Ночь-полночь

Сосны. А за ними закат, необычайно красивый. Или это на нервной почве так кажется? Здесь вообще всё на нервной почве. Вот в этом желтом домике на первом этаже сейчас точно бесится Антон, кидается носками и так нелепо, с прыжка, ложится на кровать, когда вожатые заходят в комнату. А ещё эти его сломанные очки, как вечный символ диссонанса ожидания и реальности. Но я сегодня этого не увижу. Лиза скоро зайдёт в комнату мальчиков и поставит ночник. А я спускаюсь по ступенькам. И смеяться хочется, истерически. Как закат. Цвет у него истерический, яркий такой. Это видеть надо. Воздух мокрый. Не влажный, а именно мокрый, как замшелая крыша, как камни у дорожки, как щеки от слёз. И вот, я снова бегу, потому что опаздываю, улыбаюсь и плачу. До админки бегом минут шесть, Лиза как-то засекала, и за это время надо успеть пожить. Поплакать - обо всём, что сегодня случилось, посмеяться - о том, что случится завтра. С Лизой почему-то даже улыбаться не всегда получается. Срезаю по тропинке мимо запертой лагерной библиотеки, под ногами проминается мягкий влажный наст из мха и хвои. Как там было у Лермонтова? " И дышится, и плачется..." Административный корпус выкрашен в ярко-оранжевый цвет. В первый день смены Олеся пошутила, что это чтобы его боялись, как огня. Но страх весь остался, надежно запечатанным на ночь, в выделенных шестому отряду комнатах. И вожатской, да... А здесь на севере – лето, и в одиннадцать ещё светло. Дома бы стемнело, а тут сосны... Сырость эта. Но старая дверь жалобно скрипит. Хотя, если вдуматься, вряд ли она действительно старая. Просто в этом климате деревянные постройки чувствуют себя несколько хуже, чем хотелось бы. Зато комары здесь смешнючие. Нет, правда. Кусаются, конечно больно, и есть нечто метаироничное в образе Димы, который, с лицом бывалого семилетнего маньяка и согнутой в локте рукой, полчаса прождал на площадке комара, ловя его "на живца". Но так вот, создания они прелюбопытнейшие, не дети, упаси Боже, а комары. Летают почти беззвучно и медленно как-то. Ещё в городе одна приезжая знакомая отметила, что местные комары будто вечно угашенные, заторможенные такие. И ведь не отделаешься теперь от этой мысли. Очередь дошла. Обратная связь от вожатых, мда. Дела у нас в отряде хорошо. Дискотека детям понравилась. Утренний квест, конечно, чуть меньше. На второй станции они уже устали, младший отряд всё-таки, и начали нещадно терроризировать окружающую растительность. Но это мелочи, а так всё хорошо. И глаз не дёргается и уволится не тянет. И напарницу я не боюсь, ни капельки вот... За такими праведными мыслями пролетела планерка. А за волнистой шторой так и не загремело море, разлилась только ночная синева по небу. И прохлада. Заскользила по ступенькам невысокого порога и потекла мягко, зыбко - в лес. Сейчас бы остаться здесь, посреди лужи, комьев хвои и мокрой грязи. В тонких кедах, наскоро обутых, с тетрадкой в яблочном пюре и бескрайним космосом над головой. А ещё соснами, такими высокими, каких никогда не бывает на юге - мачтовыми. И вспоминается моя маленькая речь на выпускном, ничего серьёзного, только образ корабля... И может это и не ошибка всё? И не зря эта кофта на мне сейчас мокнет от ночной росы? И лягушка эта не зря?... Я попрыгала вокруг жабы на дорожке. Она не поддалась на провокацию. Ладно... Спасибо, что хоть пальцем у виска не покрутила. Ищу ли я повода на возвращаться в корпус? Нет, просто люблю ощущение промокших ног из-за травы. Да и вообще, может мне сейчас, как воздух, необходимо было обойти здание клуба. И воздух тоже необходим. И поплакать. Снова. И успокоиться. Как будто выпустить лишний газ из баллона, и снова жить, пока не прижмёт. Может ещё минут двадцать выдержу. Но дверь приходится открыть. Лизы нет. В первой комнате сидит Валентина Арсеньева - воспитатель. Значит Лера опять отказывается спать одна. Она каждую ночь требует, чтобы её перед сном гладили по спине. У детей такое часто. Свои приколы. Вот у Леры нет мамы, и она научилась недостающие тепло не только просить, но и требовать, и выпрашивать. В общем - получать любой ценой. У каждого из них уже что-то на душе есть. Например, чуть позже я узнаю, что Сара таскает конфеты в комнату и, пожеванные, выплевывает под подушку. Но пока я об этом не подозреваю и просто выхожу из второй комнаты, убедившись, что все спят. В третьей наверное сидит Лиза, и ноги слегка тяжелеют от этой мысли. Там комната мальчиков, они пока маленькие такие милые и забавные. Как моя напарница, да... Она просто работает не первый год и любит порядок, и подсказывает мне, чтобы меня взяли в отряд, ничего страшного... Рвано выдыхаю. В третьей комнате Лизы нет. А вот Антон опять уснул в очках. Подхожу аккуратно и снимаю их. Подогнув единственную дужку - и как только умудрился - кладу ему на тумбочку. Дети спят. Значит сейчас остаётся только сесть на диван в коридоре, дождаться Лизу и Валентину Арсеньевну, рассказать им план на завтра, а там уже как пойдёт... Взгляд Лизы настолько острый и холодный, что однажды я об него случайно вскроюсь... Но сегодня вроде без ненависти, хотя мне, кажется, что это я надумываю. А вот наличие её или отсутствие - это уж не подскажу. Но Лиза уходит спать, а за ней и воспитательница. Становиться тихо. Так ти-и-ихо... Как в могиле. Я больше никогда не найду этого ощущения. Потом будут медитации, гипноз и аффирмации. Дорогущие вонялки, китайский чай, классическая музыка и мелкоузорчатые раскраски. А я буду безрезультатно искать, пока не пойму, что мне нужно именно это ощущение мурашек на затылке. Дети спят и Лиза спит. И до утра меня никто не осудит, не взглянет с укором, не подберет случайно особенно ранящее слово. И я молчу. Времи до рассвета совсем немного, пара часов на сон. И спать, конечно, тоже хочется, но вдруг почувствовать - себя... Почувствовать всё. Прохладу за огромными окнами в коридоре, синий короткий рассвет и пус-то-ту... Внутри и снаружи. Наверное грань между жизнью и смертью выглядит как-то так. С конфетами и цветной бумагой, да. Лагерь это ведь маленькая жизнь, за день случается столько эмоций, сколько, кажется, я за последние пару лет не набрала бы. А ночью, как убитые, спят усталые вожатые, отваевав себе эти несчастные три часа. И как младенцы спят дети, даже в старших отрядах, такая уж специфика. А я не сплю. Я включаю кулер в розетку. И это тоже что-то из пограничной реальности, ведь днём его включать запрещено, чтобы дети не обожглись. А ночью в моей руке оказываются два тонких пластиковых стаканчика, пакетик с растворимым кофе и, подмышкой, корзинка с детскими сладостями. От стола не отмылись следы маркеров, зря я пару дней уборщицу донимала. Синий диванчик жалобно поскрипывает, когда на него садишься, низенький такой. А из окон напротив уже лезет какой-то розово-жемчужный свет. Молчу. Надо же, там вне лагеря, в другом мире, я бы включила музыку в наушниках, листала бы соцсети или смотрела глупые шоу и сериалы - лишь бы заткнуть свой внутренний мир. А тут вдруг оказывает, что все мысли глохнут в пустоте. И нарушить тишину невозможно. Стаканчик падает со стола. Остатки холодного кофе разливаются по полу. С крыши капает. И мысли как-то вязнут в этом. И исчезают. Не находится негодования даже для вздоха. Так даже лучше, всё равно допивать не хотелось - остыло. И где-то в душе тоже всё остыло - и допивать не хотелось, да. Но за окнами стало светло, а значит подходит к концу это безмятежное мгновение пустоты. После подъёма все эмоции мира тяжелым комом рухнут на лагерь. Будут смех, слезы, истерики, невысказанность, страх, раздражение, счастье, горе, одиночество и невозможность побыть одному. И чтобы это выдержать мир блокирует на ночь это место, будто выключает уведомления. И оставляет одиноко не спящих вожатых наедине со своими тайнами...