей, которые действительно следуют наказу родни — она сбежала из дома, когда ей было двадцать, и теперь была отрезана от остальной части своей семьи. Чувствовалось, как сложно ей давались эти слова. И Дин, на самом деле, был благодарен. Он понимал, что вот так рассказывать историю своей жизни, по сути, незнакомцу, трудно. Для него это было бы слишком, посему он был даже благодарен тому, что прослыл для этих двоих легендой — они знали всё о его прошлом, и потому надобность в его представлении действительно отпала. Оливия говорила негромко, будто каждое слово давалось ей через силу, и в этом было что-то болезненно знакомое. Дин видел — она держалась ровно, но глаза выдавали напряжение. Взгляд, в котором прятались сожаления, усталость и злость на саму себя. Многое из этого он видел в зеркале, многое — в Сэме. Он поймал себя на мысли, что именно в такие моменты охота и притягивает людей: когда у тебя остаётся только злость, только желание доказать себе, что ты чего-то стоишь, хотя весь мир сказал нет. Она говорила про родителей, про запрет, про то, что ушла назло — но в каждом её слове Дин слышал не столько вызов, злость на родителей, сколько отчаяние. И в этом было что-то особенно тревожное. Он слишком хорошо знал, чем заканчивается жизнь, начатая на таком топливе. В комнате повисла пауза. Лампы жужжали где-то в потолке, а в бункере вновь стало слышно только собственное дыхание. Племянник откинулся на спинку стула, глядя в сторону, будто отрезая себя от эмоций. Оливия села и тихо перевернула страницу в блокноте, делая вид, что что-то записывает. Дин допил остывший кофе и почувствовал горечь на языке. Он посмотрел на этих двоих — слишком молодых, слишком упрямых, и понял, что уже втянут в их историю. Хотел он того или нет, но теперь они были связаны. Это… пугало. Кофе был выпит, разговоры тоже. Казалось, говорить больше не о чем. Дин спиной ощущал это зябкое ощущение неловкости и прокашлялся, обратив на себя внимание двух пар глаз — голубых Оливии и карих племянника. — Я, наверное, пойду? — тихо сказал Дин, подняв брови. — Да, ты… — племянник спрятал взгляд в своей пустой кружке. — Освойся здесь. Заново, я имею в виду. Немногое поменялось, но, знаешь, как оно бывает. Дин вышел из кухни со странными мыслями. Горе от потери Сэма перемешалось с этой новой странной реальностью. Ему хотелось бежать, до безумия, до дрожи в коленях хотелось бежать. Куда-то, в какое-то место, которое раньше было здесь, но теперь эта атмосфера дома и спокойствия перевернулась, стала своей полярностью, шипучей на кончике языка и морозящей пальцы. Конечно, это была вежливость — узнать побольше об этих двоих, успокоить мальцов в том, что он — не зомби, что он — это он, чёрт возьми, но ощущалось это так фальшиво, что Дина тошнило. Ему хотелось домой. Больше всего на свете ему хотелось домой.

***

Дин лежал на своей кровати в компании смятой подушки и простыни, рассуждая о том, что произошло за это время. Он провёл в бункере уже три дня, и это были самые странные три дня в его жизни. Племянник и Оливия, они… рассказали ему события последних лет. Скомкано, конечно, перепрыгивая с одного события на другое и перебивая друг друга. Ругались, как старая супружеская пара. Картина собиралась не хронологически, а скорее как мозаика: они рассказывали о людях, которых он не знал, о делах, в которых не участвовал, и о странном ощущении, что мир как будто утратил фундамент. После победы над Богом им стало везти даже меньше, чем раньше — Дин тоже заметил это. Без репутации главных героев произведения жилось сложнее. Это случилось резко, словно раньше их защищала неведомая сила, то ли нарратив, то ли воля автора, а теперь они остались одни, без сценария, без имени на постере, без гарантии, что следующая серия вообще выйдет. Это не изменилось и тут: Джек, наверное, решил сохранить такой порядок вещей. Ребятам всё ещё могла не улыбаться удача, они могли проводить целые недели без охоты. Но для них это было чем-то привычным. Дин даже и не знал, хорошо это или плохо — у них, по крайней мере, с самого рождения была собственная воля и свобода эту волю проявлять в решениях. Но само небо стало тише, монстры оказались злее и безжалостнее, шрамы больше не заживали магическим образом — на щеке Оливии кривой дугой была выведена одна из таких охотничьих меток, грубая, неровная, с белыми краями. И, это, чёрт бы их побрал, будущее. Будущее без особой надежды на успех, будущее с теми же монстрами, что были и раньше. Возможно, это правильнее, думал Дин. Может, так и должно быть. Но почему внутри так щемило от этого? Он вспоминал Сэма. Его упрямую физиономию, его речи о том, как и что правильно. В груди всё сжималось в комок от этих воспоминаний, и Дин даже позволил себе излить душу подушке, оставив на ней мокрые пятнышки от слёз. Сейчас же Дин не плакал: только смотрел в потолок потерянным взглядом, чувствуя, как свет режет сетчатку. И он вспоминал, или, ну, пытался вспомнить того, кто занимал в его жизни важное место — это он точно знал, — но эти попытки в большинстве своём оканчивались неудачей. Всплывали только обрывки: плащ, развевающийся на ветру; голос, низкий и спокойный, будто камень, лежащий на дне реки; глаза — ярко-голубые, которые будто прожигали путь сквозь него и в то же время не осуждали. Совсем. Каждый раз, когда он тянулся к этим образам, что-то внутри обрывалось, и память закрывалась, как дверь с тяжёлым засовом. Дин ощущал пустоту. Пустоту, которая была хуже боли. Потому что боль можно перетерпеть, к ней можно привыкнуть, к пустоте же такой подход не подойдёт. Он зажмурился, как будто от этого воспоминания могли стать ярче, собраннее, но вместо этого они рассыпались, словно пепел на ветру. Внутри только это чувство — что кто-то должен быть рядом, что чья-то тень когда-то падала на его плечо, прикрывала его от этого слишком тяжёлого, блядь, мира. Но имя, лицо, даже форма этой тени ускользали. Дин сжал зубы. Он ненавидел слабость. Ненавидел ощущение, что что-то ускользает у него из рук. Всей душой терпеть не мог чувство, когда он чего-то не может. В особенности ему претило показывать свою слабость другим. И всё же возвращался к этим голубым глазам — единственному, за что могла зацепиться память. Это было что-то важное. Он чувствовал себя обворованным человеком. Будто часть его самого исчезла вместе с этим кем-то. И он мог бы поклясться — если бы сумел дотянуться до этой памяти, то понял бы, что именно сейчас в нём не так, почему каждый вдох даётся с таким трудом. Почему он чувствует себя так одиноко. Конечно, дело и в Сэме — подонок умер, оставив после себя абсолютно чужих Дину людей. Задумавшись, он потёр переносицу. Эти двое были дороги брату. Это можно сказать наверняка — то, с каким теплом они ссылались к Сэму, то, как печально выглядел Дин-младший, упоминая своего отца. Они… любили его? Но любили ли они его так, как Дин, знавший его с самого его рождения и практически воспитавший его? Укол ревности под ложечкой заставил его сжать край подушки, закрыть глаза и тяжело выдохнуть. Нужно было сохранять спокойствие и не показывать того, что творится у него в голове. Он был слишком хорошо знаком с тем, когда то, что происходит у тебя внутри, оборачивают против тебя. И Дин не был готов отступить от принципа защиты стен своего разума от внешнего вмешательства, кто бы то ни был. И сейчас кто-то, а хуже — что-то вытащило из него кусок воспоминаний. Целый ком, судя по масштабу провалов в памяти. Дин был зол. Хотелось врезать кому-то, чему-то, всему сразу — только бы вернуть себе ощущение, что он не игрушка в чужих руках. Сжать кулаки до боли, сломать стол, выйти в ночь и разнести всё к чертям — хоть что-то, чтобы снова почувствовать, что он живой. Но вместо этого он просто лежал. Грудь ходила ходуном, взгляд упёрся в потолок, а челюсть так сводило от напряжения, что казалось, ещё миг — и зубы треснут. Он медленно сел, проводя ладонью по лицу, стирая то ли пот, то ли остатки слёз. Злость уходила вглубь, превращаясь в тихий, вязкий жар — тот самый, что помогал ему выживать на охоте. Гнев — это тоже оружие. И он умел им пользоваться.

***

Дни тянулись как растопленный воск — вязко, без начала и конца. Дин почти не разговаривал. Он ел — не то, чтобы с аппетитом, но без отвращения, что, по словам Оливии, уже было прогрессом. Спал мало, и то с перерывами, будто боялся снова проснуться не в том времени. Ночами он просыпался, сидел на краю кровати, уткнувшись ладонями в виски, и слушал, как бункер скрипит. Иногда казалось, что за дверью кто-то стоит, что вот-вот щёлкнет ручка, но всё оставалось тихим. Он перестал открывать ноутбук, перестал проверять телефоны, перестал искать в новостях что-то, что могло бы объяснить происходящее. Словно любая попытка копнуть куда-то только глубже утопит его в вязком, липком страхе. Оливия пару раз заходила, приносила кофе, оставляла на столике рядом с ним, но лишних слов не было. Дин видел, как она смотрит на него — коротко, сдержанно, как будто сама боялась лишним движением сдвинуть какой-то невидимый баланс. Иногда, когда он перебарщивал с пивом или виски, она смотрела с сочувствием. Но не осуждением. В отличие от племянника. Тот, кажется, не переносил алкоголь, поэтому поглядывал на Дина острым взглядом, который резал не хуже ножа. Но Дину было это нужно. Забыться. Утолить боль, как в плече, так и внутреннюю. И алкоголь служил ему отличным другом — как раз таким, каким можно потихоньку уничтожить новоиспечённое тело. Прямиком из могилы. Ага, как же. Дин считал дни. Вполне буквально — он был здесь ровно неделю и четыре дня. Почти что тюремный подход, когда заключённые отсчитывают остаток срока пометками на стенах. Дин же делал это в уме, неосознанно ожидая, когда этот странный сон закончится. Племянник всё чаще косился на него — исподтишка, но достаточно заметно, чтобы Дин не мог не уловить этот взгляд. Вроде бы мелочь, но в нём читалось и раздражение, и непонимание, и что-то ещё, от чего Дину хотелось только крепче обхватить стакан пальцами. Мелкие перепалки стали привычным фоном. То из-за оставленной на столе пустой бутылки, то из-за того, что Дин в очередной раз проигнорировал просьбу выключить свет в коридоре. Иногда дело доходило до ворчания насчёт того, что Дин слишком громко хлопает дверцами шкафчиков или вечно оставляет зубную пасту открытой. Всё это выглядело бытовым, почти смешным, но за каждой мелочью чувствовалось напряжение, которое постепенно сгущалось между ними. Оливия старалась вмешиваться мягко, переводила разговор на другое, но Дин видел, как у неё уставало лицо. Она явно не хотела оказаться посредником, но выбора не имела — иначе их бункер быстро превратился бы в арену. Их бункер. Однажды, придя в гостиную к мини-бару для очередной порции вечернего коктейля под названием «что-нашёл-то-и-пью», Дин увидел племянника, сидящего за столом в его куртке. Он застыл в дверях, прищурился. Куртка висела на племяннике не так, как должна — слишком большая, его, Динина кожа, которая к нему не прилипала. — Снимай, — коротко бросил Дин. Племянник поднял глаза, нахмурился, но не шелохнулся. — Это папина куртка. — Нет, — Дин шагнул ближе, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна. — Это моя куртка. — Тебе что, мало своих? — раздражённо отозвался тот, поправляя воротник, словно назло. — Она была у него всё время. Значит — его. — Я сам её ему отдал, — зло усмехнулся Дин. — Но она была моя. И останется моей. На миг в комнате повисла тишина, напряжённая, как перед грозой. Племянник всё-таки стянул куртку через плечо и бросил её на спинку стула. Движение вышло резким. Дин молча поднял её, провёл пальцами по потертым швам и, даже не надев, сжал в руках так, будто держал что-то гораздо большее, чем просто кожаная накидка. Оливия вошла как раз в этот момент, и по её взгляду стало ясно: она всё поняла. Дин решил надеть её — примерить, ощутить знакомый запах, но рана в плече тут же дала о себе знать — он еле слышно прошипел что-тон невразумительное и сложил куртку назад. — Что такое? — спросила Оливия, напрягшись. — Ничего, — отрезал Дин, резко дернувшись, будто слова сами вылетели сквозь зубы. Он бросил куртку обратно на стул и поднял глаза на Оливию. — Я сказал, всё в порядке. Оливия чуть дёрнулась, будто собиралась возразить, но наткнулась на его взгляд — колючий, тяжёлый, почти угрожающий. Племянник скрестил руки на груди, усмехнулся перекошенно. — Ну да, конечно. Ты у нас образец здоровья и счастья, — язвительно бросил он. — Заткнись, — процедил Дин, в голосе прорезалась та сталь, которой он обычно разговаривал с монстрами. — Я разберусь со своими делами сам. Повисла пауза. Оливия отвернулась, чтобы скрыть то, как сжались её губы, а племянник лишь шумно выдохнул, качнув головой, но промолчал. Куртка так и осталась лежать на спинке стула, как немой свидетель этой сцены. Дин больше не смотрел на неё. Он сделал вид, что всё это не имеет значения. Но напряжение, — острое, как натянутый трос — уже поселилось между ними и уходить не собиралось. Всё, мать его, в порядке. Он ушёл, громко хлопнув дверью, и вернулся в свою комнату — ту, где за эти дни скопилось слишком много тишины и бутылок. Пол у окна был заставлен пустыми банками и стеклянными горлышками, на столике рядом с кроватью валялись недопитые стаканы. Воздух стоял тяжёлый, сладковато-горький, пропитанный запахом спирта. Дин опустился на край кровати, глухо выдохнул. Он взял свою куртку, привычно провёл пальцами по швам, по складкам на локтях. Столько лет на плечах, а всё ещё держится. Он сунул руку в карман — привычное движение, машинальное. Но нащупал что-то мягкое. Бумага. Мгновенно нахмурился. Аккуратно вытащил и развернул. Список песен, написанных неровным почерком: «Kashmir», «Immigrant Song», «Stairway to Heaven»… Все — Led Zeppelin. Его почерком. Внизу, отдельно, жирно выведено: 15 для К. Дин уставился на цифру. В груди неприятно кольнуло, будто сердце споткнулось о собственный ритм. Пятнадцать. Что, чёрт возьми, значит пятнадцать? И… «К»? Он провёл большим пальцем по букве, словно та могла дать ответ на ощупь. «К». Кого к чёрту он имел в виду? Кто это? — мысль билась в висках, назойливо, почти с отчаянием. — Кевин? Клэр? Кроули? В памяти всплывали имена, знакомые и не очень, как будто кто-то рассыпал в голове карточки, и он судорожно пытался собрать их в слова. Но ни одно не подходило. Ни одно не цепляло то самое чувство — внутренний толчок, что подсказывает: «да, вот оно». Он поднял глаза на потолок, чувствуя, как подступает злость. — Чёрт, — выдохнул он, скомкав лист в руке, но тут же разжал пальцы. Нельзя было его выбросить. Дин развернул бумагу обратно и снова уставился на список. «Kashmir» — первая строка. «К»? Может, это вообще не имя? Пятнадцать для К… Что, плейлист? Дата? День рождения? Адрес? Он вдруг заметил, что ногти на руке побелели от напряжённого сжатия бумаги. И впервые за долгое время почувствовал, как страх перевесил злость. Потому что если он сам это написал — значит, когда-то знал. И забыл. И тут Дин вспомнил то, что услышал первым — «Проснись, Дин… Просыпайся!». Тем самым голосом. Голосом «К»… Кого?

***

По небосводу плыли рваные облака, закрывая собой тусклый диск солнца. Дин стоял посреди поля, его ног касались мягкие, едва заметно колышущиеся травинки, которые почему-то совсем не издавали звука. Ни шороха. На него будто опустили огромную крышку от кастрюли — ощущение, будто он находился в вакууме. Дин опустил взгляд вниз и сжал пальцы ног, пытаясь ощутить хоть какое-то сопротивление земли, но ничего не почувствовал. Казалось, что он висит в воздухе, едва соприкасаясь с реальностью этого места. Ветер совершенно беззвучно колыхал пряди его волос, заставляя глаза слезиться. — Это неправильно, — сказал он, с тревогой глядя на руки, пальцы которых казались размытыми, словно растворялись в воздухе. Он оглянулся. Далеко впереди появился силуэт — фигура в длинном плаще, неподвижная и отчуждённая, словно наблюдающая за ним издалека. Дин сделал несколько шагов, пытаясь подойти ближе, но расстояние не сокращалось. Он ускорил шаг, начал бежать, ощущая, как грудь сжимается. — Эй! — воскликнул он. Ответа не последовало. Его голос застрял в этом вакууме и слова не долетели до силуэта. — Эй, ты! — повторил он, ускоряя бег, но силуэт будто бы только отдалялся от него. Страх проникал по его телу, кажется, к самому миокарду, заставляя его работать шустрее, и сердце забилось чаще. Вот он, вот! Нужно только добежать. Но как только Дин, казалось бы, приблизился настолько, что мог бы различить лицо, силуэт снова оказался далеко впереди, как если бы телепортировался, словно всё это было бессмысленной и болезненной игрой. Дин остановился, согнулся и тяжело задышал. Он ощущал, как кровь гулко пульсирует в висках, отчаяние начало подниматься из самой глубины груди. — Кто ты такой? — крикнул Дин. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. — Ответь! — Дин, — голос прозвучал с грохотом неба, и где-то в далеке ударила молния. Надвигался шторм. — Дин… В голосе ощущался отзвук печали, но также в нём было что-то твёрдое, как молот, оставляющий след на бруске железа. Небо разверзлось над полем, и раскат грома сотряс землю под ногами. Ветер поднялся в завывающий вихрь, подхватывая тонкую траву и наносясь ему в лицо жгучими брызгами дождя. Силуэт стоял, не шелохнувшись, хотя края его длинного плаща вздрагивали от порывов ветра. Внезапно его глаза вспыхнули — две горящих голубых точки смотрели точно на Дина. — Вернись к нему, — отчужденно проговорил голос, теперь звучащих прямо в ушах Дина. — Его там не будет. Так быть не должно. Вспомни, Дин, вспомни, что я говорил тебе. Дин глотал этот электризованный воздух, пропахший озоном. Дышать было нечем. — Где мы? — спросил он, оглядываясь, — О чём ты говоришь? Кто ты? — Ты забыл, — силуэт поднял голову, затем склонил её вбок, и теперь две точки его глаз были направлены ввысь. — Вспомни, Дин. Голос этого человека точно был знаком Дину, но… он определённо когда-то слышал этот тембр. Возможно, где-то в самых глубоких уголках памяти — ровный, тёплый, даже нежный, но даже так — тяжёлый, как будто его владелец нёс на своих плечах непосильный груз. Уставший… — Что я должен вспомнить? — отчаянно воскликнул Дин. Края силуэта размывались, небо темнело, а дождь и ветер пронизывали лицо Дина резкими порывами. Следующие слова были гулкими, слышимыми как через пелену: — Всё.