Сладость поражения

***

Стоило ожидать: всё, что Первый Маршал Талига, хоть однажды позволивший себе догадку о своём новоиспечённом оруженосце, предрекал — сбывалось. Так уж было заведено: мир редко спорил с его прозорливостью, и куда чаще подтверждал её самыми нелепыми, порой едва ли не издевательскими способами. Он и не рассчитывал на иное, ибо справедливо полагал, что с сыном того мятежника, которого некогда уложил собственной рукой, — с упрямым и слишком юным унаром Ричардом Окделлом, — всё не могло сложиться легко и гладко. И тем смешнее было подмечать в мальчике — в каждом его неуклюжем жесте, в каждом вспыхнувшем взгляде — нечто до боли знакомое: ту же спесь, то же бестолковое честолюбие, что когда-то изводило его отца. Алва иронично кривил губы, всякий раз ловя себя на мысли, что история имеет дурную привычку повторяться, и повторяться — фарсом. Разве что старший Окделл, повидавший жизнь и, кажется, трезво взвесивший возможность умереть именно от руки будущего маршала, был лишён той безрассудной вспыльчивости, которая в юности так щедро расплёскивалась через край. Он оставался идеалистом, да, — но идеалистом зрелым, сознававшим тщету собственных стремлений. Его идеалам не было суждено воплотиться — по крайней мере, при его жизни. Ричард же явил себя дерзким наглецом с самого начала — с того первого колкого взгляда, брошенного в день принесения клятвы. Забавно, — думал эр, когда острое лезвие кинжала метнулось к самому его сердцу, — сколь долго продержатся его упрямые убеждения? Лицо юноши в тот миг представляло собой маску — не отваги, но лихорадочного упорства. Бледный, точно из воска, истомлённый, измученный болезнью, что грызла его не первые сутки, он всё же стоял на ногах, лишь бы удержать тот взгляд — взгляд, полный мстительной ненависти. Даже в этом состоянии он цеплялся за свою гордость, и в том было что-то до смешного достойное. — Не утешьте меня своей ранней смертью, юноша, — позволил себе заметить маршал, склоняясь с лёгкой насмешкой над телом, уже почти отданным пустоте бессознания. Ответа он, разумеется, не ждал — кроме, разве что, мрачно сведённых бровей. Но в последний миг тот всё же прохрипел еле слышно: — Ненавижу. И светлые глаза, едва приоткрытые, полыхнули так, что маршал на секунду позволил себе усмехнуться. Вот он, огонь. «Из него ещё может выйти толк», — отметил про себя Рокэ, уже на пути к столице. Ибо если глупцы умирали слишком рано, то гордецы — по собственному опыту знал он — редко встречали смерть в своих постелях. А значит, этот мальчишка протянет. Да, эр Рокэ ожидал от юноши многого. Пылкий нрав, вспышки безрассудной горячности; безудержную неусидчивость, что толкает в каждую щель и каждое сомнительное приключение; вечные рывки навстречу эфемерным идеалам добра и справедливости, существующим, пожалуй, лишь в его собственном воображении; и даже — о, Создатель, как же без этого? — оголтелую, всепоглощающую влюбчивость. В первых пунктах он не ошибся ни на йоту. Парень не миновал ни одной передряги, и в каждой ухитрялся нажить врагов столь старательно, словно ставил перед собой цель собрать их коллекцию. Но вот последнее оказалось неожиданностью — насмешкой судьбы, изощрённой шуткой, на которую маршал сперва и внимания не обратил. Не сразу, конечно, но привычка Алвы подмечать тончайшие изменения — в жестах, во взглядах, в дыхании — заставила его признать: первая мысль чаще всего и есть правильная. И потому, уловив тот ледяной, слишком пристальный взгляд, которым могут одарить лишь самые пылкие и одержимые души, маршал не стал выискивать хитроумных объяснений. Он склонился к самому очевидному: мальчишка увлёкся королевой. Та и вправду была женщиной редкой: её красота перечёркивала привычные представления, ломала шаблоны. Стоило лишь мельком углядеть изящный изгиб её профиля, как становилось ясно — этот образ будет преследовать память ещё долго. Безусловно, для юноши, заточённого в Надоре под бдительным надзором гарнизона, чей кругозор простирался не далее гувернанток да редких картинок в старых книгах, Катарина Оллар являла собой ловушку безотказную и беспроигрышную. И справедливости ради, эр не спешил именовать его глупцом даже мысленно. Ему ли не ведать, сколь легко эта женщина оплетала сердца — вязала их, как рыбацкими сетями, тем самым взглядом: сияющим, полным мнимой невинности, в котором каждый мужчина видел именно то, что жаждал узреть. Он и сам, единожды попав в эти сети, вынужден был искупать своё предательство перед короной бесчисленными, унизительно-приторными уступками девичьим прихотям. И только со временем понял, что за той лёгкостью и уязвимостью скрывался взгляд иной — взгляд прожигающий, хищный, зоркий, отыскивающий слабости. Взгляд холодной, расчётливой властительницы. И потому Алва не мог позволить своему оруженосцу — мальчику, чья жизнь, казалось, сулила хотя бы проблеск света, — утонуть в безнадёжных грёзах, в которых некогда захлебнулся он сам. Ко всему прочему, склонен был он расценивать всё это скорее как взбалмошность юнца, лишённого всякого опыта в делах любовных. Неискушённому, неоперившемуся сердцу подчас всё едино: ему и дама старше годится, и любая, чей лик затмит серую обыденность. Разумеется, то была не единственная забота маршала. Денно и нощно он просчитывал шаги на политической доске, запивал тревоги терпким красным, сколь неудачно оно порой ни приглушало горечь. И всё же, как ни странно, внимание вновь и вновь возвращалось к этой злосчастной теме — к Ричарду и его слишком ярким, слишком навязчивым чувствам. Парень перестал язвить, перестал обнажать клыки при каждом удобном случае. Более того, после возвращения фамильной реликвии ухитрился даже выдавить из себя благодарность — сухую, скупую, но тем более удивительную. И всё же, сидя напротив него в карете, теребя в пальцах подол камзола, мальчишка выглядел так, будто терзался одной-единственной мыслью. И в той неуклюжей сосредоточенности чудилось что-то куда опаснее прежней ненависти — слепая, оглушительная ревность. Последней же каплей стал день, когда в руки маршала попало новое послание — тайное, нежеланное, столь же ненужное, как и десятки прежних. Очередная вспышка капризов королевы, замешанная на жалобах брошенной, потерянной дамы. И вместе с тем — отмена долгожданного спарринга. Неприятное, колкое чувство сжало грудь, когда взгляд, привычно выискивающий в толпе опасность и тени предательства, уловил иное: золотоволосого юношу, мчавшегося за каретой. Тот, по наивности или от избытка дерзости, воображал, будто его, столь явственного в своей поспешности, никто и не заметит. Хватило силы воли не свернуть тогда к нему, не схватить за шиворот и не отчитать прилюдно, под свист и перешёптывания праздного люда. Но даже в этой сдержанности чувствовалась опасность. Влюблённость в королеву способна была толкнуть мальчишку на поступки куда более безрассудные, чем вызов на дуэль. Позволить подобного себе Рокэ не мог. И потому, с силой захлопнув дверь кареты так, что Катарина вскинула глаза, полные изумления и страха, он принял твёрдое решение: с этим Окделлом следовало разобраться — и чем скорее, тем лучше. И последующие дни лишь укрепили его в этом намерении. С каждой новой встречей юнец будто нарочно обострял противостояние: взгляд — холоднее, слова — резче, тень неприязни в каждом движении. И вся эта волна неприятия, вместо того чтобы оттолкнуть, лишь сильнее влекла мыслями, заставляя маршала вновь и вновь возвращаться мыслью к единственному вопросу: что же делать с мальчишкой? Рокэ всё чаще чудилось, что тот ведёт себя страннее обычного. То впивается неморгающим взглядом, тяжёлым, вызывающим; то, напротив, избегает всякого столкновения, будто старается раствориться в стенах. То вдруг отчаянно бросается ближе, проигрывая спарринг с нелепой небрежностью, словно нарочно; то затворяется в своей комнате, безвылазно сидя там до вечера. Эр видел в происходящем едва ли не насмешку судьбы. Смерть, пожалуй, могла настигнуть его вовсе не на поле боя, не в коварной засаде и не в дуэли с равным соперником, а от ревности парня, впервые вкусившего чувства. И в этом заключалась особая, почти издевательская несправедливость: между ним и Катариной уже долгие годы не оставалось ничего, кроме воспоминаний и холодного равнодушия. Взгляд его скользнул к письму — выверенному, благопристойному, исполненному сдержанности и достоинства, как и подобает аристократу. Но за изысканными формулировками скрывалась простая суть: просьба к давней знакомой, женщине, чья щедрость и опыт не исключали общество смазливых юношей, — оказать ему услугу весьма интимного свойства. Кто же мог предвидеть, что именно это письмо, столь обыденное и словно бы ничем не примечательное, станет роковой ошибкой Первого Маршала Талига.

***

Баронесса Марианна оставалась одним из редких и, пожалуй, самых любопытных знакомств в жизни Рокэ Алвы. Хозяйка игорного дома, куда стекались почти все знатные мужи королевства — за исключением разве что самого кардинала, — она умела сочетать щедрость с расчётом и любезность с ядовитым сарказмом. Была обязана эру кое-чем из прошлого — теми его поступками, которые трудно было назвать благородными, но ещё труднее отрицать их пользу. Не раз делилась она с ним сведениями, выручающими в минуты сомнений. И если подобная информация о возможных предателях могла спокойно отлежаться до своего часа, то нынешнее послание сбивало с толку, словно удар под дых. В этот вечер маршал успел опрокинуть третий бокал — и только тогда позволил себе откинуться на тяжёлые шкуры перед пламенеющим камином. Взгляд его, обычно цепкий и холодный, затуманился. Он готов был к чему угодно. К любой нелепости. К тому, что мальчишка однажды сорвётся и перережет горло всей королевской чете. Что ударит исподтишка, что подкрадётся глубокой ночью с кинжалом, что, в конце концов, позабудет о чести и сбежит к безумной матери под подол. Всё это укладывалось в рамки вероятного. Но уж точно не то, что в порыве страсти, одурманенный сладкими ароматами свечей жрицы любви, юнец будет шептать имя. Его имя. Вряд ли можно было счесть ошибкой то, что юноша шептал её вновь и вновь: «эр Рокэ». Не слишком-то это созвучно с именем королевы; разве что он оказался столь растерян, что сама близость показалась ему пыткой, и он молил о пощаде, путая реальность со сном. Но прежде никто, никогда не жаловался на Марианну. Никогда. Алва прикрыл глаза, зажмурился так, что перед взором вспыхнули мелкие искры, и с силой втянул воздух — будто надеялся, что вдох способен вытеснить давящее чувство. Даже громадные палаты с их исполинскими сводами, теряющимися в тёмно-синей вышине, не давали ныне привычного простора. Воздух густел, становился невыносимо жарким, душным. Каменные стены, некогда дарившие холод и отрешённость, теперь сами теснили, сжимались вокруг, словно клетка. — Так эта ревность была не ко мне, — сказал он, будто не озвучь эту мысль, она потерялась бы в полупьяном сознании. — А к ней... И одна за другой перед внутренним взором замелькали картины — все те, что прежде он толковал неверно, фатально ошибочно. Парень, смотрящий на него настороженным зверем. Парень, выслеживающий каждый шаг, словно тень. Парень, что раз за разом подбирается ближе — будто в игре, будто случайно, но всегда слишком близко. Алва принимал всё это за одержимость. За навязчивое желание отомстить, лишь отложенное на потом. За мытарства юнца, который ищет удобный момент, чтобы ударить. И только теперь, с запоздалой ясностью, понял: как же глупо он заблуждался. Сухие губы дрогнули, и едва слышно сорвалось: — Помилуй, Создатель... Он протянул руку наугад, ища утешения в вине. Не хотелось ни изящных манер, ни музыки, ни даже мыслей. Мысли были нежелательнее всего, ибо именно они теперь жалили сильнее прочего. Пальцы сомкнулись на холодном горлышке бутыли, но прежде чем он успел поднести её к губам, слух уловил чеканный, торопливый шаг. Он узнал его сразу — шаг своего оруженосца. Алва зажал переносицу пальцами, пытаясь удержать расползающийся разум в границах привычного самообладания. Вспомнил, что Ричард, разумеется, ничего не знает о признании куртизанки, и позволил себе вздох облегчения. Лицо, как и всегда, застыло неподвижной маской. — Разрешите войти, — донеслось из-за двери, хотя та и не была даже толком заперта. — Разрешаю, — устало ответил эр, позволив себе закатить глаза лишь на миг — на то самое короткое мгновение, когда так и хотелось сказать: нет. Он прислонил бутылочное горлышко к губам и сделал несколько длинных глотков прямо так — горячих, резких, лишённых всякого благородства. Вино жгло горло, и в этом жжении было нечто освобождающее. Когда же в нескольких шагах от него блеснули знакомые светлые радужки, Алва мысленно усмехнулся. В глазах чужих он, должно быть, выглядел непривычно распущенным, почти разнузданным — и это забавляло. — Чем обязан, юноша? — бросил он сухо, откинув назад завитки чёрных волос. Тот остановился, чуть приоткрыв рот — так, будто слова, давно зрелые на языке, никак не находили выхода. Странное ощущение расползалось в груди маршала. Позабытое, почти незнакомое, противоречивое. Слишком давно он не испытывал ничего подобного, чтобы без колебаний распознать его природу. Да и хотел ли он распознавать? — Хм... — Рокэ кивнул на бутылку оцепеневшему оруженосцу. — Выпейте со мной. Ричард вскинул глаза к потолку — так он делал всегда в минуты досады, когда ему, казалось, больше всего хотелось двинуть кулаком своему рыцарю. Но ныне в этом жесте было уже нечто иное. Теперь каждое движение юноши следовало переоценивать заново. — Я не хочу пить, — отозвался он поспешно, чуть дерзко, будто вправляя заново сломанную кость. — Я... Алва поднялся, распрямляясь ленивым, но властным движением. Лишь теперь отметил, что тонкая рубашка его растрёпана и помята от тщетных попыток забыться, лежа у камина. Подхватив с пола два бокала, один он вложил в руки Окделла, прервав его на полуслове. — Ну же, — сказал он вполголоса, кивнув на побелевшие пальцы, стискивающие ножку хрупкого стекла — ещё немного, и треснет. — Вы ведь явились сюда не просто так. Вино текло из бутыли неспешно, словно сделалось вдвое гуще, тяжелее; алые капли растягивались, заставляя их стоять рядом, слишком близко — с этим глупым мальчишкой, который буквально вчера... — Что вы замыслили? — спросил Ричард, и рука, что никогда не знала дрожи, вдруг предательски замерла на мгновение. Это выводило из себя сильнее всего — словно тонкая, упорная капля падала на древний камень и вытачивала ямку в самой сердцевине. Сам на себя озлобленный, Алва почти в насмешку бросил: — Отпраздновать, конечно же, — губы его искривились в дерзкой усмешке, — мой оруженосец наконец стал мужчиной. Голос прозвучал резковато, слишком для того, кто привык к холодной отстранённости и рассудку. И прямая спина юноши, вспыхнувшего от стыда, дёрнулась так резко, что в тот же миг хрупкое стекло разлетелось о каменный пол. Треск его эхом прокатился в груди, отдаваясь под рёбрами. — Какая потеря... — посетовал маршал с ленивым сожалением, — столь редкое вино. Маска невозмутимости вновь легла на его лицо — мгновенно, после одной лишь приподнятой брови. Ни слова о стеклянных осколках, ни намёка на неловкость. Лишь беглый взгляд на сжатую ладонь юноши, и холодная отметка про себя: цела. — Зачем... зачем вы сделали это? — голос Ричарда дрогнул, и вместе с ним его светлая шея, покрылась алыми пятнами. Но взгляд его оставался прямым, твердым, слишком взрослым для незрелого лица. Алва наклонил голову. Притворяться он и не думал — слишком очевидным было, о чём шла речь. — Но вам ведь понравилось, — сказал он тихо, и уголок губ приподнялся. Кто бы что ни утверждал, а искренность юноши оставалась одной из самых редких и притягательных черт. В своей неопытности он был прям, как клинок, и столь же опасен. На миг Рокэ почти позволил себе странную слабость — признать, что готов дразнить его бесконечно. Всё это казалось... до смешного милым. — Дурманящие свечи, расставленные повсюду, не оставляли мне выбора, монсеньор, — выдохнул Ричард, сжав челюсти так крепко, что эр почти расслышал треск. Да, он был прав. И всё же нечто глубоко внутри отзывалось неприятным жгучим чувством, от которого не спасали ни доводы, ни оправдания. Теперь, когда правда стала очевидна, сам факт её существования был тяжелей любого обвинения. Алва залпом осушил бокал — жест грубый, не свойственный его обычной сдержанности, но подходящий для того мгновения. Он ясно понимал: настал лучший момент, чтобы отправить мальчишку восвояси. Моргнул быстро, стараясь не выдать, как самообладание скользит меж пальцев, словно песок сквозь сжатую ладонь. И всё же произнёс: — Чем скорее вы поймёте, что выбор — роскошь, доступная единицам, и перестанете верить в сказочные взаимные чувства, — Рокэ сглотнул, ощущая горечь слов сильнее горечи вина, — тем скорее вас сочтут взрослым, достойным человеком, юноша. Ричард зарделся, будто его обдало кипятком. Лицо его вспыхнуло до кончиков ушей; то, что ещё минуту назад оставалось розоватым, теперь пламенело во всю силу. — Вы... — брови его сошлись, закладывая меж ними складку, неестественную для столь юного лица. — Всё знали. И всё равно... В этих глазах отразилось то, чего Алва никак не ожидал — обида. Чистая, почти детская, и оттого невыносимая. Он замешкался, не успев выпалить в ответ свою привычную язвительность. — Значит, и вы сами, монсеньор, — последнее слово прозвучало сквозь зубы, — никогда не имели права выбора? Жили лишь затем, чтобы кто-то счёл вас достойным? Наглец. Конечно, он имел в виду не это. Но парировать не стал — слишком легко всё превращалось в фарс, от которого подкатывало неприятное чувство. — Вам стоит уйти, — ровно, без единого вздоха произнёс Алва и развернулся к камину, словно в одно мгновение вычеркнув присутствие другого. Так было проще. Так было привычнее. Каменный холод вместо чужих глаз. Стабильность вместо опасных срывов. Одиночество — вместо той нестерпимой ломки, что приносило его разрушительное общество. И когда маршал уже решил, что разговор исчерпан и оставалось лишь прикинуть, как коротать вечер в одиночестве, юноша неожиданно схватил его за запястье и рванул на себя. Не будь в Рокэ той силы, что удерживала его на ногах в куда более роковые минуты, эта дерзкая выходка непременно увенчалась бы успехом. — Вы оглохли? — сквозь тонкую ткань рубахи пальцы Ричарда жгли кожу, будто каленое железо. — Я сказал вам... — Вы только и делаете, что прячетесь за своим надменным равнодушием, — перебил он, удерживая маршала на месте. Алва не повернул к нему лица. Слишком хорошо знал себя, чтобы не признать: стоит лишь взглянуть — и он проиграет. Ибо проигрыш этот был предрешён с самого начала. Он всегда был обречён, разве что обманывался, думая, что обречён один. — Вон, — выдохнул он. Голос дрогнул. Приказа в нём не было. Лишь слабая, жалкая просьба — к самому себе, не к мальчишке. Ещё мгновение назад эр дал бы руку на отсечение: у этого наглеца нет и не может быть той проницательности, что способна разорвать чужие доспехи изнутри. Но теперь всё выглядело иначе. Словно он и впрямь обладал каким-то дерзким даром, позволявшим проникнуть прямо в суть его мыслей. Ричард рванул вперёд, и ладони его легли на плечи маршала, что внезапно окаменели. Но не от того, что он хотел вырваться, отвязаться, сбросить прикосновение. Он напрягался, чтобы устоять. Возможностей была сотня. За те полторы секунды, что Ричард колебался, Алва успел просчитать всё: можно было вырубить парня одним точным ударом в нос или, по крайней мере, вышибить из него дыхание толчком в солнечное сплетение. У него, с его рефлексами, проблем не возникло бы. Но на этот раз помехой стала не техника — а разногласие с самим собой. Когда тёплые, неуверенные губы коснулись его, маршал не смел поддаться. Он стоял неподвижно, опустив руки. Чувствовал, как юноша неловко тянется к нему, пытаясь заключить в объятия, как торопливо втягивает воздух сквозь нос — неумело, почти смешно. Вероятно, Марианна должна была обучить его множеству вещей, и поцелуям — в том числе. И вновь кольнуло. А ведь нужно было его наказать, но... — Постойте, — произнёс он ровно, будто это был лишь очередной спарринг. Но голос его предательски охрип, и пауза вышла длиннее, чем следовало. — Сомкните губы. В глазах напротив дрожало пламя — то ли отражение камина, то ли собственный, неистовый огонь. Смесь золота и огня, словно само солнце на закате. Окделл повиновался — без слов, без колебаний. И в этом безоговорочном послушании было что-то такое, что тронуло самую глубину, где уже давно царствовала тишина. Лёд внутри, годами хранивший мраморную неподвижность, едва заметно треснул, пропуская наружу искру тепла. — Вы делаете это так, — сказал он чуть мягче, чем обычно позволял себе в наставлениях, но по-прежнему не решаясь назвать происходящее поцелуем, — словно уверены, что вторая сторона непременно ответит вам. От смущения дрогнули ресницы его неморгающих глаз, но он продолжил слушать, внимательный и упрямый, словно ученик, готовый уловить каждое слово наставника. Эр, со странным замиранием сердца, провёл ладонями по предплечьям, выше — к линии напряжённой шеи. — Но случается и так, что приходится добиваться, — произнёс он вполголоса и прильнул к сжатым губам: лёгкое касание в уголке, почти невинное. Затем, поглаживая кожу, зубами подцепил налитую кровью нижнюю губу, идя в атаку. Парень замер, в этой неподвижности чувствовалось не только смущение, но и странная готовность — будто он и вправду запоминал каждое движение, чтобы когда-нибудь повторить. Вновь ощутив то, что Рокэ теперь точно определил в себе как ревность он, теряя осторожность, прикусил губу юноши, чувствуя, как вся его скованность отзывалась в теле робким, но яростным откликом. Почти в извинение — а может, лишь прикинувшись, что так и задумано, — его язык скользнул вдоль чужих губ. Ричард выдохнул несдержанно, с придыханием, что больше походило на стон, и губы его приоткрылись — совсем немного. Алва, улыбнувшись едва заметно, надавил ладонью на затылок, притянул ближе, не оставив и миллиметра расстояния, воспользовался этим кратким мигом, чтобы легко, почти играючи, проникнуть в жаркое нутро чужого рта. Лишь потом заметил, как ладони стиснули его талию настолько крепко, что стало ощутимо больно. Проклятый несдержанный мальчишка. Язык его, слишком горячий для привычной сдержанности, рвался навстречу чужому, сталкивался и сплетался с ним в отчаянной борьбе. Дыхание сбилось мгновенно, и маршал едва удержал за собой видимость наступающего — иначе вышло бы, что всё его наставничество рассыпалось в прах, и это был не опыт, а самая настоящая западня. Он попытался отпрянуть, отозвать поцелуй, но рука Ричарда поднялась выше, вцепилась в его волосы, погружаясь пальцами в самые уязвимые места. В том прикосновении слились тревога и странное, жгучее удовольствие, и Алва не мог решить, какое чувство оказывалось сильнее. Подавшись вперёд — едва, будто случайно, — он уловил явный знак, слишком откровенно выдававший себя под плотной тканью. В этом было не насмешливое превосходство, а странное, тёплое удовлетворение: словно часть его собственной вины и волнения вдруг нашла живой отклик в другом. Точно уловив его мысль, а может просто от касания, парень простонал прямо в поцелуй, судорожно стискивая тело Рокэ, которое, к его собственному потрясению, поддавалось, плавилось, отвечало. Раздери его Леворукий. — Так... что... — выдохнул эр, воспользовавшись крохотной передышкой, — имейте в виду, когда в следующий раз наткнётесь на несговорчивого партнёра. Сердце билось так высоко, будто готово было вырваться к самому горлу; губы горели, налитые теплом, и дыхание никак не желало выравниваться. Тяжесть внизу живота отзывалась томлением, непривычным и оттого пугающе сладким. Кто из них вышел победителем в этом странном поединке — уже невозможно было сказать. — Я для вас недостоин? — спросил Окделл, будто вовсе не слышал прежних наставлений. — Или вы сами запретили себе право на выбор? Он смотрел прямо, слишком открыто, отражая не только свои, но и чужие смятённые чувства. Что могло пойти не так? Да всё. Но думать об этом казалось уже поздно. Вечер был отдан на волю судьбы, и та распорядилась им по-своему. В конце концов, размышлял Рокэ, притягивая его ближе, — даже Первому Маршалу Талига не возбраняется порой укрыться в жарком безумии пылкой влюблённости. — У меня нет дурманящих свечей, юноша, — прошептал он, наклоняясь к раскалённому от стыда уху. — Придётся обходиться без них. — Да... — выдохнул тот сдавленно, уронив голову ему на плечо. — Вот и хорошо, — губы Алвы тронула улыбка. Краем сознания он всё же тревожился: неопытность могла обернуться неловкостью. Но кто он такой, чтобы останавливаться из-за этого? — Знаете, что делать? Окделл кивнул, но затем, почувствовав явственное, иное, не женское возбуждение, резко мотнул головой. Что ж, уже неплохо. Он начинал понимать разницу. — Идёмте, — сказал он и сделал шаг назад, с досадным бессилием осознавая, что вынужден разорвать объятие. Опустившись на мягкую шкуру, маршал потянулся к завязкам рубашки, но, резко переведя взгляд на смотрящего, добавил с той надменной прямотой, что давалась ему труднее любого приказа: — Камин тушить я не собираюсь. Так что если вас не... — следующее слово пришлось буквально выдавить, вопреки гордости, — привлекает моё тело, я останусь в одежде. Ричард, кажется, впервые за весь вечер моргнул. Выдохнул — натужно, рвано — и почти поспешно опустился на колени, не говоря ни слова. В этом он был весь: порывистый, бездумный, бросающийся вперёд, где другой десять раз бы остановился. И — ох... — горячие, обжигающе живые ладони скользнули под рубаху, а колено дерзко вклинилось меж ног. Вот теперь эр понял, что пропал окончательно. Никто из них и не подумал бы остановиться. Руки, полные неуверенного изумления, блуждали по напряжённому животу, и в том прикосновении не было ни угрозы, ни отторжения. Они поднимались всё выше — вместе с бесстыдным взглядом, что прожигал ткань, задирая её всё выше и выше. И когда Ричард обнажил его грудь — плоскую, украшенную двумя тёмными точками — Алва ощутил, что не он один ищет близости, разве что держится чуть лучше. Оруженосец, сам того не замечая, двинулся навстречу. Бёдра его дрогнули, и в этих неловких, но жгучих движениях чувствовалась чистая страсть — словно тело само тянулось к прикосновению, не в силах больше сдерживаться. Да, вопрос о привлекательности мужского тела оказался явно лишним. И когда тот стянул мешающуюся рубашку — Рокэ понял, насколько был желанен. Он трогал его — неуверенно, но оголтело, неумело, но со всем жаром. Сначала осторожно, будто боясь нарушить хрупкое очарование, а затем всё грубее, с силой, заставлявшей дрожать и терпеть ноющее покалывание в паху. — Если вам кажется, что мне хватит подобного, то вы… — Алва прикрыл глаза, на миг теряя привычную ясность. Окделл припал губами к его шее, накрыл всем распалённым телом, притёрся бёдрами, жадно выискивая соприкосновения. — Неплохо... — Научите, — прошептал юноша, прерываясь поцелуями на каждом вдохе. — Пожалуйста... Вечно приходится учить... — с неожиданной нежностью подумал маршал. Легонько хлопнув его по спине и заставив чуть приподняться, он потянулся к шнуровке чёрных брюк. — Не знаю, насколько для вас это откровение, — усмехнулся он, не отрывая взгляда от восторженных глаз, — но для начала нам обоим стоило бы снять штаны. И прикусил губу — не от сдерживаемого слова, но от того, как серые глаза скользнули вниз и задержались. На обнажённой, тяжёлой плоти, что упала на живот с вызывающей очевидностью. Нельзя взрослому мужчине с его опытом так возбуждаться от внимания неопытного мальчишки. Но то стало невозможным отрицать. — Ну же... Тот, будто очнувшись от какого колдовства, сглотнул ком в горле так звонко и напряжённо, что Алва невольно оглядел комнату — не забылись ли где-нибудь одурманивающие свечи. Но нет, вся странность исходила лишь от оруженосца, который с поспешной неловкостью принялся стягивать свои тёмно-синие брюки, словно чертыхаясь на самого себя за заминку. Умилительно. Маршал потянулся к нескольким склянкам, стоявшим рядом с вином, и среди них безошибочно узнал маслянистый бальзам, что иной раз приходилось употреблять наутро — ради спокойствия желудка после долгих ночей в обществе бутылки. Что ж, должно подойти и теперь. — Это?.. — выдохнул Окделл, торопливо избавляясь от камзола, а затем расправляясь с застежками чёрной рубашки. — Это, друг мой, полагается использовать в тех случаях, когда не желаешь причинять лишний дискомфорт, — отозвался Алва, вскрывая крышку и взбалтывая густое содержимое. Его взгляд скользнул к тому, что колыхалось в воздухе с вызывающей наивной гордостью. — Впрочем, в вашем случае без этого уж точно не обойтись. Непозволительно было бы отрекаться от обещаний лишь из-за того, что оруженосец оказался наделён природой щедрее, чем можно было вообразить минутой раннее. Он вылил в ладони с избытком густое масло, разогревая его между пальцев до тепла. — Поближе, — тихо велел он, протягивая руку. Тот послушно подался вперёд, становясь коленями меж разведённых бёдер маршала. Ситуация уже балансировала на грани неловкости — и, возможно, именно потому Алва, избегая излишних прелюдий, с редким, непреодолимым восторгом коснулся чужого напряжения. Окделл резко втянул воздух, видимо не ожидая, что его удостоят подобным вниманием так скоро. Смирившись с тем, какую роль отмерила ему ночь, Рокэ неторопливо развёл бёдра сильнее и, прикрыв глаза, коснулся себя, второй рукой не выпуская из плена горячее возбуждение Ричарда. Ладонь скользила по нему властно и размеренно, и от этого парень, казалось, едва удерживал равновесие. Скользкие пальцы протиснулись внутрь не без тугого натяжения. Давненько Первый Маршал не позволял себе подобного, и тело сперва отозвалось тягучим дискомфортом. Губы его сами выдохнули с сиплым звуком, когда он намерено впечатался в переднюю стенку, ни столько для того, чтобы подойти ближе к краю, сколько для того, чтобы хоть немного расслабиться. Окделл, изумлённо наблюдающий за развернувшейся картиной, толкнулся в скользкий кулак, и эр вдруг явственно представил, как это будет: чужое горячее тело, бьющееся в судорогах внутри него, толкающееся, рвущееся к невозможному. От этого образа стало нестерпимо тесно в собственном теле. Потеряв на миг способность связно мыслить, пальцы на чужой плоти чуть замедлились. После стиснулись крепче, и юноша сорвался на глухой стон, опрокидывая голову на несколько восхитительных секунд. Шея его в теплом свете от пламени красиво изогнулась, кадык дёрнулся, а на бледноватой груди медленно выступила невесомая испарина. Сложно было не ласкать кого-то сколь привлекательного взглядом. Пусть ничего такого он и не планировал. Но теперь... Он двинулся руками одновременно, в такт. Светлые глаза, прикрытые в удовольствие, уловили, должно быть, всё. Каждую мысль. Рокэ поймал этот взгляд, что уже не знал отказа, — и, к собственному потрясению, спросил: — Хотите.. сами? Ричард, заворожённый, провел языком по пересохшим губам и, едва кивнув, потянулся к склянке с маслом. Алва ощутил, как этот момент стирает между ними все допустимые границы окончательно, беспощадно, бесповоротно. Запомнил. То, насколько стремительно мальчишка утратил всякий стыд… и как быстро он сам отрёкся от гордости. Окделл тяжело дышал, смотрел пристально, но вопросов не задал. Порывистый и дерзкий — и вместе с тем до смешного внимательный, будто он запомнил даже то, что его не просили запоминать. Кончики его пальцев остановились у самого входа, эр поймал это касание, задержав дыхание, в лёгком, несвязном предвкушении. — Мм-мн... — слетело тихо, и маршал, только теперь осознал всю разницу: свои руки, привычные, умелые — и чужие, неловкие, горячие, но до одури жадные. Две вселенные, два разных ощущения. Он дрогнул всем телом, чуть сдвинув бёдра, обняв чужие пальцы, словно втягивая их в себя. Голос прозвучал сдавленно, но всё же уверенно. — Да... глубже... Ричард, ободрённый согласием, двинулся решительнее. Вошёл до конца — резко, с почти мальчишеской поспешностью. Алва подался навстречу. Усилием воли он сцепил ладонь крепче, обхватывая в тугое кольцо пульсирующий ствол. Будто откликаясь, пальцы внутри вошли до упора. — Теперь... — его голос стал тягучим, срывающимся на шёпот, — подогните немного... Окделл исполнил просьбу сразу, без малейшей задержки. Слушался он — но с такой страстью, что любое «повеление» превращалось в чрезмерно опасное удовольствие. В ту же секунду тело пронзило нечто неконтролируемое. Несколько наполняющих толчков — и вот уже сладкий, почти нестерпимый жар растекался по венам, затуманивая зрение. Губы его разомкнулись, и стон, низкий и хриплый, всё же прорвался наружу, несмотря на отчаянную попытку удержать его. Он ясно ощущал, с какой безумной скоростью внизу скручивался узел — тяжёлый, неистовый, готовый сорваться в любой миг. И, почти усмехнувшись про себя, дал себе мысленное обещание: хотя бы изредка удовлетворяться самому. Ведь теперь он находился слишком близко лишь от прелюдии. После особенно глубокого толчка, когда нутро свело жаркой судорогой, он, стиснув губы, перехватил ладонью чужое запястье, останавливая и решительно соскользнул с пальцев. Раз уж безумие постучалось в двери, следовало впустить его целиком, взять всё, что оно могло им дать. А не растрачиваться на ранний оргазм, позорно сдаваясь под неопытными пальцами. — Давайте, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим — низким, непривычным. Рука его скользнула, очерчивая самый кончик чужого напряжения. — Монсеньор... — выдохнул Ричард, опускаясь ниже и прижимаясь губами к его отчего-то горящей скуле. — Вы такой красивый сейчас. Рокэ вскинул бровь. Неужели парень считал, что ему требуется подобное. Чужая нежность казалась неуместной — и потому особенно опасной. Но она коснулась его и снаружи, и изнутри, словно обжигая отвыкшее сердце. Юноша провёл ладонью по внутренней стороне бедра — мягко, почти умоляюще, будто просился туда, куда секунду назад уже имел право вторгнуться. А может — наоборот — именно в том и заключалась его дерзость: просить то, что и так принадлежало ему в эту ночь. Алва выгнул поясницу, подаваясь навстречу, и под этими ласками, под настойчивыми поцелуями оруженосца ему на миг показалось: ещё немного, и сама близость уже не понадобится. Тело отзывалось на каждое движение — и этого отклика хватало, чтобы мир вокруг степенно терял очертания. — Не медли, — бросил он, прижимаясь налитым возбуждением к чужому животу, будто пытаясь подстегнуть и телом. — Потерпите, — неожиданно ответил Окделл, проводя ладонью по нежной коже, спускаясь всё ниже, до самой щиколотки и поднимаясь обратно. — Вы слишком узкий... Его голос был так настойчив, что маршал едва не рассмеялся. Будто перед ним не вчерашний девственник, а кто-то с приличным опытом в ублажении мужчин. Самоуверенность раздражала. И — Создатель, как же распаляла, заставляла терять остатки хладнокровия. Когда пальцы вновь проникли в него, только теперь глубже, с добавленной силой, Алва уже не рассуждал. Он плыл, обласканный изнутри, теряя способность командовать и поучать. Он вцепился в предплечье оруженосца, оставляя красные отметины на бледной коже, глаза прикрылись, не выдержав нахлынувшей волны. Короткие, скулящие выдохи прорвались наружу — эр больше не пытался их сдержать. Пусть он будет стыдиться завтра. Пусть. Сейчас было только одно — хорошо. Так невыносимо, греховно, сладко хорошо. Ричард целовал его шею, прижимался к уху, к волосам, обдавал горячим дыханием, пока размеренно растягивал нутро. И Алва с горькой усмешкой, затуманенной удовольствием, осознавал: мальчишка учится слишком быстро. Слишком, мать его, быстро. И когда ритм крепкой руки участился, когда каждое движение в нём отзывалось уже не растяжением, а судорожным сжатием, всё ближе подталкивающим к разрядке, Рокэ понял — сорвётся. Он поймал на себе очередной обжигающий вдох юноши — тёплый, влажный, полный нетерпения. И в тот же миг услышал хриплое, сдавленное: — Создатель, вы... Слов больше не нашлось ни в ком: Ричард и сам слышал, как бесстыдно хлюпают его пальцы, входя и выходя из тесного кольца мышц. Именно этот звук сводил обоих с ума. Алва хотел возразить, прервать хлёсткую череду толчков, но лишь застонал, выгибаясь в надвигающемся спазме. Он встретил взгляд Окделла, взгляд, от которого становилось дурно. И как раз в тот миг, когда маршал уже был готов рухнуть в собственную бездну: бедра его подались сами, а плоть пульсировала, даже не требуя лишнего внимания, — Ричард внезапно выскользнул. Вместо пальцев — почти сразу, напористо, твердо — прижалась теплая влажная головка. — Потерпите, я... — он смотрел так пристально, будто пытался уловить взглядом любое движение, любой дрогнувший мускул. Будто.. не хотел причинять боли? Он не ведал лишь одного: всё внизу живота было разгорячено и растёрто до такой степени, что хватило бы и малости, чтобы искра обернулась пожаром. — Как же... туго, — прошептал оруженосец, медленно проникая в обволакивающий плен. Он выглядел так, будто вот-вот сам сгорит в этих ощущениях, но, несмотря на пылающий румянец, не отрывал взгляда от лица маршала. И тогда пульсация, отложенная на несколько мгновений, вернулась с нестерпимой силой, прорезав тело вспышкой, завершившейся критической точкой — кульминацией, захлебнувшейся в тяжёлом вдохе. Слишком. Слишком тягуче, слишком полно. Рокэ не успел даже коснуться себя — лишь ощутил, как сокрушительное наслаждение накатывает беспощадно от первого же, единственного, Леворукий побери, толчка. Мир, сжавшись в ослепительную точку, исчез, оставив одно лишь рвущее на части, опаляющее блаженство. — Не сжимайтесь так… монсеньор, — выдохнул Окделл, замирая в самой глубине чужого тела, дрожа сам от смеси слов и ощущений. Рокэ понимал, что сейчас не способен включить свой привычный менторский тон, не мог объяснить, что это — не подвластно никакому контролю. Поэтому, вместо ответа, нашёл спасение в приоткрытых губах оруженосца. Тот дёрнулся в нём от поцелуя так явно, что эр невольно сжался чуть сильнее. Ослабевший, беспорядочный язык, будто позволил Ричарду наконец двинуться — резким толчком, размашисто, почти со шлепком, продлевая мелкую рябь недавнего пика. — Хорошо… — сорвалось с губ Алвы, горячим выдохом растворяясь во рту другого. Он и представить не мог, что следующее движение станет последним. Мальчишка, стыдливо скрыв глаза в изгибе его шеи, простонал что-то бессвязное и, прижав его плотнее, излил всё горячее семя в измождённое нутро. — Ха… — удовлетворённо выдохнул эр. Стоило ожидать, — подумал он, и на миг ему показалось, будто к нему вернулась та самая проницательность, в которой ещё вчера он не сомневался ни на йоту. Их не хватило бы надолго. Но вся эта смесь смятения и неловкости… вышла потрясающей. Оказалось, что бывает настолько нестерпимо хорошо, что тело сдаётся почти сразу. И как же странно было узнать это — на четвёртом десятке своей полной разного опыта жизни. Он благодарно провёл ладонями по обнажённой спине оруженосца — жестом успокаивающим и его, и себя самого. Рокэ чувствовал, как трепещет в испуге и восторге чужое сердце, и с неожиданной нежностью понимал: юноша и сам не ожидал сдаться так скоро. Тот немного обмяк внутри, снимая остроту напряжения и чувство избыточной переполненности. Пора. Нужно было сказать что-то доброе, но не слишком — ведь вряд ли, после того как Ричард добился своего, ему когда-нибудь вновь захочется заключить эра в объятия. Почти наверняка — не захочется. Пора отпускать, как бы многообещающе ни выглядел его взгляд мгновением раньше. — Для второго раза, — Рокэ погладил макушку застывшего Окделла, — вы справились… — он попытался добавить что-то ещё, но робкий толчок оборвал его на полуслове, — …прекрасно. Нужно было оставаться взрослым. Нужно было прогнать его ещё несколько томных минут назад, прежде чем поддаться чему-то столь иррациональному, как надежда. Пресловутая, хрупкая надежда, которой не должно быть места в сердце старого военного. — Монсеньор… эр… — голос Ричарда звучал низко и дрожал, словно сам он позволял своему желанию выйти из берегов. — Постойте, — просипел Рокэ, тщетно пытаясь вырваться из плена его рук, распятый не только ими, но и чужим телом. — Я не… Не ожидал? Не планировал? Не могу? Не могу открыться настолько, чтобы позволить вам поселиться где-то глубоко в моей душе, чтобы однажды вы меня предали? Он не сказал ничего. Лишь вырвался из объятий. Вновь затвердевший член покинул его с бесстыдным, слишком откровенным звуком, и Алва, испытывая странную смесь раздражённого мандража и возбуждения, поспешно свёл ноги — так, будто хотел скрыть от них обоих след, который оставила страсть. Сложно было припомнить, когда в последний раз он так — на коленях — сбегал, пытался сбежать, от любовников. И сбегал ли вообще? Да и обычно он держался в разы дольше, а сегодня… Сегодняшний опыт, казалось, перевернёт нечто и в нём самом. И это было вовсе не то, чем он хотел бы запомниться юноше. — Постой… — шепнул тот, осторожно удерживая его за бёдра. Рокэ уже собирался язвительно поинтересоваться, с какого момента они перешли на «ты», но вместо слов сорвался лишь сдавленный, предательский вздох. Губы, ещё тёплые от поцелуя, мягко коснулись его меж лопаток, поднимаясь всё выше. И — странное дело — ему не захотелось отмахнуться. Напротив, он сам чуть склонил голову вперёд, позволив тяжёлым волосам упасть на лицо, открывая шею под невесомые, почти почтительные прикосновения. — Не убегай, — голос Ричарда, тихий и настойчивый, проникал прямо в суть, в самую сердцевину. И Алва, не выдержав, рухнул вперёд, вонзив пальцы в пушистые шкуры, будто только так мог заглушить этот губительный шёпот. Пусть делает, что хочет. Позади раздался восхищённый, едва сдержанный ох, когда чужие руки осторожно раздвинули его бёдра. Рокэ, с досадой и почти стыдом осознавая, чувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд — и что хуже всего, начинал признавать: ему это нравилось. — Не медлите, раз уж взялись, — бросил он, не поворачивая головы, лишь слегка прогибаясь в пояснице. Повезло ему: в его возрасте и с его закалённым телом, маршал всё ещё оставался гибок — иначе в дуэлях ему давно следовало бы махать топорами, а не орудовать рапирой. С лёгким самодовольством он выгнулся сильнее, отлично понимая, какое впечатление произведёт вид покорного монсеньора на неопытного оруженосца. И не ошибся. Тот, не в силах сдержаться, провёл вновь затвердевшей плотью по обнажённой коже, размазывая всё то, к чему привела их прежняя близость. В следующее мгновение пальцы Алвы вцепились в мягкий ворс — как раз тогда, когда юноша, собравшись с дерзостью, вошёл в разнеженное, но всё ещё не привыкшее тело. Ричард двинулся сразу до упора — медленно, мучительно тщательно, словно желал, чтобы он прочувствовал каждый дюйм его жадного, оголтелого желания. — Создатель… — полутоном сорвалось с его губ, и он замер, наслаждаясь, прижимаясь пахом так плотно, что эру казалось, будто он заполнен до краёв. Всё внутри болезненно сжалось, когда размеренный, тягучий толчок позволил тёплой влаге просочиться наружу. Так откровенно, так непристойно, что даже вопреки недавней разрядке маршал понял — вскоре он вновь будет стоять на самой грани. Стыд стремительно обжёг уши; он подался назад, ловя общий ритм, и лишь надеялся, что за тёмными, сбившимися волосами оруженосец не заметит, как преступно блаженно ему сейчас. Думать о сравнении — лучше ли он оказался или хуже Марианны — не хотелось вовсе. Все возможные разочарования следовало отложить. Позже. Сейчас же оставался лишь всепоглощающий жар, звонкие шлепки кожа о кожу и низкие, сдержанные стоны, растворяющиеся в треске камина. — Я так давно… — Ричард склонился нам дрожащим телом, и горячий шёпот, простодушный и безрассудный, оседал в груди. — Так давно хотел… Невыносимо. Новая попытка вырваться, зарыться лицом в шкуры, не увенчалась успехом — крепкие руки сомкнулись на груди, рывком поставив его на колени, поднимая измученное лаской тело. — Хватит… — сорвалось с губ Алвы, и в голосе прозвучала мольба, редкая для него самого, — словно он испугался ещё большей близости. Но тот, будто не слыша, продолжил с тем же мягким, но неумолимым напором. Масло, перемешанное с семенем, вязко стекало по бедру — одна капля за другой, предательски обнажая их связь. — Именно тебя… — горячий поцелуй лёг в стык плеча и шеи, как просьба склонить голову, позволить, открыть себя ещё глубже. И теперь уже эр подчинился безусловно. Не хотел и не мог опустить взгляд туда, где ласковые пальцы юноши блуждали, опасно оглаживая низ живота. Рокэ сам ясно чувствовал, как стремительно и непозволительно быстро вновь наливается тугой комок нервов. — Хватит, — простонал он, в противовес словам насаживаясь сильнее, закидывая руку назад, пальцами впиваясь в шею. — Не могу... больше... Юноша, верно уловив сигнал, вогнал член с новой мощью — резким толчком, стараясь выбрать нужный угол, впечататься туда, где ещё недавно исследовали его пальцы. Веки прикрылись сами собой. Он судорожно обхватил себя второй ладонью, рвано скользя по безумно сырому члену. До болезненных вспышек внутри, до томной, набирающей обороты пульсации. До изумлённого крика, сорвавшегося помимо воли. Алва едва не рухнул, и только чужие руки вовремя подхватили его поперек груди, удержав от падения. В следующее мгновение он ощутил, как то, что совсем недавно вульгарно стекало по ногам, вновь влилось в самую глубину, заполняя его до предела. Создатель… не это он имел в виду, когда говорил о пылком любовнике. Ноги дрожали от усталости. Герцог Алва, соберано Кэналлоа, Первый Маршал Талига был выжат до последней капли и едва ли мог думать сейчас о чём-либо, кроме звенящей пустоты, разлившейся в голове. Как же хотелось провалиться в сон… Но прежде стоило разобраться с... — Не знал... что может быть так хорошо, — прошептал Окделл, касаясь его виска поцелуем и медленно выходя из расслабленного тела. Неловкий, почти вульгарный чвокающий звук стал финальным аккордом их порочной близости. Алва невольно нахмурился. Следовало бы объяснить, что всё это ничего не значит, что это лишь жест доброй воли и попытка скрасить одинокий вечер. Следовало приказать ему не появляться здесь вновь. И как бы ни щемило сердце — отпустить. Но… — Вот… теперь мой второй раз, — пробормотал Ричард, и что-то внутри оборвалось. Алва поднял на него сапфировый взгляд — испытующий, колкий, слегка усталый. И, решив отложить все допросы для баронессы Марианны на потом, тяжело выдохнул. — Сделаю исключение из правил и не стану наказывать вас за фамильярность, — уголки губ тронула редкая мягкая улыбка. — Но не вздумайте «тыкать», пока я вам не позволил. И… ежели у вас остались силы, — он выдержал паузу, — я бы не отказался принять ванну. Широкая, ослепительно искренняя улыбка разлилась по лицу юноши. Алва, быть может, впервые видел её столь беззащитной и настоящей. — Да, монсеньор, — отозвался он, поднимаясь и сразу подавая своему эру руку.