Лаванда

Лука не заслуживает того, чтобы за него умирать. Он тупой, самовлюбленный, эгоистичный ублюдок, который убил Хенву. Лука не заслуживает человечной любви и человеческого отношения. Он не заслуживает жизни и счастья. Хотя Лука никогда не достигнет счастья, он тупая псина, принимающая опиумный трип за счастье, взгляд Хены - за щепотку чистой эйфории. Мерзость. Он весь такой чистый, вечно измыленный, пахнущий таким скрипучим белым стиральным порошком. Сейчас этот запах всеми силами стараются отмыть в литрах парфюма с не менее приставучим запахом лаванды. Гадость. Хене не нравится лаванда, что в дешманском мыле с запахом химии и сероватыми обмылками, что в дорогих «шанельках» на уродливых телах пришельцев. У нее болит голова от этого запаха. Было что-то крамольное в том, чтобы просто чувствовать запах Луки и любить его. Принимать. Даже несмотря на то, что это блядская лаванда с отдушкой из чистоты. Надо брезговать, отказаться, это запах стерильности, мертвой привязанности, связи, которой уже давно не было. Хена сама пахнет кровью, потом, алкоголем, сигаретами, может чем похлеще. Нос забивается этими запахами и дорожной пылью. Но она пахнет как живой человек. Лука, кажется, даже не потеет, ебаная кукла. Он весь такой чистый-чистый, вычищенный изнутри железной губкой, пока не вымыли бы оттуда все-все лишнее, например: желудок, легкие, печень, сердце. «Наш мальчик получился сразу правильным: он пьет только миндальное молоко и ест вату один раз в день — вот его завтрак, обед и ужин. Он не потеет и не расстраивает хозяина, у него были лучшие оценочки и золотая медалька, посмотрите, мы обернули его в еще пару сотен лент, как подарок, красиво, правда?» Мерзость. Хена просто неправильная, но ей эта неправильность до скрежета в зубах идет. Оберни ее в тысячи лент, она все равно не станет подарком, будет грызть и вырываться, орать нехорошими словами. Бесполезный питомец. Человек. Да, Хена человек. Это особенно остро ощущается, когда она находит «неправильные» книги, говорит «неправильными» словами и выглядит не так, как стоит питомцу. И Хена до ужаса горда этим, она выше этого, она избежала этого, избежала расщепления своей человечности в жарких печах Анакта. Чем больше «неправильности» в ней, тем больше она приближается к тому образу «человека», которым хочет быть. Шрамы, протезы, риск — ее извращенные способы любви к себе. Это все, конечно, методы селфхарма, нормальные «люди» таким не занимаются, но она и слов таких не знает, знает, что боль делает ее живее, будит от анабиоза, вырывает желание сдаться воле обстоятельств. А еще любовь. Любовь к Луке, скорбь — все «натуральная продукция», не та, которая пропагандируется на каждом шаге с противно кукольными, будто выглаженными лицами детей, а больная, нервная, горькая рана на сердце, которую нельзя зашить и выкорчевать. Она делает ее живой, потому что это больно. Можно и без этого, но об этом она уже не может забыть. Обманывается. Может. Но не хочет. Потому что любит, как человек. Логически неправильно, скомкано, противоречиво. Она любит его, злится, срывает плакаты, при возможности подрывает магазины с рекламой его отвратительного лица. Очень какая-то разрушительная эта любовь. Мизи говорит, что любовь может быть другой, чистой, светлой, очень-очень счастливой, но выглядит грустной. Зато Хена не грустит, Хена, блять, бьется в панических атаках, рыдает навзрыд, просыпается по ночам от кошмаров и злится, злится, злится. Хеночка очень везучая, мальчик, который ей нравится вполне себе жив и очень любит ее. Конечно, упоротой, абсолютно мерзко-липкой любовью-одержимостью. Но в их реалиях, где он мог бы научиться хотя бы сколько-то нормальной любви? У Хенву. У нее. Формула любви несложная, но он сам отказался учиться, предав своих учителей. Хена, конечно, так не думает, проще думать, что Лука несчастный мальчик, которому нужна была помощь. Поломанная куколка, у которой что-то внутри разбилось вдребезги еще при рождении. Что-то внутри воет, что Лука предатель, что Лука — убийца и был только рад смерти Хёнву. Хена не знает кому верить. Потому что Луку она тогда не захотела слушать. Да и вряд ли бы он тогда хоть что-то разумное ей сказал. Придурок. Даже не понимает, что такое смерть. Может потому что он уже мертв, просто забальзамирован с детства, рассчетливо подстроенный марионеткой под софитами. Хёна не уверена уже. У нее есть Дьюи, Исаак, Мизи. Но у нее нет Хенву. А Лука есть только номинально, где-то на границе ебучих постеров и рекламных вывесок. Она хочет себе верить, хочет отречься от Луки, как от прокажённого лгуна, бродяги, который лишь раз обманул ее в ночлежке. Его имя прорастает между сердечных мышц, пронизывая лёгкие, врастая в лопатки. Хочется снова обнять, трогать руками, гладить, позволять слюняво выражать свою любовь, глупый, никто так не делает, это противно. Но продолжать позволять, потому что он ее милый Лука, который никогда не навред… Точно. Возвращение в реальность болезненное, мерзкое, ее чуть ли не выворачивает. Дышать тяжело, грудь сжали, а вместе с ней выжали душу. Потому что среди этого бесконечного трипа и круговорота, она видит его золотистые глаза. Может это блеск софитов, но в нем что-то неуловимо меняется, такой невинный вид с легкостью перечеркнут одержимым водянисто-сверкающим взглядом. Он тянется, на него наставлен пистолет. Она просто перечисляет факты. Лука ведь не идиот, он же не бессмертен. Он трус и не сдвинется с места. Его ноги дрожат, но он делает шаг, уверенно, будто одурманенный тянется за очередной дозой опиумного счастья. Хена вообще не удивится, если он стоит только благодаря анестетикам или чему похуже. Он у нее такой субтильно-хрупкий. Она хочет отшатнуться, но инстинктивно бросается навстречу и разворачивает его, закрывая спиной его слабое тельце. Пуля легко вонзается в кожу. Больно. Горячо. Зудит. Кажется на Луку тоже попало немного крови. — Ты был моей единственной слабостью, — Мгновения жизни призрачной дымкой застилают глаза, но она продолжает вжиматься в тело человека, который принес ей столько страданий. Лука плачет. Она это чувствует. И ей хочется немного, совсем чуть-чуть позлорадствовать, но как-то не получается. Тридцатилетний ребёнок. Такой глупый. — Лука, живи с любовью, — как долго она не позволяла себе признаться, что желает, чтобы хотя бы он из них троих жил счастливо. Но знает, что так уже не получится. Потому что это он. Хена умирает. Но умирает как человек, а не как красивая марионетка. Оседает в руках парня и растворяет сознание в тумане. Напоследок сжимает пальцы на ткани и думает: «Ему, наверное, было холодно…»