Кружево

«Я обещаю тебе, что останусь. Останусь, когда все уйдут. Останусь, когда будет тяжело. Останусь, когда будешь смеяться до потери пульса. Останусь безвозмездно. Останусь, даже если ты найдешь мне замену. Останусь, когда захочешь уйти. Останусь сегодня, завтра и навсегда.»

Вики чувствовала себя одержимой. Одержимость в общем понимании — это чрезмерная увлечённость кем-то, когда тебя переполняют эмоции лишь от одного вида человека, приобретая зачастую болезненный характер, потому что человек не может контролировать весь спектр, с которым встречается лицом к лицу. Так принято. Такое определение понятно всем. Одержимость для Вики — это семь букв. Семь грёбаных букв чужого имени, от которого выкручиваются суставы, внутри всё полыхает лишь от одного момента брошенного взгляда, а лёгкие блокируют доступ для кислорода. Хочется себе глаза завязать тряпкой, которой протирает чёртов стол после гостей в кофейне у её дома. Не видеть его глаза, которые на свету могли отливать красноватым оттенком в безудержной ночи радужки. Не видеть его ухмылку, обращённую какой-то девушке, которая училась с ней в одном потоке. Не видеть его татуировки, которые она вырисовывала в маниакальной фазе на листах и рвала, топча ногой. Ах, да, пометка: в кофейне у их дома. Она трёт стол усерднее, стараясь не обращать внимания, но и одновременно пытаясь уловить хоть какие-то слова, витающие среди них двоих. Возникает иногда ощущение, что он действует ей назло, либо это какие-то игры Вселенной, которые она покрыла матом столько раз, что на подсчёт ушла бы вечность. Сколько они тут сидят? Час? Два? Она потеряла счёт во времени, пока пыталась воспринимать их за фикус в углу. Получалось хуево, откровенно говоря. — Девушка, можно вас? — кидает ей в спину сидящая рядом с ним девица, у которой волосы цвета песка, переливающегося на солнце. У Вики они чёрные, как уголь, который крошится в её руках, когда она резкими движениями выводит его татуировки на новом листе. Участь у него, кстати, такая же, как и у всех предыдущих. — К вам подойдёт другой, — мрачно кидает она, уходя от них подальше. Прячется за дверью для персонала и шарится в своей кожанке, доставая сигареты из кармана. Удивительно, что она сдержалась, ибо могло вылететь из ряда: «Съебись», «Сходи ноги раздвинь перед кем-нибудь другим», «Парфюм блевотный». Потому что, когда она видит кого-то рядом с ним, когда он говорит с ними своим низким бархатным голосом и растапливает сердца усмешкой, то становится жадной, ходячим цербером, который хочет перекромсать чужие лица, пока на самом деле не имеет никаких прав на него. Вместо такого обаятельного флирта, какой он напускно распространяет на всех, она получает: «Уокер, не воняй тут своей мрачностью», «Давай трахнемся по-быстрому», «Не еби мне мозг». И она уверена на все, мать его, сто процентов, что снова бы получила фирменную фразу про свою мрачность, если бы не гребаное свидание с той, которая была её полной противоположностью. Уверена она потому, что почувствовала его прожигающий укором взгляд в спину. Лучше бы он был с совсем иным оттенком, который, если разбавить водой, как акварельную краску, дал бы тёплый подтон, а не обжигающе холодный. Тогда она бы, возможно, не делала вид, что они незнакомы, не игнорировала бы его и своё сердце, которое словно в колючую леску объяли, заставляя биться с каждым разом сильнее, чтобы боль до души доходила и гнила там. А всё потому, что сердце — самый главный её предатель — слушается только его, реагирует только на него, а всё остальное время оно ощущается мёртвым. Иначе она эту вакханалию в собственном теле оправдать не может. Поэтому и выходит на задний двор кофейни, пиная со всей злостью и отвращением к самой себе ни в чём невинный бак мусора. Пальцы подрагивают от выброса адреналина, когда достают сигарету и не с первого раза поджигают её, промахиваясь по колесику. Она прислоняется к кирпичной стене здания, желая приложиться как можно сильнее затылком к ней, чтобы выкинуть все эти ненужные жалкие чувства, разбить их до крови, как самое ненужное явление в этой жизни, и обрести свободу, так как она не желала этого всего, никогда не просила. Но кто её спрашивал? Никто. Саму себя она, кстати, тоже спрашивала — ответ не пришёл до сих пор. Абонент не абонент. Собеседник игнорщик. Её никто не спрашивал и тогда, когда легла под него в первый раз, будучи пьяной после бара, в котором отмечали закрытие сессии. Никто не спрашивал тогда, когда это повторилось вновь и обрело такое понятие, как «стабильность». Она заключалась в том, что между ними был стабильный секс, когда кому-то из них нужна была разрядка, а кому-то — желание почувствовать его прикосновения и поцелуи вновь, хватаясь за них, как утопающий за шлюпку, только эта «шлюпка» ударила по голове, притягивая её на дно сильнее с каждым повторяющимся разом. Этой девице надо было кинуть в ответ, что они с утра потрахаться успели, пока та в своих ванильных мечтах пребывала о сегодняшнем свидании. Блять. Она встряхивает головой, считая, что приложиться головой всё же вариант хороший, но лишь затягивается как можно крепче, чтобы никотин заглушил мысли, и выдыхает серые струи медленно, пытаясь сконцентрироваться на их витиеватых изгибах, которые растворяются в городской ночи, что пропахла сыростью и свежестью после дождя. Возле её старых кед — лужи, что растекались некрасивыми кляксами, отражая её лицо, на котором было написано: «Ты в дерьме, Уокер». Жаль, что не в дерьмо. Напилась бы она сейчас с удовольствием. Достаёт из кармана штанов под фартуком свой телефон, на котором видны пару трещин. Самая большая всегда будет ей напоминать о том дне, когда она встретила на пороге их квартиры неизвестную девчонку, чей румянец и на скорую руку «прибранный» вид кричал о том, что происходило в их квартире, пока её не было дома. Телефон, очевидно, полетел в стену, когда она закрылась в своей комнате. А после — сопли, нытьё, попытки выскрести из себя чувства, как самое прокажённое явление, и вой в подушку. Хотелось бы с превеликим удовольствием, чтобы на её месте был кто-то, кто не она. Чтобы в тот день, когда она искала съёмную квартиру при поступлении, не оказалась в злополучной клетке, которую предложил её милейший души друг, ведь в их холостяцкой берлоге пустовала комната, а ей нужно было пристанище. Спасибо, Мартин, девушка припомнит твой благородный поступок, когда её в рай не пустят. И квартиру нашёл, и объект одержимости на пару с порочными чувствами, которые она бы желала выжечь из себя раскалённым металлом. Она смахивает экран блокировки, заходя в диалог с другом и по совместительству сожителем. V. «Как пойдёшь домой, купи мне пиво.» «Три банки.» Сообщения ушли, а на экране почти мгновенно загорелся статус «прочитано». Видимо, уже заканчивал смену, значит, она вовремя. Martin «А чё это я? Сама не можешь?» Ну милейший же человек. Самый отзывчивый, который придёт в самый сложный момент и поможет. На пиво, почему-то не распространяется. V. «Лень.» Кратко и доступно для понимания, чтобы после не задавали вопросы. У неё в основном и была такая манера общения: ей не нравилось тратить силы на какую-то «поступательную воду», чтобы начать диалог, или фальшивую вежливость. Всё это она считала лишним и растягиванием неизбежного, поэтому лучше сразу выложить то, что вертится на языке, нежели лебезить перед человеком. А если кому-то это не нравилось в ней, то она просто меняла человека, а не себя. Каждому своё. Вики не была привычной девушкой в глазах общества, которая должна быть украшением для мира. Её пожизненный набор — это подвеска с готическим крестом, кайал на веках, мат в речи и патологическая ненависть к миру. Еще в её комнате стоит скелет в полный рост, который она год назад вежливо одолжила у клуба, в котором праздновался Хэллоуин, и не вернула. Психолог отменный — слушает и молчит пожизненно. Она ему даже шапочку медицинскую прикупила, чтобы образ дополнить, и ей плевать, что психологи не врачи. У неё свои правила. Телефон вибрирует в руке, когда она делает еще одну затяжку, сердце делает кульбит, а после заходится, как ненормальное, в ритме, потому что чувствует хозяина, тянется к нему, как побитая собака, чтобы погладили и залюбили. Пальцы — тоже предатели, потому что тянутся к всплывающему окошку сообщения от другого пользователя, открывая диалог. L. «Во-первых, ты заебала вонять своей мрачностью.» «Во-вторых, заканчивай смену, я тебя жду.» Она давится табаком, а едкая боль разливается по лёгким и трахее, сжимая их в тиски и заставляя скрючиться. Кашляет, ударяя себя ладонью по солнечному сплетению, чтобы вытащить из себя те гнилые чувства, что встали поперёк горла и душат. Вдыхает воздух полной грудью, когда стало чуть легче, но не избавилась от нужного — оно вросло в тело, как опухоль, которая не даёт жить. V. «Во-первых, пошел нахуй.» «Во-вторых, пошел нахуй.» «Во-вторых, пять минут.» Первый вариант этого «во-вторых» стирается почти сразу, потому что всё тело — это один большой предатель, так как ему хочется вплестись в тело мужчины целиком, чтобы дышать в унисон. И да, вариант ника она также, как и скелета, спиздила. Одержимая, ненормальная, любящая. Как знала ведь, возвращаясь обратно в помещение уже в кожанке и с распущенными волосами, что он сидит и лыбится самодовольно. Смену свою закрыла, как миленькая, как только команду дал. Если бы копчик у неё развился, как патология, то она бы завиляла хвостиком, показывая своё послушание и ожидая похвалы, чтобы её погладили по голове. Только гладят её только в те моменты, когда она отсасывает ему, и то волосы на кулак наматывают до боли, чтобы взяла глубже. Она молчаливо прощается с напарником, который всегда остаётся на поздние часы, отсалютывая ему, не смотря в сторону кассы, где он стоял. Вообще этот жест похож на пистолет у виска, поэтому он стал её любимым. Выстреливала в висок себе ежедневно. Не смотрит она также и в сторону мужчины, который с фырканьем встаёт из-за стола и ступает за девушкой, выходя из помещения. Ей хочется сбежать, убрать этот взгляд со спины, который проникает через ткань, через позвоночник и рёбра, прямо в сердце. Так ощущает она его, ему же, по её мнению, похуй, — он просто смотрит, потому что Вики продолжает его игнорировать и идёт по темени улиц к их дому, где с удовольствием бы сейчас завалилась в кровать, напилась бы пива на голодный желудок и уснула, желая на утро не проснуться вообще, но к ней обязательно зайдёт он и предложит какую-то херню, которую готовил своими руками. Теми руками с переплетом вен, которые виднелись даже через множество татуировок. Теми, которые уверенно и собственнически сжимают её горло, когда он берёт её сзади. Теми, которые она желала ему оторвать. — Даже не спросишь, как прошло свидание? — как бы невзначай спрашивает он, равняясь с ней. Руки в карманах кожанки, под ней обычная чёрная футболка. Её она гладила ему с утра дважды. В первый раз она помялась, когда Вики сжимала её в своих ладонях, держась за его спину, пока он брал её на весу у стены. — Не интересно, — отрезает она. — Ты такая сука, Уокер, — усмехается. — Не новость. На этом весь их диалог заканчивается, хотя ей до скрежета зубов хочется ему сказать, чтобы не водил больше в эту кофейню левых девиц, которым она готова выдрать волосы, и не светился со своей обаятельной улыбкой за столиком, потому что ей больно. Больно видеть того, кого она уродливо любит, с другой. В этом веретене она уже два года, но такой публичный удар под дых впервые, потому что после той ситуации с незнакомкой на пороге Вики высказала недовольство по поводу того, чтобы они не водили кого-то в квартиру, ибо живут тут не одни. Высказывалась в общих чертах, но прожигала взглядом лишь одного. Больше она не наблюдала своими глазами кого-то, да и не желала, пусть и видела мельком в его телефоне других, но хотя бы не вживую. Всё же не сдерживается, останавливаясь и складывая руки перед собой. Мужчина же просто выгибает бровь, спрашивая лишь одним видом: «Чего остановилась?» — Нахуя ты её привёл именно в эту кофейню? — Тебя это волнует? — спокойно спрашивает он, но хмурится, не понимая, что здесь такого. Её не то что волнует, её штормит, как океан, который готов потопить сотни моряков. Она сжимает в карманах кожанки ладони в кулаки, пока на лице невозмутимость. — Нет. Просто удивляюсь твоей конченности, Люцифер, — вести девушку на свидание туда, где работает та, с которой трахаешься, — выплевывает она и продолжает путь. Её передёргивает. Внутри всё напряглось, как тетива, и дрожит, будто сейчас произойдёт извержение вулкана. Потому что бесит своей ухмылкой, которая украшает его губы, отвечая на её слова красноречивым «Мне похуй». Бесит тем, что она знает: проглотит это, закроет глаза и вновь примет его в свою постель, либо ляжет в его. И будет продолжать уродливо любить втайне. — Считай, на смотрины тебе привёл, — фыркает он, а звук этого смешка звенит у неё в перепонках. — Не нуждалась. — Ревнуешь? — он толкает язык в щеку, наблюдая за тем, как она ускоряется и заводит за спину руку, показывая ему средний палец. Ревнует. Пиздец как, ведь хочется органы выблевать и раздать себя по кусочку, благотворительностью заняться, помочь нуждающимся. В первую очередь сердце впарит кому-нибудь. Оно неадекватное, может, кто-то именно такое и хочет. Вики же оно не нужно, пусть лучше дыра зияющая будет, потому что не справляется уже. Уже подумывает на люстре в их квартире вздёрнуться, да только у них точечные светильники. Не прокатит. Сидя уже на кухне, которая соединена с гостиной, за барной стойкой, она пытается отвлечься на эскизы пальто, которые должна была ещё сдать в прошлую пятницу, но преподаватель разрешил принести на следующую пару. Мартин, сидя напротив, ест лапшу быстрого приготовления, залипая в ленте, где мелькали фотографии и видео неизвестных ей людей. Музыка оттуда отвлекает, хотя на самом деле отвлекают её мысли о том, как та девица ухлёстывала месяца два за Люцифером и всё же добилась своего, а Уокер два года — как об стенку с разбегу. Несправедливость в чистом виде, хотя она считает, что просто не его типаж, и дело в её характере. Но ведь возбуждается рядом с ней он быстро… Она бросает карандаш на листок, чиркая, и сминает его со злостью, отбрасывая подальше, а Мартин, не поднимая головы, следит за её резким порывом, переставая есть. Они знакомы довольно давно, ещё со школьной скамьи, только учился он на год старше, поэтому за всё это время прекрасно изучил свою подругу, которой палец в рот не клади — откусит и выплюнет в лицо тому, чей был палец. Девушка нижнюю губу жуёт, словно в мясо превратить её хочет, и берёт другой лист, резкими движениями выводя силуэт модели. Хотя на самом деле ей хочется этот карандаш в сердце Люцифера воткнуть раз сто минимум, чтобы прочувствовал каждую боль от его же действий. Вики берёт в руки уже вторую банку пива, делая глоток, как Мартин решается задать самый неправильный вопрос в этом мире: — Всё нормально? Она замирает. Ей-богу, научите его кто-нибудь не спрашивать такой неуместный вопрос, когда он видит, что человек ведёт себя нервно. Ставит медленно банку на столешницу, всё же ударяя металлом довольно звонко, хоть и пыталась этого не делать. А после переводит на него убийственный взгляд, из-за чего он поднимает ладони перед собой в жесте, что сдаётся, и возвращается обратно к еде и ленте в соцсети. Она проглатывает пиво, которое становится на вкус тошнотворным, возвращается к эскизу, но вместо модели она видит ту, которая сидела с Люцифером в кофейне, и её клинит. К чёрту, сегодня никакой домашки не будет сделано, потому что тот, кто засел глубоко под кожей, буквально портит ей жизнь. Может, съехать?.. Гениальная задумка спустя два года, очухалась. Решает, что с завтрашнего дня постарается взять больше смен и поискать, к кому можно съехать, ибо сама она не потянет квартиру снимать. Расспросит, к тому же, своего напарника на работе, он вроде что-то говорил про то, что у него комната освободилась. Проще и правда сбежать, бороться она не вывозит. Но только спасёт ли это её от одного его предложения приехать к нему и провести ночь вместе? Ответ очевиден. Она побежит. План дерьмо. Дверь ванной открывается, и оттуда выходит Люцифер с голым торсом, по которому скатываются мокрые капли с волос, очерчивая каждую мышцу, впитываясь в ткань домашних спортивок. На шее покоится полотенце, от него пахнет гелем для душа, который ударяет по ноздрям, что хочется прильнуть к его шее и дышатьдышатьдышать. Она пытается отвести взгляд, но получается изрядно плохо, потому что тело изнывает, в особенности сердце и низ живота. Он ещё словно специально мельтешит перед ней, заходит за барную стойку, раскрывая верхние шкафчики гарнитура и вытаскивая оттуда упаковку чая, так что мышцы спины перекатываются под кожей. Это невыносимо. Её словно отправили на каторгу за все грехи, что она совершала на протяжении своих двадцати лет. — Слушай, моему одногруппнику попалась тема статьи, связанная с модой что ли, чёт такое. Ты можешь ему помочь? — интересуется Мартин, отрываясь от телефона и воруя из её банки пару глотков пива. Вики переводит взгляд на друга, который вопросительно смотрит на неё, ожидая ответа. Она смачивает губы, проходясь по ним языком. — Гугл в помощь, — в своей манере отзывается девушка, откидываясь на спинку барного стула. — И пиво на место. Мартин закатывает глаза, но возвращает банку обратно. За его спиной фыркает Люцифер, качая головой. — Другого ответа не ожидалось. Но ему в натуре она нужна, так как у нас задание такое, чтобы мы повзаимодействовали со студентами других факультетов. — Ты бедолагу пощади, — отзывается насмешливый голос Люцифера, который повернулся к ним лицом и держит в руках кружку с заваркой. Мартин же машет в его сторону рукой, чтобы помолчал. — Пусть кого-то другого найдёт, — Вики слезает со стула, собирая свои принадлежности и банку в руки, стараясь игнорировать взгляды в свою сторону. Сбегает. — Он хочет именно с тобой, — устало говорит друг, зачёсывая свои рыжие волосы и театрально роняя голову в удручении. Вики скептично смотрит на него, но стоит, пока ещё не уходит. Мартин не слышит шагов, поэтому вскидывает голову. Значит, ещё попытаться можно, думает он, потому что даже не чувствует потяжелевшего взгляда на мгновение за спиной, а Вики зацепилась за него, сощурив глаза. Что это значит? — Лакс мне все уши про тебя прожужжал, поработай с ним, и может, у него очки розовые разобьются, — складывает руки в мольбе, выпячивая нижнюю губу. И правда. Какому придурку может понравиться её характер. — Передай ему, чтобы сюда пришёл послезавтра вечером, — сдаётся она, решив всё же хоть какой-то грех почистить в своей жизни, сделав доброе дело. И только собирается уходить, подходя к своей комнате, как её останавливают лишь одной фразой: — Не ты ли была инициатором, что мы никого не водим? — склоняет он голову к плечу и вскидывает брови. — А я не трахаться с ним собираюсь. Дверь захлопывается. Люцифер толкает язык в щеку, вздыхает медленно и тяжело, словно что-то подавляет. Но что? Он откладывает кружку, опираясь обеими руками на гарнитур позади себя, и наблюдает за тем, как Мартин довольно подхватывает телефон в руки и отписывает какому-то Лаксу, что Вики поможет ему. Конечно, у Уокер же нимб над головой. — Покажи этого Лакса. Мартин оборачивается, смотря на него, как олень в свете фар, а после открывает аватарку своего друга. Люцифер берёт в руки его телефон, всматриваясь в смазливого блондина, который на фотографии улыбается уголком губ и стоит на фоне какого-то куста. Он возвращает телефон обратно. — Не в её вкусе. — А кто в её вкусе? Ты что ли? — смеётся Мартин и тоже уходит в свою комнату, присвистывая себе под нос. Неозвученное «Да» оседает на языке. Он выливает чай в раковину, сделав всего пару глотков. Заваривал чисто для того, чтобы поддержать беседу, а не стоять истуканом просто так. Смотрит в сторону двери Уокер, которую она демонстративно захлопнула, чтобы напомнить ему о том, что как раз такой запрет стоит из-за него. Что это он, такой идиот, решил водить к себе других девушек, пока она сама носит обет верности и глушит себя никотином или алкоголем, чтобы забыть, как выглядит каждая из тех, с которыми он флиртовал в том числе. Вики помнит, как осознала свои чувства, пугаясь этого, как огня, ведь раньше никогда её не торкало настолько, что она походила на ходячего наркомана, следующего по пятам за своей дозой. Да, у неё была подростковая любовь, но это не продлилось долго, хватило полгода, чтобы разбежаться и забыть, как страшный сон. Хотелось бы и сейчас забыть всё, как страшный сон, вот только не может. И это раздражает до дрожи в руках, потому что потеряла над собой какую-либо волю. В день, когда она осознала, в какое дерьмо вляпалась, случилась истерика. Да что вообще эта ваша любовь? Это обычные химические процессы, возникающие в теле. Правда, вызваны они из-за другого человека. Но тогда почему мы вообще позволяем другому человеку управлять нашим телом на таком уровне? Мы даже сами не можем управлять своим телом. Когда у нас перелом, то мы не в силах сами заглушить боль от него, только обезболивающее. Какого хрена не придумали обезболивающее от любви? Вики знает ответ, который отдаёт горечью. Потому что главным обезболивающим является зачинщик. Она долго вынашивала мысль всё же признаться ему, но не хотела его терять. Хотела видеть его на горизонте, даже если он спал на диване после бессонной ночи из-за проекта в универе, а она сидела рядом в кресле, делая вид, будто читает книгу, а на самом деле желала прикоснуться к его волосам, лежать рядом с ним в обнимку и дышать им. Даже если он, матерясь, был готов свернуть ей шею за её острый язык, когда она не теряла попытки как-то уколоть его, потому что это была её защита от чувств, то она после желала поцеловать его забвенно, чтобы простил такую дуру, как она. В день, когда она хотела ему признаться, он целовался с какой-то девчонкой с четвёртого курса на вечеринке. Видела своими глазами, как Люцифер сжимал её бёдра, как жадно терзал её губы. Уронила тогда бокал от увиденного, хотя по тому, как громко он разбился, она подумала, что это было её сердце. Больше и не пыталась, решив пережить и искоренить эти чувства. Самолично заколотила крышку своего гроба. Дверь в её комнату открывается в тот момент, когда она снимает лифчик, чтобы надеть домашнюю майку и завалиться в кровать, вернувшись к попыткам закончить эскизы. Она мгновенно оборачивается спиной к дверному проёму и прикрывает грудь майкой, но в нос ударяет запах того, кем она дышать хочет до своей смерти. Плечи же, что были напряжены от неожиданности, теперь подрагивают. — Стучать не учили? — голос тоже подрагивает, воздуха в лёгких нет. — Не вижу в этом смысла. Дверь закрывается, но он всё ещё здесь. В её пространстве, где пахнет диффузором со вкусом хлопка, где пепельница на окне переполнена, где постеры с Deftones на стенах. Где, чёрт возьми, так много её. Если кому-то и правда захочется близко узнать Уокер, то можно просто зайти в её комнату и узнать даже о самых старых шрамах, которые уже затянулись, но всегда могут закровоточить вновь, если резануть по ним. Тут и Люцифера самого много, просто он не замечает. В особенности свою футболку, которую девушка украла, когда тот уезжал на две недели, а она спала с ней в обнимку, потому что ломка была. Она надевает майку, поправляя её, и оборачивается на него, всем выражением лица давая понять, что не рада его вседозволенности, и чтобы валил отсюда. Хотя сердце мельтешит внутри и просит остаться. — Зря надела, всё равно снимать, — говорит он хрипло, но в голосе также звучат и другие ноты. Он недоволен чем-то? — Я не буду с тобой спать, — пытается держать оборону, хотя она хрупка до невозможности. Люцифер дёргает бровью, засовывает руки в карманы спортивок и опирается на шкаф, возле которого она стоит. — Отказываешь мне? Вики сглатывает. Смотрит на него так, будто рассыпаться хочет, потому что ему не может отказать. Не может выставить его за дверь, потому что на самом деле готова прямо в это мгновение зарыться пальцами в его волосах и поцеловать, сказав такое отвратительно важное и нежное: «Займись со мной не сексом, а любовью». Но это невозможно, не в их ситуации, как она считает. — Считаю всё таким же конченным и то, что ты лезешь в мою постель после свидания. Мерзко, Люцифер, — бьёт словами, потому что держать в себе это не может. Гниёт и гниёт изнутри сегодняшний вечер. Смогла всё же отказать. Маленькая победа? Она проходит мимо него, чтобы открыть окно в комнате, но тот хватает её грубо за руку, дёргая к себе, так что она впечатывается ему в грудь. Победа обнуляется, проигрыш дышит в затылок. — Чё ты так зацепилась за это свидание? — Женская солидарность. Нет, женская ревность, от которой желваки ходят ходуном, потому что ему плевать с высокой крыши на какие-то драмы, он получает от жизни всё и не отказывает себе. Он же весь из себя такой важный, практически лучший студент юридического в их университете, работает тату-мастером на досуге, на своей BMW катается, которую родители подарили на день рождения, и гордо носит звание плейбоя, собирая вокруг себя возгласы. Ещё и на электрогитаре играет в своей комнате своими грубыми пальцами, а Вики за стенкой слушает и давится слюнями, потому что гитарное соло — это её римская империя, под которую она хочет вознестись. И-де-ал. А она что? Ходячая тёмная эстетика, которая слиняла от своих родителей, сверкая пятками, поступила на модельера, всё же решив следовать за мечтой, а не идти по рекомендации матери в менеджмент, поэтому в её комнате есть целая коробка с разной тканью и швейная машинка на пару с оверлоком. Она не лучшая студентка, для преподавателей она ленивая, но с потенциалом. Зарабатывает сама на жизнь, ездит на метро, любит вишнёвый честер. И одевается так, словно вышла из книги жанра дарк-академии. Да, в её гардеробе много чёрного кружева и разных корсетов. Ну и оттенок фильма «Матрица» присутствует в виде кожаного пальто. Привлекает внимание других, пока сама нуждается только в нём. — Ты бровь проколола? — охватывает пальцами её подбородок и поворачивает вбок, рассматривая поблёскивающий металл. На месте его прикосновений кожа полыхает. — Ещё три дня назад. Спасибо, что заметил. — Тебе идёт. Глупое сердце. Вики хочет заткнуть ему рот, чтобы не говорил ничего такого. Потому что она готова встать перед ним на колени, чтобы похвалил её за податливость и ещё навесил комплименты, как это делает с другими. Сдаётся без боя. Наутро же, просыпаясь, она понимает, что такой дуры мир ещё не встречал, потому что после этого «тебе идёт» окончательно потеряла голову, сняв прямо перед ним майку. Знает слабые места в ней и бьёт именно туда, поэтому вся «женская солидарность» дала сбой под его губами на её шее, и выгибалась, как кошка, на кровати, сжимая в кулаках белую простыню, когда он ритмично вбивался в неё сзади, то замедляясь, то ускоряясь. Крошилась, как хрупкое стекло, и она сама, когда он сжимал бёдра до синяков, вплетал свои грубые пальцы в её длинные чёрные волосы и глухо стонал в шею, когда кончал, и как извращенец смотрел на неё, подрагивающую в послеоргазменной неге. Трёт кожу в душе до покраснения, чтобы стереть все воспоминания ночи, плачет навзрыд, сползая по кафелю душевой кабины вниз, потому что противно от самой себя. Не может устоять перед ним, не может нормально поблагодарить за комплимент, потому что щетинится в защите, ведь пыталась когда-то быть более нежной и податливой. Что из этого вышло? Ей сказали проспаться, ибо это не она. И уточнили, пьяная ли она, на всякий случай. На завтрак выходит разбитая. Глаза подведены каялом и растушёваны, утяжеляя взгляд, скрывая следы утренних слёз. Ранки на губах скрыты бордовой помадой в цвет крови, которая текла из-за того, что растерзала их в мясо. На ногах капроновые колготки и обтягивающие короткие велосипедки, а сверху чёрная укороченная толстовка, которую она самостоятельно дорабатывала, подрезая края. Волосы идеально выпрямлены, создаётся ощущение, что парик, но оно ошибочное. Они длинные, доходят до пупка, и блестят на солнце, которое скрылось сегодня за тучи. Её разбивает и добивает его равнодушный взгляд и громкое безразличие, когда они втроём завтракают. Вики к еде не притрагивается, от неё тошнит так же, как и от себя. Максимум за утро — это кофе три в одном, которое на вкус такое же отвратительное, как и послевкусие ночи. Она следит за его действиями всё утро. Он открывает полки, сидит в телефоне, переписывается с кем-то, что ей хочется вырвать его телефон из рук и заблокировать всех. Под облегающей спортивной футболкой его мышцы спины перекатываются, а ей хочется в них впиться зубами, чёрными когтями пройтись до красных полос и в седьмой позвонок ударить, чтоб всё тело парализовалось. Она выходит из дома, говоря, что доберётся своим путём. Не хочет садиться к нему в машину, ведь знает, что задохнётся от одного вида его за рулём. Уже в университете ей становится немного легче дышать, так как не видит его. В метро она нарисовала эскизы на скорую руку и кинула на стол преподавателю, который ставит за них тройку и говорит, что она может лучше, но не хочет. Да, может, но просто над её душой стоит сам дьявол, который добивает раз за разом лишь своим видом, и все мысли занимает. Она пьёт колу без сахара и закрепляет волосы в пучок спицей для вязания, которая находилась в мастерской. Ей нужно закончить рукава платья, которое является её семестровым проектом, но максимум, что она делает, — это критически осматривает своё творение. Работы ещё очень много, потому что не нравится абсолютно всё. Типичная ситуация у творческих людей. Нога закинута на другую, пока она сидит на стуле с колёсиками и ездит от швейной машинки к манекену. В проводных наушниках играют любимые Deftones, она под нос подпевает знакомые строки о вишнёвых волнах. Не замечает, как в мастерской появляется чья-то светлая макушка, которая заворожённо смотрит на её действия, очерчивая каждый изгиб и замечая то, насколько кожа её бледна в жизни, а не только на фотографиях в соцсети, которыми он очарован. Она любила выставлять фотографии, ей нравилось участвовать в съёмках одной знакомой, которая учится на фотографа. В соцсети их много: на одной из них девушка с распущенными длинными волосами сидит на светлом диване, поджав ноги к груди. Она одета во всё чёрное: короткое платье, колготки и свободный верх в виде пиджака; одна рука небрежно лежит на подлокотнике, вторая — на колене. На другой, её любимой, Вики позирует, сидя в каменной разбитой вазе на фоне массивных каменных стен с декоративными элементами в готическом стиле. На ней корсетное кружевное платье, чулки и длинные перчатки, что придаёт образу мрачную атмосферу. Вики укалывается булавкой, поднося палец к губам, чтобы слизать кровь. Шипит под нос, хмурится, откладывая её на столик, и после вздрагивает, видя чужое присутствие. Она чуть не падает со стула; незнакомый парень подбегает к ней, удерживая её равновесие, держит за предплечье и талию. В следующую секунду его руки скинуты, а на него обращён строгий взгляд. Неприкосновенна для всех, кроме своей одержимости. — Тебя не учили не подкрадываться? — бросает Вики, складывая руки на груди. — Извини, не хотел напугать. Я Лакс, — протягивает руку, но её игнорируют, поэтому он неловко заводит её назад и чешет затылок. Тот самый Лакс, которому нужна помощь со статьёй. У него светлые короткие волосы, глаза тёмно-голубые и милая улыбка. Настолько милая, что хочется проблеваться, потому что перед глазами только одна самодовольная, которая сидит на подкорке черепной коробки и насилует её. На самом деле он выглядит довольно надёжно и даже симпатично, и если бы её одержимость не состояла из семи букв, то, возможно, она бы пригляделась к нему. Она не представляется. В его глазах она выглядит чёрным кружевом, покрытым снегом. В глазах Люцифера она, наверное, выглядит никак. — Чего хотел? — роняет равнодушно она, уходя к своему столу, выключает музыку в проводных наушниках, убирая их. — Хотел просто представиться и посмотреть на твою работу для статьи, — он следит за ней взглядом, задерживается на её изящных руках с чёрными острыми ногтями. — Мы же договорились на завтра, — озвучивает очевидный факт. — Извини, — поджимает губы он, но ставит свой рюкзак на стул. Решает остаться, Вики замечает это. — Просто не терпится начать работать над статьёй. Вики фыркает. — Не извиняю, — бросает ему и возвращается к платью, которое раздражает её своим видом. Всё на мусорку. Она снимает лоскуты ткани, кидая булавки на стол. Решает игнорировать этого Лакса, который ощущает напряжённость в воздухе, но сдаваться не собирается, пока Вики не чувствует ничего. Сидит и сидит. Главное — не мешает. Он мнётся с ноги на ногу, но всё же садится за стол, раскрывает ноутбук и, как будущий журналист, подчёркивает детали, которые могут казаться незаметными для другого, вписывает их в черновик, стараясь как можно тише клацать по клавиатуре. Девушка обходит манекен кругом, пытаясь собрать свои мысли воедино, ибо даже бордовый цвет, который она выбрала для платья, уже не подходит. Хочется белый. Цвет искупления и чистоты, нежности и рая. Но внутри всё чёрным-черно, как в бездонной яме, из которой не выбраться. Берёт планшет в руки и вырисовывает эскиз, чиркая будто нервно по листу. Хочется ещё почему-то добавить фату, чтобы добавить образу невинность, а рукава сшить с неким чокером, который прикроет шею, и от него же пустить поверх маленькую накидку из кружева. Грёбанное кружево. За-е-ба-ло. Оно похоже на переплетение всех её чувств к Люциферу, а она любит носить то, что отражает внутренний мир. Её мир — это больная любовь к нему. Лист рвётся в порыве злости к самой себе, потому что захотела облачить их в нежность, в белый, блять, цвет. Дышит тяжело, словно пробежала пару километров без остановки, запихивает принадлежности в сумку вместе с папкой проекта. Ей правда не хочется сидеть дальше в мастерской, к тому же за окном уже темнело, время перевалило за пять часов вечера. — Работа на сегодня окончена, — отрезает она, а парень подрывается с места. — Жаль. Может, тогда выпьем кофе тут неподалёку? — не сдаётся он, но его попытки крошат, простреливают рикошетом, что пуля и в Вики попадает: — Заканчивай и в машину, Уокер. Как собаке, которой говорят идти в будку и не высовывать нос, потому что хозяин так приказал. Она вздрагивает второй раз, а сердце делает кульбит, когда он стоит, прислонённый к косяку двери в мастерскую, и смотрит на них, а её топит стыд за то, что увидел её с другим. Услышал, как тот предлагает ей сходить провести время вместе. И стыд за саму себя, потому что она ненавидит то, как тело реагирует на него. — Закрой дверь с той стороны, Люцифер. В мыслях же: «Покажи ему, что я твоя». — Тогда пешком дойдёшь, — уже правда собираясь уходить, но слышит краем уха: — Если что, я тоже на машине, могу подвезти, — предлагает парень. Люцифер останавливается, выгибает бровь и смотрит на парня, как на придурка. Взгляд почему-то тяжелеет, а черты ожесточаются. У Вики дичайшая нехватка кислорода, а руки, которые она прячет в рукавах, заходят в треморе. — Не нужно, — сипит она и подхватывает сумку. — До завтра. И уходит за хозяином, который самодовольно поднимает подбородок, с одобрением смотря на девушку, которая выходит из мастерской, протискивается через него в дверном проёме и уходит. Люцифер же подмигивает парню, который обескураженно остался стоять на месте. Его собачка всегда пойдёт за ним, потому что верная. Потому что дышит им, сидя в его машине, пока они едут до дома. Глотает жадно воздух, когда делает вид, что листает ленту с фотографиями однокурсников. По ней мурашки бегут от воспоминаний того, как он смотрел на этого Лакса. Собственничал? Ревновал? Ей нельзя думать об этом, она себе навесит розовые мечты, а потом снова будет собирать по частицам себя, пытаясь не сломаться окончательно. Но не может перестать, а поэтому включает музыку громче, чтобы заглушить собственные мысли. Мартина не стали дожидаться, тот сказал, что сразу на работу уйдет, хотя зачастую Люцифер привозит их и в универ, и довозит обратно. Взгляд впивается в жилистые руки, которые так уверенно держат руль, что она облизывает пересохшие губы. Тот кидает моментальный взгляд на неё и возвращается к дороге. — Чё за упырь с тобой там сидел? — спрашивает, а в голосе так и читается, что ему плевать, и уточняет лишь из интереса. — Лакс. — Одногруппник Мартина? — Мгм. И всё. На большее её не хватает, потому что кислорода в лёгких нет, а Люцифер тоже не горит продолжать, потому что больных не добивают. Больных им до побеления в костяшках. На следующий день, уже вечером, Вики сидит в своей комнате, прострачивая белую ткань, используя своего скелета как манекена. Тот послушно в шапочке терпит всю её экзекуцию, пока она в майке и оверсайз-штанах сидит на кровати, пыхтя, чтобы не испортить материал. Всё же решилась делать белое. В дверь раздаётся звонок, но она его не слышит, увлечённая своим занятием. Зато его слышит Люцифер, который рубится с Мартином в приставку, потягивая пиво из бутылки. Одерживает победу в поединке их персонажей, кидает ему, что тот теперь должен минимум три бургера из бара около их дома, тот досадно морщится, но принимает поражение, а сам Люцифер подходит к двери и видит на пороге этого светлого паренька, который вежливо улыбается, а ему дверью хочется хлопнуть прямо перед его носом. — Здравствуй, я Лакс, тогда в мастерской не успели познакомиться, — протягивает руку, а он лишь кивает, не отвечая на жест, и пропускает внутрь. — Люцифер. Её дверь первая слева, — кидает ему и разворачивается, уходя обратно на диван. Лакс поджимает губы, кивает головой, смиряясь, и вешает свою куртку на крючок, аккуратно ставит кроссовки на коврик. Проходит вглубь квартиры, машет Мартину, который подходит к нему и по-мужски обнимает. — Здаров, пришёл на смерть вовремя, не опоздал, — смеётся он, а затем идёт на кухню, открывая шкафчик с посудой. — Чай будешь? Могу туда коньяка налить, чтоб не так страшно было. — Не нужно, — машет головой. Из-за двери, которая ведёт в комнату Вики, раздаётся злостный крик: — Да ебись оно в рот! Они все смотрят на злополучную дверь, оборачиваясь на звук. — Я бы на твоём месте хорошенько подумал, — наклоняет голову и приподнимает брови, намекая, что коньяк точно не будет лишним. — Точно не нужно. Все мы люди, — снисходительно говорит он. — Да и вчера я потревожил её работу над платьем, думал, что убьёт, а она разрешила смотреть. В статью решил добавить то, какие эмоции может испытывать мастер во время работы. Это было чудесно. Желваки того, кто сидит на диване, делая вид, что ищет игру в каталоге приставки, напрягаются. Сжимаются с такой силой, что кажется, зубы превратятся в крошку. — Вот это ты отшибленный, — ставит диагноз Мартин, закрывая обратно шкафчик. — Тогда удачи, но лучше постучись. Она не любит, когда без стука врываются. Люцифер знает. Постоянно получает от неё едкие замечания, но это для него как наркотик, потому что видит её эмоции и хочет большего. Когда произошла отправная точка? Он не знает. Позавчера тоже не постучался назло, даже не думал заниматься с ней сексом второй раз за день, но не сдержался, потому что наказывал за то, что она согласилась на этого Лакса. Вот на чём он себя мысленно ловит, и считает это бредом. Тем бредом, что сейчас заставляет его испепелять закрывшуюся дверь после слова «Можно», куда вошёл Мартин. Кажется, он тоже в дерьме. А всё потому, что не привык к такому резкому вниманию от каких-то болванчиков к Уокер, так как не замечал этого особо, да и она огрызалась на каждого, а теперь вот как. Теперь ему хочется сидеть там и слышать всё, о чём они говорят. Знал бы он, как Вики желает увидеть эти эмоции на его лице до изнеможения в теле, готова приползти и рассматривать, разглаживать складку между бровей, когда он хмурится. Целовать его губы, сидя на коленях, чтобы не злился. Шептать, что только его, а не заставлять себя молчать во время секса, чтобы не сказать лишнего, что его оттолкнёт. Время текло медленно, как вечность, но мужской взгляд из гостиной постоянно возвращался на дверь. Вики же, сидя на кровати по-турецки, спокойно, но кратко отвечала на вопросы Лакса, которые он задавал, чтобы вписать их в статью. Он сидел на её стуле у письменного стола, на коленях держа ноутбук, и печатал её ответы, улыбаясь каждый раз, когда она кидала саркастичные фразы. Один раз даже посмеялся вслух, а по ушам Вики резануло, потому что не тот это смех, чей она хотела слышать в своей комнате. Она даёт ему пару старых эскизов и фотографию прошлого брючного костюма, который шила относительно недавно, показывает этапность того, как проходит вещь от мозгового штурма до конечного результата. И натыкается в старой папке на рисунки, где изображены татуировки Люцифера. Пихает как можно дальше в ящик комода, чтобы не мозолило глаза. Если бы она знала, какой ад ей придётся проходить после переезда сюда, то отказалась бы в тот же момент. Когда прошло больше часа их работы, Лакс вышел из комнаты, потому что Вики попросила принести ему чай. Ну как «попросила». Сказала организовать. Люцифер не вставал всё это время с места, сидя уже в телефоне, пока Мартин жевал индейку с овощами, смотря какой-то фильм, который включил на телевизоре. Они одновременно перевели взгляды на светлую макушку, но если взгляд Мартина был удивлённый и любопытный с заговорщицкими искрами, то у другого он темнел, вдобавок подпитываясь чужой улыбкой. Телефон в его руках был готов затрещать. — Нихуя у тебя лыба, чувак. Где мои солнечные очки? — шутит сожилец, оставляя свою еду в покое. — Эй, завались, — смеётся Лакс. Люциферу же эту лыбу стереть с лица хочется. На телефон резко приходит сообщение о новой публикации одного аккаунта, и звук уведомления одновременно раздаётся с двоих телефонов. Мартин удивлённо смотрит на них двоих, что-то бормоча про синхрон. Люцифер же осознаёт, что у этого придурка включены уведомления на публикации Вики. У него тоже, но сейчас не об этом. Он сразу же открывает фотографию и медленно втягивает воздух. На кровати, покрытой белым пушистым пледом, лежала девушка в чёрной толстовке с капюшоном, закрывающим лицо. Она подняла к зеркалу телефон и сделала селфи, её длинные тёмные волосы рассыпались по плечам. На ногах — сетчатые колготки и массивные чёрные ботинки. Штанов или юбки нет. Её поза была расслабленной, но в то же время в ней чувствовалась скрытая притягательность и упрямая отстранённость. Он втягивает щёки, проводя языком по верхнему ряду зубов, и чувствует, как тяжелеет не только взгляд и дыхание, но и член. Не спал бы с ней, если бы не хотел. Не спал бы так часто, если бы его не возбуждал даже домашний вид девушки. А тут — сетчатые колготки на её ногах, которые он, обещает себе, закинет на свои плечи. Что им движет — непонятно. Точнее, он так решает думать. Мартин помогает сделать Лаксу чай и отправляет его обратно в комнату девушки, а Люцифер видел, как потяжелел взгляд парня, когда тот достал телефон и долго в него смотрел. Это раздражало, хотелось вырвать ему хребет из спины и выкинуть, как ненужный хлам. Заставить отписаться, надавить и выгнать к чёртовой матери, чтобы забыл дорогу в их квартиру. Через некоторое время они вдвоём показываются из комнаты, этот белобрысый благодарит Вики за помощь, та безразлично кивает и прощается с ним, уходя на кухню. Мартин же выходит на улицу покурить с ним, оставляя этих двоих в собственной компании. Девушка открывает холодильник, доставая оттуда любимый йогурт и пару ягод, ища также и колу, которую, кажись, в наглую выпил кто-то из сожителей-парней. Она закрывает дверцу, но подпрыгивает от неожиданности на месте, хватаясь за сердце, которое заскулило. Люцифер стоит, опершись бедром о гарнитур, и разглядывает её. На нём всё та же блядская спортивная футболка, которая облепляет каждый сантиметр торса. Все те же серые треники, которые он носит дома. Те скрывают его мощные бёдра, которые ей хочется объездить, сотрясаясь телом. Это всё ненормально. Они ненормальны по своей природе. Вики считает, что ей пора уже точно к психологу записываться, а не к бездушному скелету с медицинской шапочкой. — Как прошла работа со статьёй? — спокойно спрашивает он, засовывая руки в карманы. Вики косится на него, но отходит на пару шагов, доставая из ящика в кухонной тумбе ложку для йогурта. — Нормально? — она не уверена в том, как на это отвечать. Ему правда интересно или что? — Больше не приводи его сюда, — отрезает и даёт словесную пощёчину. И уходит в свою комнату, оставляя обескураженную Вики стоять посреди кухни и захлёбываться собственными чувствами, потому что ломает не по-детски. Там, где-то на задворках, душа трещит, все нити, которыми она её сшивала, почему-то расходятся. Эта жизнь издевается над ней так открыто, разрешив полюбить его, но Вики тоже к ней не с поклоном обращается, ожидая помилования от небесного секретариата. Такая подлость впервые, и Вики хочет плюнуть каждому в рожу. Но если сейчас у неё трещит душа, то через неделю даёт о себе знать старый перелом в ней, который начинает завывать. Мартина не было дома, он слинял к своей девушке, оставив квартиру на выходные в полном распоряжении своих друзей. Люцифера тоже не было дома сегодня, потому что он оккупировал какой-то клуб, где собралась добрая половина университета. Конечно, кто бы отказался идти туда, где будет он? Правильно, никто. Но Вики из-за работы осталась дома, потому что нужны деньги, чтобы закрыть свою долю за квартиру и купить тот белый бархат, который она хотела использовать в своём платье. Кружева уже куплены. Тоже белые. И в голове всплыла идея с тем, чтобы добавить украшение на платье в виде рёбер, которые будут отдавать серебром. Поэтому сейчас, уже после закрытия смены, она смотрит на фоне сериал, где Дэнни Салливан снимает свои наручники перед детективом и ненормально смеётся, бросая их на стол. Она хмыкает, прокрашивая серебристой краской каркас рёбер, которые делала собственными руками. Работа не увлекает настолько, потому что слышит громкий хлопок двери и как что-то упало в прихожей. Вики оборачивается в сторону закрытой двери своей комнаты, аккуратно ставит на листы искусственные рёбра и выходит в коридор, видя Люцифера, который стаскивает другой ногой с себя кроссовки, опираясь о стену. Он пьян в стельку. От него несёт перегаром, чужими духами и сигаретным дымом. Она стоит прямо посередине, смотрит на его волосы, которые были растрёпаны, на почему-то побитые костяшки, и подходит к нему, помогая снять куртку. Даже не помогает ей, потому что его мутит. Люцифер давно не напивался настолько, чтобы нести какой-то несвязный бред и не стоять на ногах вообще, потому что его заносит, и Вики ловит, держа за талию. Заходит в его комнату, помогая лечь. Тот падает на спину, тяжело дыша, и размытым взглядом смотрит на девушку, у которой волосы были собраны сзади какой-то спицей, в глазах — вселенская усталость, а нижняя губа закусана. Вики же раздражалась от посторонних звуков с улицы, где разбилась бутылка и засигналила машина, потому что хотела просто слышать его хриплое дыхание в тишине, а после сидеть возле него всю ночь, если тому станет плохо. Просит поднять его руки перед собой, чтобы снять с него футболку, на которую была пролита, кажись, водка или текила. Но вместо этого он валит её рядом с собой, ложится набок, чтобы притянуть за талию ближе к себе, и зарывается носом в шёлковые волосы, которые пахнут её шампунем. Дышит прямо ей в ухо, вдыхая её запах. А её трясёт, ком в горле стоит, сердце поджимается предательски, потому что градус совсем иной не только в его крови, но и в самой комнате. Между ними. — Я тебя съем, Вики, — хрипит на ухо, поддевая мочку губами. Она рвётся по швам. Падает куда-то в яму, не видит перед собой ничего, потому что не хочет. Потому что он одной фразой разрушил весь внешний мир, чтобы она могла слышать только его тяжёлое дыхание, чувствовать прикосновения, которые пробирались под кожу, сжимали сердце в тисках, а не талию. — Всю съем. Никому не оставлю, — ведёт носом к шее, оставляя смазанный поцелуй, а слёзы скапливаются в глазах у девушки, но он продолжает: — Чтоб моя только была, чтоб думала только обо мне, — слёзы очерчивают линию подбородка, и он ловит их, слизывает и добивает: — Под рёбра зашью. Внутри кружево горит. Она не может пошевелиться, тихо плачет от чужих слов и разрушается под его поцелуями-бабочками, которых никогда не ощущала. Он ловит каждую слезу, целует её, талию гладит словно перьями, а вокруг неё словно вакуум. Проволока возле сердца на нити шёлковые сменяется, они приятно так щекочут его, даря ненужную надежду, что, возможно, у них есть шанс на взаимность. Вики не просила мыслей о ней, ей было ненормально страдать от того, что у её чувств нет шанса на будущее. А он этими словами сносит с петель всё, что она так долго выстраивала в себе. Она ему не подходит, они не смотрятся вместе, ведь он звёздный мальчик, о котором пел The Weeknd в своей песне. Мечта многих девушек. У них темп жизни разный, потому что он всегда бежит куда-то, добивается своих целей, очаровывает своей харизмой, а она — потерянный творец в гадком обществе, у которой лишь обёртка красивая, а внутри черви могильную землю у души сжирают. Она пытается убедить себя в этом. Так отчаянно пытается, но всё рушится под его мягким поцелуем, который касается её губ, когда она поворачивается к нему. Он медленно сминает их, заставляя раскрыть, чтобы проникнуть языком и задушить её этими ощущениями, будто они двое возлюбленных, которые наконец-то раскрыли друг другу свои чувства и делят это мгновение на двоих. Только пахнет всё не романтикой, а разбитостью вдребезги и алкоголем, от которого тошнит. Люцифер в неё жизнь ненужную вдыхает, ебучую надежду, которую она хочет раздавить, но тянется, как утопающая, в ответ, целуя его самозабвенно. Этот поцелуй — её погибель. Гладит его щёку, пока он за талию притягивает ближе, целуя слёзы, которые попадают на губы. Почему ей больно от этого поцелуя? Не физически, а на душевном уровне. Там всё спазмом сводится, тянется к нему, как ненормальное. Съешь меня, — кричит сердце. Сожги меня, — кричит душа. После поцелуя он засыпает, уткнувшись ей в шею, опаляя своим дыханием, что мурашки каждый раз пробегают по коже. Она хочет остаться рядом с ним, хочет так проснуться в обнимку, чтобы их ноги были переплетены, но они никогда не просыпались вместе. Спали в том смысле, что трахались — да. Просыпаться — нет. По утрам просыпаются только с любимыми, с теми, кто и правда за рёбрами зашит, кого съесть хочется. А она не уверена, что любима даже после этих слов. Минутное помутнение. Алкоголь — гадкое вещество. Она убирает его руку со своей талии и выходит из комнаты, тихо закрывая дверь. Падает на свою кровать, обнимая подушку, и ревёт, размазывая тушь по белой наволочке. Плачет отчаянно, потому что хочет сбежать от этого всего, потому что ломает. Воет в неё, пытаясь этим звуком доказать самой себе, что больно. И нужно перестать, нужно сбежать как можно дальше. Но дверь через полчаса открывается и, пошатываясь, он падает к ней на кровать, вновь кладя руку туда же, целует в плечо и засыпает обратно. Просыпаются только с любимыми, верно? Поэтому она просыпается в кровати одна. Голова трещит, рядом просто смятая простыня, дома никого. Ушёл. Ей смеяться истерично хочется, содрогаясь в истерике, что она дура, которая поверила пьяным словам того, кто ей психику ломает и жить спокойно не даёт. Но почему-то настигает апатия. Звенящая и противная, которая глушит все эмоции и ощущения, загоняя в клетку и проглатывая ключ. Перемалывает всё, что произошло за ночь, в пыль и развевает на ветру. Пусть летит, не стоило ничего. Терять не страшно. Страшно потом вновь найти и что-то вылепить из этого. Он возвращается только под ночь, как и Вики, которая решила выйти на целый день в кофейню. Молчат так громко, что даже слышен тик настенных часов в гостиной. Не обращают друг на друга внимания, избегают и запираются у себя. Но если у Люцифера в глазах напускное спокойствие и тревога в то же время, то у Вики — пустота и усталость. Он не помнит, что наговорил ночью и почему проснулся в её кровати, испугался. Никогда ничего такого не было за всю его жизнь. Никогда он не пугался того, что проснулся в кровати с той, что своё место отвоевала внутри. Никогда не пугался того, что мог наговорить, будучи пьяным. В его жизни такого понятия не было. В его жизни было понятие «свобода» и желание жить в удовольствие, ни в чём себе не отказывая. Единственное решение, которое он принимает, — это просто забыть всё и спустить на нет. Так они и живут втроём, только двое ведут себя как два незнакомца. Мартин между ними — как мост, который сводит два разных берега вместе и заставляет ужинать в одной компании, подвозить Люцифера их до универа, только теперь Вики садится всегда сзади, а не как раньше — спереди, чтобы быть к нему ближе. Заставляет и забрать её с другой точки города, где она была на выставке нарядов нулевых, потому что хотела развеяться и попытаться начерпать вдохновения. Теперь платье почему-то хотелось сделать чёрным, хотя белый бархат был уже куплен. И рёбра сломать к хренам. Они молчат в машине, Вики, как обычно, на заднем сидении, но теперь воткнула наушники в уши и смотрит на сменяющийся пейзаж города: от парков и моря, которое лижет песок в лунном свете, до высоких новостроек и разных ресторанчиков. Останавливаются на заправке, а Вики выходит покурить. Топчет бычок, закуривает второй, потому что невыносимо. Даже если пустота преобладает, то боль всё равно сохраняется. Она топит всё изнутри какой-то жалостью к себе, а это для неё самая запретная зона. Выдыхает сизый дым в ночное небо, закрывая глаза, чтобы ухватиться за какую-то нить реальности, а не перемалывать себя, словно в блендере, разбивая кусочки тела в какую-то непонятную жижу. Она замечает боковым зрением Люцифера, который прячет бумажник в кармане кожаной куртки, снимает заправочный пистолет и подходит к ней, подставляясь под струи дыма. Вики начинает выдыхать его медленнее, чтобы тот вдохнул и сдох быстрее, ведь пассивные курильщики более подвержены опасности, чем те, кто курят. — Что я сказал той ночью? — первый выстрел. — А ты не помнишь? — безразлично спрашивает она, ведь похоронила себя в тот день. — Нет. И почему я проснулся с тобой в одной постели? — второй выстрел. С любимыми просыпаются. А он ушёл. Она нелюбима. — Тебе это так важно? — Хотелось бы знать, ибо ты ведёшь себя отстранённо, — третий выстрел. Дыра почему-то растёт внутри. Ах да, там пули от его слов. — Потрахались, ты кончил в меня, вот теперь гормоны шалят, — неудачно шутит она, давя окурок шпилькой. Люцифер же хмурится и смотрит на неё, как олень в свете фар. — Забей и забудь. Разворачивается и уходит, а он ладонью проводит по лицу, потому что она играет по его нервам, как на струнах гитары, перебирая каждую. Догоняет её, прижимая к дверце машины. — Объясни мне нормально, хватит сбегать, — Люцифер сегодня меткий, бьёт прямо по больному. Она опускает взгляд, смотрит под ноги, где носы их обуви друг на друга смотрят. Его кроссовки и её изящные чёрные туфли. — Это ты научил меня сбегать, Люцифер. Сбегать после секса, сбегать от ответственности, сбегать после собственных слов, — у неё нож тоже имеется в виде языка, и она наносит раны без разбора. Он бьёт ладонью по собственной машине возле её плеча, а затем с прищуром смотрит на неё. — На меня ответственность переложить хочешь? Если я что-то тебе сказал, то забудь ты, потому что слишком держишься за это. Она смеётся тихо, а после почему-то накатывают слёзы, которые пытается спрятать. — Не понимаю, откуда у тебя столько власти надо мной, — шепчет она еле-еле и опускает голову в поражении. Душа снова сломана, дёргаясь в параличе. Кружева горят, политые керосином. Он хмурится, не расслышав её. Наклоняется ещё ближе, поднимая пальцами её подбородок, чтобы в глаза смотрела, а в них шторм, который захлёстывает и его тоже. — Что ты сказала? Я не расслышал, — поясняет и надеется на то, чтобы повторила, но она лишь обречённо выдаёт: — Как Кэйтлин? Хорошо время провели? Сбегает. С разбегу прямо в железобетонную стену, о которую разбивается. Случайно зашла в его отметки в соцсети, случайно нашла видео, где в тот вечер он целовался с какой-то девчонкой на вечеринке. Случайно абсолютно всё. Также и случайно то, что это добило её. Знали ли вы, что шёлковые нити режут сильнее, чем проволока? Вики теперь знает, потому что сердце постоянно кровоточит, а не колется, как раньше. — Какая к чёрту Кэйтлин? — он не понимает ни черта. Даже не помнит такого имени. — Её ты тоже за рёбра хочешь зашить? Люцифер отстраняется, смотря на Вики с искренним непониманием, а после до него доходит: сказал то, что было слишком личное. То, что она не должна была знать. А она улыбается, как безумная, хотя эта улыбка сломанная, отражает её внутренний мир. Он не то что по трещинам пошёл — он исчез. Она садится на заднее сиденье, а Люцифер на улице стоит, не решаясь садиться к ней. Он зарывается ладонью в волосы, сжимая их у корней, и хочет вырвать. Но также хочет вырвать её из этой машины, заставить показать все слёзы, которые она пустила из-за него. Насколько внутри болит от собственных поступков. Сколько там швов на сердце, которое она всё латает без устали, но всё, к чему он приходит, — им нужно время. Им, как чему-то будущему. Поэтому следующая неделя проходит в прострации. И ещё одна, потому что он уехал в другой город на какую-то конференцию, на которую съезжались ведущие юристы разных отраслей. Вели лекции, давали много практики, а его записали в список как представителя их университета, поэтому пришлось туда уехать. Вики же ушла полностью в работу и платье. Две недели. Четырнадцать дней. Сто шестьдесят восемь часов. Для Люцифера — он дал им время. Для Вики — он снова сбежал. Их секс без обязательств зашёл далеко. Не туда, куда нужно было, потому что именно он привязал настолько сильно, скрепляя позвоночниками друг с другом. Самая дерьмовая вещь в этом мире — как раз неоговорённая «взаимопомощь», которая на самом деле разрушит, выплюнет и размажет. Потому что становится невозможно без чужих прикосновений и хрипов на ухо, совместных крышесносных ощущений, когда делите удовольствие на двоих. И к тому же живёте на одной территории, видя друг друга в разных амплуа. Это нездорово. Ненормально. Неадекватно. Вики за эти две недели не вылезает из мастерской. Однажды даже заночевала там, из-за чего телефон взорвался звонками от Мартина, который утром не обнаружил её присутствия в квартире с постным лицом. Все дни ощущались как один большой день сурка. Бесконечная сансара, которая олицетворялась энергетиками, никотином и ранами от булавок. Под глазами залегли тени, в соцсети — никаких фотографий, никакого вдохновения жизнь не приносила. Она просто ушла отовсюду, закрыла к себе доступ для всех и пыталась спасать себя сама. Платье всё же решила оставить белым. Она почти его закончила, пришила эти рёбра, которые хотела на самом деле разбить, сломать и выбросить, чтобы глаза не мозолили, но всё же решила оставить. Глаза болели от перенапряжения, потому что шила и ночью при плохом освещении искусственной лампы, поэтому купила себе очки для защиты зрения. Курила прямо в момент работы, зажимая меж губ сигарету, и пропитывала это платье табачным дымом, хотя оно должно пахнуть пионами и любовью. Для финального шага оставалась фата, которую она решила лишь обрамить кружевом, оставив естественный её вид, чтобы она струилась, подчеркивая весь смысл. Её творение не было похоже на свадебное. В нём не читалась та радость дня, когда два сердца сплетаются в семью. Оно было белым листом, на котором можно было оставить свои кляксы. Поэтому пришивает на бедре алые стразы в виде капель. Вики — заложница собственных чувств и страхов, ведомая собственными поломками и желаниями. Пытается придумать себе оправдания во время падения, но только сильнее ударяется о дно, растворяясь в нём. В какой-то момент она приняла малейшие шаги Лакса. Просто приняла без подтекста на что-то, что касается отношений. Озвучила это сразу, говоря, что сердце любит другого. Тот тогда поджал губы, собрался с мыслями и принял её слова, говоря, что хочет быть рядом просто как друг. Пусть будет, решила Вики. Поэтому они с Мартином иногда помогали ей с платьем, держа скелета с обеих сторон, чтобы он не рухнул. Выглядело до нельзя разрушающе, когда она смотрела на скелет, объятого платьем с фатой. Видела в нём себя. Сунула сигарету меж челюстями. Усмехнулась, а после разревелась, уйдя в свою комнату, гаркнув, чтоб не трогали. Лакс, на самом деле, оказался правда надёжным и чутким, потому что в дни, когда она не могла себя собрать с кровати, покупал что-то сладкое, чтобы поднять настроение, и обязательно американо без сахара. Дружеский жест, который обговорен друг с другом. Так правильно. Не уточнял, почему она выглядит как ходячая смерть, только косы не хватает. Не лез к ней в душу, потому что той, как она думала, не существовало. И сейчас, сидя за столиком в какой-то кофейне у окна, Вики поедала кусочек торта из их общей тарелки, медленно пережёвывая, пока Лакс рассказывал о том, что его статья привела в восторг преподавателя, и он хочет опубликовать её в студенческом журнале. Девушка кивала под его словами, сухо реагируя. Ей очень хотелось выспаться, потому что работа над семестровым проектом закончена, поэтому теперь ей можно прокрастинировать и самобичевать. Лучший выбор среди вариантов — заняться спортом, наладить режим сна и питание. — Скинешь почитать статью? — бесцветно. Лакс кивает, говоря: — Конечно. Домой приду и отошлю, — тоже отламывает кусочек и улыбается в жесте поддержки. И она даже не подразумевает, что тёмный взгляд за стеклом тускнеет. Того, кто потрошит её заживо, не давая момента на заживление. Видит их двоих на свидании, как он думает, и что-то внутри разбивается. Букет чёрных роз с алыми подтёками, перевязанный белой кружевной лентой, обжигает ладонь. Записка, в которой написано его почерком: «Ты — это заснеженные розы. Ты — мой хаос. Мое личное творение Боттичелли. Ты — искусство». Насилует себя тем, что не может оторвать взгляда, опершись бёдрами о капот своей машины. Цепляется за то, что тот белокурый улыбается, как окрылённый идиот, а она сидит боком, из-за чего чёрные пряди прикрывают лицо. Не может распознать её эмоции, не может рассмотреть, что на её лице нет улыбки — даже намёка на неё, — а невидимые трещины покрывают лицо, потому что она хочет рассыпаться. Не может и распознать, что он для неё — больной секрет, который она не может рассказать никому. Он уезжает, кидает в её комнате на кровать этот чёртов букет и уходит. Записку не вынимает. Вики же, приходя домой и стягивая массивные каблуки с ног, заходит в комнату и замирает на месте. Розы лежат смиренно, хоть и пережаты на стеблях от чужой хватки. Боится подходить, сделать хоть какой-то шаг, потому что знает, от кого они. Глаза наливаются влагой, а внутри — раздрай. Там и сарай сгорел, и хата, и она сама. Баста. Трогает подрагивающими пальцами записку, вынимая аккуратно, чтобы не повредить изящные лепестки. Переворачивает и вчитывается. Каждое слово впитывает в себя, пропускает по венам, давая им проциркулировать в собственном сердце, чтобы оно ожило. Она прижимает её к губам и сползает по стене, давая себе волю на слёзы. На осознание того, что ей тяжело без него. Но его тут вновь нет. Он словно призрак, образ, который она себе придумала. Не сказал, что приехал. Не позвонил, не написал. Просто положил цветы. Написал громкие слова в записке, от которых она задыхается. Нет. Она не помнит, как сделать вдох. Слёзы пропитывают записку, расползаясь некрасивыми узорами. Она одёргивает саму себя, чтобы сохранить каждое слово и не дать им расплыться. Хоть где-то ей нужна конкретика без расплывчатости. Надёжность и уверенность от того, кто под рёбра вшит. Кто татуировкой на сердце изображён. Чьё имя для неё — это одержимость. Входная дверь хлопает, и она подрывается, выбегая в коридор, но встречает ошеломлённого Мартина, который видит её растёкшуюся тушь на лице и размазанные губы. Только хочет её спросить самый неправильный вопрос, как она перебивает дрожащим голосом: — Где он? Сглатывает ком в горле, а Мартин хмурится. — Кто он, Вики? — Люцифер… Шепчет так обречённо, держать себя на ногах уже не может. Ей плевать, как она выглядит сейчас перед другом, который смеялся над её скверным характером и говорил, что она переживёт любое дерьмо. В последнем сомневается сейчас слишком сильно. — Не знаю. Я не видел его, — жмёт плечами, потому что правда не знает. Вики кивает в пустоту, как болванчик, и присаживается на корточки, зарываясь пальцами в волосы, издавая всхлип. — Я в таком дерьме, Марти… Он отпаивает её успокоительным и чаем с ромашкой, просит сходить в горячий душ, но она вертит головой в несогласии. Дрожь не от холода, дрожь от его слов и ухода. Голова раскалывается, словно по ней маятник ударяется изнутри. Друг не спрашивает подробностей, лицезрея лично, в каком именно дерьме Уокер, просто сидит немой поддержкой, сжимая её холодные руки в своей ладони. Под столом пишет виновнику торжества, где его черти носят. Внутренне он злится на них двоих, потому что за последние дни видел, в каком состоянии пребывала Вики, да и сам Люцифер был не лучше. Просто они два идиота, у которых языки в заднице, а свои чувства лучше обесценить. Через часа три, когда девушка уже придремала на диване, в квартиру заходит, что неожиданно, относительно трезвым шагом Люцифер. Хотел, на самом деле, напиться, вот только не получилось. Остановился на третьей стопке и оттолкнул девушку, которая к нему липла в каком-то пабе. Это не то, что ему нужно. Совсем нет. Ему нужна та, что, какого-то хрена, засела так глубоко и ничем не выгнать, как бы ни пытался. Будучи на конференции, всё равно сидел и просматривал её фотографии, даже те, что делал втихую, пока она спала или не видела. Гладил пальцем через экран и желал сейчас всё бросить и приехать, но ограничивал себя словами, что им нужно время. Осознать, переварить и понять для себя хоть что-то. По его записке понятно, что именно он осознал. Что из-за неё у него тоже кружево горит внутри и душа болит. Мартин поворачивает в его сторону голову, сидя на кресле возле дивана. Смотрит недовольно и строго, хочет вмазать, а Люцифер согласен. Можно даже посильнее, чтобы череп раскрошить. Вики через сон чувствует запах его парфюма, поэтому выныривает из сна, промаргиваясь. Голова стала болеть ещё сильнее, потому что после истерики распухла словно в троекратном размере. Вот он стоит перед ней. Реальный, а не образ и не призрак. Смотрит как-то пусто, руки в карманах прячет, никак не сочетается с тем, что он ей написал. У неё диссонанс, а Мартин говорит, что оставит их, и выходит из квартиры. Тишина оглушает. Она гнётом ложится на их плечи, не давая даже голове что-то осмыслить. Вики облизывает сухие губы, а Люцифер падает в кресло, где минутами ранее сидел Мартин, взгляд прячет, потому что не знает, как подступиться, а её взгляд буравит стену. Единственное уродливое, что перекатывается на языке, звучит слишком громко в этой тишине: — Почему ты вновь ушёл? Он переводит бесцветный взгляд на неё, смотрит на невидимые трещины, как на статуе, которые растекались по её лицу, переходя к сердцу. Там вообще дыра. Лучше не смотреть. — Как Лакс? Хорошо свидание прошло? 1:1. То, что происходит между ними, — это одно большое фиаско, которое преследует их и дышит в спину. И разговор сейчас будет на выживание. Смогут ли или разрушатся окончательно. Вики на его слова горько усмехается, стаскивая с себя плед и садясь на диван. — Какое к чёрту свидание? — непонимающе спрашивает она, вертя головой с полуприкрытыми глазами. — В кофейне. Столик на двоих, вместе ложками шаркаетесь у торта. Верно же говорю или что-то путаю? — насмехается он, ножей в его кармане много, правда выбирать не приходится. — Это не было свиданием. — Ты сама веришь тому, что говоришь? — он опирается локтями на колени и наклоняет голову, смотря уже тем взглядом, которым её вспарывать можно. Она прикрывает глаза и пытается справиться с эмоциями, чтобы не наорать на него. Скоро сорвётся, чувствует это, потому что так противно слышать о связи с кем-то, пока она была верная, как псина, готовая броситься под поезд, чтобы только на неё внимание обратили и любили. — Верю, Люцифер. Потому что с ним изначально было обговорено, что мы лишь друзья, — делает жирный намёк на то, что как раз между ними не было обговорено абсолютно ничего. — Умнеешь на глазах, — толкается языком в щёку и втягивает воздух, потому что самого скоро понесёт. — А он сам это осознаёт? — Я не несу ответственности за его чувства, со своей стороны я ему уже сказала, что люблю другого, — осекается и спотыкается о собственные слова, прикусывая щёку изнутри, а у Люцифера сердце делает кульбит. — Почему ты ушёл? — спрашивает уже тише. — Увидел вас вместе. Озвучивает правду тоже, потому что одно ебучее «люблю» — и он готов выложить всё на духу, хотя у самого шторм начинается внутри. Отсчёт пошёл. — И ты, не разобравшись, просто ушёл? — её голос сипит, там последние крохи хоть какой-то надежды на адекватный диалог превращаются в пепел. — Почему же? Заехал домой, букет оставил, съездил выпить, — жмёт плечами, будто «ничего такого». — Вот вернулся, не ушёл же. Три… — Букет оставил для чего? Два… — Чтобы наказать. Один. Вики отворачивается, ей словно громкую пощёчину влепили, что аж в ушах звенит, а перепонка кровоточить начинает. Дыхание ходуном ходит, а Люцифер сжимает желваки и кулаки, потому что наказывал её в последнее время так больно, что и до самого доходили отголоски. Девушка подрывается с дивана, кидая плед на другой край, и быстрым шагом идёт к своей комнате, чтобы нахуй съехать с этой квартиры. Из этого города уехать. Страны. Он подрывается за ней, хватая за руку, но вот теперь реальная пощёчина раздаётся эхом в их квартире, а щека парня начинает жечь. — Только попробуй меня тронуть. Но он хватает вновь, не слушая её голос, который льдом сквозит. — Остановись. — Отъебись. Вырывается, а он за обе руки держит больно, пока она пытается пнуть его. Сколько ей ещё придётся биться о днище своей головой? Она не выдерживает. Уже сдала. Сейчас остатки всплывают. — Давай поговорим, — просит он, стараясь звучать спокойно, но внутри что-то дёргается в спазме, когда она его подпускать к себе не хочет. — О чём, Люцифер? О чём, блять, поговорить? О том, что ты наказываешь меня? Или о том, что ты, сука, трус, который сбегает и решает ответственность спихнуть на других? Об этом? — она кричит. Кричит и её сердце с душой. Кричит её кружево. — Да, об этом. И о нас. Она смеётся, но это нервы сдают. — О каких, блять, нас? Нас не существует, Люцифер, — режет и себя, и его до глубокой кровоточащей раны. — Никогда не существовало, потому что тебе нужно было трахаться со всеми, водить других на свидание, а потом лезть ко мне. — Существует. Выговорись мне, — машет белым флагом, потому что понимает, что натворил хуйни. Тут на кону сердце чужое. Да и своё тоже. Оно болит без неё. — Нет, — продолжает смеяться, вырываясь, а тот смотрит обескураженно. — Я больше не хочу с тобой говорить вообще. — Уокер. — Пошёл нахуй. — Выговорись. — У тебя со слухом проблемы?! — смех переходит в крик. Он преграждает ей путь в комнату, не даёт сбежать, потому что сам научил на свою голову. Теперь нужно учить догонять друг друга. — О чём мне выговориться?! О том, что ты подонок, который играет с моим сердцем, шепчет ночью, что хочет съесть меня, за рёбра зашить, и чтобы я думала только о тебе и была только твоей?! Я всё верно цитирую, Люцифер? — в голосе вся боль за два года. — Как ты пришёл ко мне ночью, когда я решила оставить тебя одного, потому что с любимыми не просыпаются, а ты пришёл в мою кровать и ушёл наутро, потому что ты трус, — тычет в его грудь, прямо туда, где за рёбрами она и сердце, которое сжимают теми шёлковыми нитями. — Я проснулся с тобой, потому что даже во сне хотел тебя чувствовать рядом с собой. И если бы я отмотал время назад, то не ушёл бы, но да, я трус, — он отворачивается на мгновение и бьёт по ним: — Потому что я никогда такого не чувствовал. Потому что ты, блять, единственная, которая посадила на цепь рядом с собой. Ты осознаёшь, что такой, как ты, — не существует? — нервно дёргает уголком губ. — Я искал, чтобы заглушить. Привёл на ебучее свидание ту девку, чтобы доказать что-то самому себе, но не смог, потому что ты вот тут, — хватает её за руку и палец вновь направляет в свою грудь. Вики, как дура, хлопает ресницами, которые склеились между собой и почернели. Видит его дрожь в теле, хотя сама тоже — как осиновый лист. Но этого всего недостаточно. — Я уйду. Дай мне собрать вещи, — опускает его руку с дверного проёма, заходя в комнату, но тот идёт за ней. В груди почему-то и леска, и шёлковые нити одновременно у него. Страх у горла, что упустит её. Что не сможет удержать возле себя. Чувствует, как кровь бурлит, весь спектр эмоций туманит сознание, не даёт даже лучу разума проникнуть, а алкоголь всё подпитывает. Он хватает её за предплечье, заходя в комнату и разворачивая к себе так, чтобы после словить за щёки. На самом деле было бы правильно дать ей уйти, вдохнуть свободы и со временем пережить эти чувства, потому что время когда-то даст возможность их забыть и заглушить в самой себе. Сам ведь уходил каждый раз, как она и сказала: после секса, от обязательств и ответственности, и после собственных слов. Хочет — пусть сбегает, да хоть на край света от него подальше, но не может это себе вдолбить в голову, так как прижимается своим лбом к её и оставляет поцелуй, что пропитан страхом. Шепчет прямо в кожу: — Я боюсь потерять тебя, — откровение льётся с уст. — Прости меня. Я знаю, что если ты захочешь, то сможешь уйти, сможешь хоть как-то выжить в этом мире, но я трус, Вики, который не мог принять в себе эти чувства. Который вместо того, чтобы решить всё между нами и дать шанс, — уходил, — он сглатывает громко, а Вики чувствует, как теряет опору под ногами, потому что падает прямо в него. В его душу. — Я правда не помню тех слов, что сказал той ночью, но если бы помнил, то не посмел даже шагу сделать, потому что с любимыми просыпаются. И я хотел проснуться с тобой, так как ты для меня любимая. Ты под кожей. Ты за рёбрами уже вшита. — Я ненавижу тебя, — шепчет так откровенно. — Я ненавижу тебя за то, что ты делал со мной все эти два года. Брал и отпускал, сбегал к другим, пока я, как дура, ждала тебя. Он целует слёзы, что льются градом, трётся своей колючей щекой от щетины о её нежную, гладит плечи, пока она нарушает свой обет молчания об одном единственном: — Я люблю тебя. Звучит так искренне, что у него всё содрогается внутри. Там рушится и заново строится сердце, как и у неё, находя источник тепла и излечения. Там почему-то кружево нежно оглаживает их. Она хочет, чтобы её поймали и не отпускали. И она тянется к его губам своими. Он целует так же нежно, как в ту ночь, но это не причиняет боль, это, наоборот, лечит. Шрамы аккуратно затягиваются, когда он мажет своими губами по её, проталкиваясь языком, а она льнёт к нему, держась за плечи, пока он за талию притягивает и одну руку на спину кладёт. Почему-то вместо привычной мясорубки бабочки порхают так непривычно, что плакать хочется не только от перегрузки нервной системы, но и от чувства взаимности. Он оттягивает нижнюю губу и зализывает, целуя теперь более уверенно, ведь теперь имеет на это право. Ведь теперь не уйдёт, а догонит и попросит поговорить. И научит её тому же. Вики растворяется в поцелуе, она в нём забывается, потому что скучала. Так остервенело, что молчала, а молчание равносильно признанию. Она так часто ему признавалась, что ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что вместо адекватного диалога — она разбрасывалась колкостями и не подпускала к себе. Ненавидела и за то, что так сильно желала его рядом. Ненавидела, что он для неё — это вечно цветущие розы алого цвета, потому что влюблена в них так же, как и в него. И целует сейчас его до боли в губах, до открывшихся ссадин и ощущает, что он её. Всецело. Он отстраняется и даёт им возможность отдышаться, потому что лёгкие болят от нехватки кислорода. От нехватки её запаха в них. Вики утыкается в его шею и отпускает себя. Больше не нужно прятаться, больше не нужно молчать, больше не нужно играть не свою роль, ведь её — это быть любимой и нужной. Он гладит по спине, целует в макушку и шепчет в волосы, параллельно вдыхая её запах: — Помнишь строки из той песни, которую ты заслушивала днями и ночами? Вики поднимает голову, смотря на него своими оленьими глазами, ведь не понимает, о какой он. — Какие? — I drown in your sea, I hope that you first save yourself, and then come for me. Вики улыбается, как дура, ведь он никогда не слушает эту группу, никогда она ему не включала их песни, потому что это было что-то личным, но, возможно, увлеклась, когда подпевала под нос, когда шила или готовила. Он заметил и запомнил, и строки даже помнит. Целует его вновь, но уже напитанная лёгкостью. Почему-то жить хочется и любить тоже. Светиться, как алмаз, тоже хочется. С ним всё хочется. Если кто-то хочет назвать их неадекватными — называйте. И гасите свет. Они хотят освещать эту комнату светом своих глаз, в которых трепещут чувства.

***

Люцифер смотрит на листы рисунков, которые отрыл в верхнем ящике комода, решив просто оттуда взять зарядку для телефона, ибо свою, кажись, забыл на работе. Они все изрисованы эскизами его татуировок до самых малейших деталей. Валяется так нагло в её кровати, раскинувшись поперёк с голым торсом и в родных спортивках. Вики же сидит за письменным столом на онлайн-лекции с включённой камерой и старается держать спину ровно, постоянно поглядывая в уголок экрана, где видно её отражение, чтобы вдруг не было заметно Люцифера, ведь не хочет, чтобы кто-то увидел его такой домашний вид. Она жадная. Он на фоне шелестит рисунками, самодовольно улыбаясь, потому что она повторила даже ту, что была набита относительно недавно. Углядела и её. После того дня прошёл месяц, не много, но и не мало. Они весь этот месяц учились, как именно нужно проявлять себя в отношениях, чтобы комфортно было обоим, потому что у Вики всё ещё острый язык, а у Люцифера мало терпения. Мартин с ними вообще с ума сходил, когда узнал, что они всё же сошлись. То целуются на кухне бесстыдно, что ему пришлось вопить, чтобы не опорочили барную стойку, за которой они едят. То душ принимают по сто часов вместе, из-за чего ему приходится вставать раньше, чтобы ещё и душ принять, и на занятия успеть. Настоящая каторга, но радуется их счастливым моськам. Так он это называет. В тот день, когда произошёл самый важный разговор в их жизни, Вики лежала на нём пластом, ведь не могла отпустить. Целовала каждый миллиметр тела, пытаясь насытиться, но не могла. Люцифер же перебирал пряди и рассказывал о том, как в неё влюбился, а девушка слушала с искрами в глазах, просила рассказать вновь, и он рассказывал. О том, что у него уведомления на неё единственную включены. О том, что на конференции той с ума сходил, желая сорваться к ней, и это был не побег, а время для них. Ошибся, извинялся за это поцелуями, а она принимала их, прижимаясь ближе. И рассказывал в особенности о том, что ощущал внутренний конфликт из-за этих чувств, потому что не мог даже дня пережить, если не видел её в поле зрения, что в мастерской поглядывал за ней, чтобы она не заметила. Что из кофейни после смены забирал не потому, что Мартин просил, а потому что сам хотел. Вики не замечала этого, потому что фокус был на свои чувства и одержимость, а теперь внутри трепет. Девушка же рассказала взаимно о том, как сама влюбилась, как чувствовала себя ходячим наркоманом без дозы, как держалась за секс, чтобы чувствовать его так близко к себе и к своему сердцу. И что её резкие фразы — это защита, попытки отхода, хотя дело было уже дрянь, чтобы пытаться уйти. И рассказала даже о том, что задумывалась о переезде, на что получила: — Я бы дверь вынес, чтобы тебя обратно вернуть. Внутри кружево ласкает. Да, между ними за этот месяц были ссоры, в основном на почве ревности, но они решили учиться доверять. Вики рассказала о том, что все блёкнут для неё на фоне других и даже смотреть на них не хочется, а он сам хозяин её сердца. Люцифер же удалил все диалоги с разными девушками и опубликовал их совместную фотографию, чтобы знали: нельзя, занят. Некоторых это, конечно, не останавливает, но они оказываются в блоке либо в тотальном игноре. Вики тяжелее доверять ему, но старается, потому что тот доказывает действиями. — До свидания, — она отключается от лекции и закрывает крышку ноутбука, потягиваясь на стуле. Время десять утра. Ей нужны кофе, никотин и поцелуи. Она снимает спортивную водолазку, потому что та была единственной, которая попалась на скорую руку, чтобы прикрыть отметины на шее, которые бесстыдно оставил ей её мужчина этой ночью. — Иди ко мне, — слышится за спиной. И она идёт, как ведомая. Падает на кровать рядом с ним, а он сразу же притягивает её к себе, откладывая рисунки на тумбу, чтобы не помялись. Убирает непослушные пряди ей за уши и тянется поцеловать, но она отстраняется, хитро смотря на него. Сканирует его лицо, замирая на мелких родинках. В глаза глядит, как заворожённая, но не даётся. Он вновь тянется, и она уворачивается, решив сыграть по своим правилам. Поцелуев хочется, но и не только их. Он хмурится в непонятках. Иногда её мысли и действия невозможно предугадать, как бы он ни пытался. И сейчас такая же ситуация, её переключает в момент, из-за чего лично его планы падают в лету. Вот что с ней делать? Испытывает его выдержку или что? Он пытается схватить её и прижать к себе обратно, чтобы к тому же шлёпнуть по аппетитной заднице, которую она так вызывающе выпячивает в их совместные ночи, но она уворачивается, приподнимая брови и усмехаясь. — Руки при себе держи. Сначала душ, — заключает она, и он с досадным мычанием падает на подушки, закрывая ладонями лицо. Вот только через минут пять на его телефон приходит уведомление о новом сообщении. Он протягивает руку к гаджету и выгибает бровь, потому что видит сообщение от своей. Заходит в диалог и давится воздухом, видя там фотографию с недавней фотосессии. На ней она наклонилась, чтобы извлечь что-то из сумки, и платье очертило линию бедра, мягко ложась складками при движении. Прозрачные чулки держались на тонкой резинке, делая ноги стройными и хрупкими на фоне строгих туфель на высоком каблуке. Волосы, тёмные и густые, спали по лицу, закрывая черты так, будто она намеренно оставляла их на полпути между откровением и скрытностью. Действует, как красная тряпка для быка, только тут без агрессивного тона. Тут возбуждение моментальное от её любви к грёбаным чулкам, из-за которых постоянно давится слюнями, и от желания его подразнить. В душ пошла она, как же. Он заходит в ванную в тот момент, когда она стоит обнажённой посреди маленькой комнаты и довольно улыбается своей шалости. Волосы убраны назад, пряди передние убраны за уши, словно покорная девочка, которая даже не собирается ослушаться, но знает ведь, что обманка. Знает, как она может играть на его нервах и как в её глазах плещется тот самый огонёк, который действует на него сильнее, чем что-либо. Закрывает дверь, оглядывая с ног до головы. Её тело — его личный храм, которому он готов поклоняться годами. Целой вечностью, особое внимание уделяя её бёдрам, которые не может не сжимать. У него на них фетиш, в прошлый раз он оставил отметины на внутренней стороне, как и следы укусов. — Я тебя выебу, Уокер, — прямо и без каверзных начал. И добавляет: — В особенности за эти ебучие чулки и те колготки в сетку. И он впивается в её губы остервенелым поцелуем, потому что внутри трос сдержанности рядом с ней рвётся в хлам. Он голоден до неё. Не может оторваться и не может перестать желать, потому что это преступление для него. А он законопослушный гражданин. Не зря ведь будущий юрист. Его руки впились в бёдра, впечатывая её в кафель, отчего она выгнулась, потому что резкий контраст температур заставил вздрогнуть и свести ноги, так как тянуло неимоверно. Он терзает её губы, не давая ей словить вдох, плавит и заставляет растечься, потому что между ног намокало стремительно. Ей слишком хорошо с ним. Она заводит руки за его спину, вплетаясь пальчиками в загривок, проводя игриво к затылку и перебирая непослушные смольные волосы, всё же сжимая у корней, потому что не хочет, чтобы останавливался. Стонет от того, что чувствует его ставший член, который упирается ей в бедро через ткань спортивок, а Люцифер этот стон ловит, меняя угол, и целует глубже. Отвечает ему на поцелуй со страстной нежностью, чувствует, как губы краснеют от трения кожи, а в глазах звёздочки от удовольствия, потому что закатывает их, отдаваясь наслаждению сполна. Ей всегда было недостаточно его, поэтому хваталась за каждый их секс, чтобы восполнить его присутствие рядом. И сейчас также, только теперь он полноценно её. Возбуждение начало отдавать болью внизу живота, а ноги уже невозможно сводить, поэтому она лезет рукой в его спортивки, оттягивая их вниз, зная, что белья на нём нет. Не успел надеть после прошедшей ночи, потому что утром подняли неожиданно из-за лекции, у него-то выходной. Вики обхватывает ладонью его член, ощущая его твёрдость, а Люцифер мычит в поцелуй, шипит и глухо стонет, когда она начинает оглаживать его головку, размазывая каплю предэякулята, начиная стимулировать, проходя ладонью вверх-вниз медленно и размеренно, чтобы прочувствовал каждое ощущение от их страсти, из-за которой тела полыхали в желании, которое только крепло с каждым днём. Она ловит через поцелуй его новый стон, хватая его губами и не может насытиться, потому что для неё — это наркотик в чистом виде. Её ведёт от того, что он проявляет своё удовольствие открыто. Опускается поцелуями на её шею, проходясь языком по каждой отметке, которую поставил, и прикусывает, подтверждая своё право. Она задыхается от этих действий, откидывает голову назад, вытягивая её чуть выше, чтобы открыть полный доступ к чувствительному месту. Все мысли сгущаются в одну точку и разрушаются под напором ощущений, которые приносят их стимуляции. Дрожь в теле поднимается сильнее, когда он переходит поцелуями к груди, захватывая жадно грудь ладонью, проходясь после по ней языком, чтобы захватить сосок, а другая рука сжимает ягодицу, оттягивая её и шлёпая. Её стон разлетается по ванной комнате и простреливает его рикошетом, из-за чего член дёргается. Внутри всё полыхает, но кружево стягивает сердца сильнее, распространяясь по всему телу, заменяя кровь в венах. Вики дышит через рот, продолжая стимулировать его член всё так же медленно, растягивая удовольствие, потому что хочет его в себе. До дрожи в коленях хочет, потому что добралась до того самого запретного плода, который называется занятием именно любовью, а не бездушным сексом, где из чувств — одна похоть. Люцифер играется с соском, проходясь по ним языком, чуть прикусывая и оттягивая, а она хнычет, цепляясь за его плечи практически с болью, потому что впивается в них ногтями. — Блядство, — выдыхает он в разгорячённую кожу, — какая же податливая. Переходит к другому соску, но уже не кусает, а выводит круги языком вокруг него, засасывает и оттягивает, выпуская с пошлым чмоком из собственного рта. — Я хочу, чтобы ты видела, как я буду иметь тебя, — хватает за горло и ставит перед собой, видя в отражении зеркала их двоих. Губы Вики пошло приоткрыты, в глазах туман и полная дезориентация, а у него дикий взгляд, в котором читается бесконечное желание. Хочется подчинить её, заставить трястись и затрахать до слёз, чтобы не играла в эти грязные игры с провокациями и проверкой на выдержку, но ведь знает, что не сработает. Знает, что она продолжит, потому что сходит с ума и разлетается на осколки от одного его властного голоса. Мазохистка, потому что закусывает губу от его слов и кидает глазами вызов. Он окончательно снимает спортивки, откидывая их подальше в угол, и пальцами проходит по её промежности, лаская и набирая влагу на пальцы. Вики на носочки привстаёт от того, насколько приятно, но её только за горло к себе прижимают, чтобы поцеловать и войти двумя пальцами, ловя стон наслаждения и облегчения, потому что внутри всё горит. Там пожар. Каждый её стон, каждое движение в неге возбуждения, каждый каприз — это его погибель, потому что он перестаёт себя контролировать. С тормозов спускает. Хочет замедлить себя, вкушать её совсем иначе, но не может, потому что зависим. Зависим настолько, что хочет слышать стоны со своим именем, которые слетают с её влажных губ. Видеть, как она подставляет горло, чтобы отсосать ему, а после выгибаться дикой кошкой, когда он отлизывает ей, желая насытиться. Но ему всегда мало, даже сейчас. — На себя смотри, — целует и дёргает, заставляя видеть себя с распухшими губами и насаживающуюся на пальцы со сведёнными коленями. Ноги не держат от слова совсем, потому что только сильнее стягивает от этой картины. В особенности от его самодовольной ухмылки, которая расцветает на его лице. Выглядит, как сытый кот, хотя у него черти в глазах горят, там виднеется она перед ним в таком ракурсе. Закусывает губу, делает невинный взгляд и смотрит в его тёмные радужки, чтобы выстрелить на поражение: — Трахни. Меня. Дышит, как загнанный зверь, от одной лишь фразы и теряет самообладание в ту же секунду, как с губ слетает эта фраза. Это безумие. Так не бывает. Но между ними всё ненормально, они ходячий хаос, два грёбаных огня, которые друг друга заливают керосином, чтобы языки пламени до неба дошли. Чтобы даже в небесной канцелярии знали о том, насколько они сносят крышу друг другу. Он пальцы внутри неё разводит в стороны, добавляя третий, а у неё глаза закатываются, но хнычет, ведь этого недостаточно. Руку за спину заводит, шлёпая его по бедру. — Сама на него насадись, — рычит он, когда она вновь дотрагивается своими пальцами до толстого члена. Она усмехается, растягивая губы в наслаждении и закусывает нижнюю, не пряча улыбку, а он жадно ловит это в отражении, татуировкой выводя на черепной коробке, чтобы запомнить эту ахиренную картину, которая отдаёт драйвом. Он вытаскивает из неё пальцы медленно, и она практически сразу же заменяет их его членом, который вводит в себя до конца, бёдрами поддаваясь назад, чтобы раздался пошлый звук соприкосновения его бёдер с её задницей. Целует в щёку, хвалит её, а она теряет равновесие от удовольствия, но знает, что не упадёт — её крепко держат одной рукой за горло, а второй наматывают волосы на кулак. Прижимается к нему вплотную, когда он, держа за волосы, наклоняет голову вниз. — Смотришь? — она кивает, как в прострации. — Смотри. И не медлит, переходя на ритмичный темп толчков внутрь неё, из-за чего она стонет звонче, увереннее, и смотрит на них в отражении зеркала, где видно всё: и её тело, исписанное узорами отметин, и его губы, выцеловывающие шею, его глаза, которые смотрят в её с такой жадностью. Видно и то, как её тело каждый раз поддаётся вперёд из-за толчков и как послушно она его принимает, подстраиваясь под его темп и насаживаясь в ответ. Звуки шлёпков раздаются эхом, просачиваясь в них двоих. Они сливаются в одно тело, в одно единое, которое так болезненно начиналось, но так сладко продолжает только расти, ведь впереди вечность. Потому что нет таких других, которые бы сносили друг другу голову в сумасшествии от чувств, которые сейчас фейерверки внутри пускают. Он убирает руку с её горла и наклоняет вперёд, заставляя руками опереться о раковину, но всё также давая полноценный обзор на то, как выглядит их секс со стороны. И в особенности на то, как он, как маньяк, смотрит на член, входящий в неё и как естественная смазка распределилась на нём. Ненормальный пошляк. Но это только сильнее возбуждает Вики, потому что он выходит медленнее, но жёстче входя. Как ягодицу сжимает свободной рукой, раздвигая, чтобы лучше обзор был. — Извращенец, — хрипит она, закатывая глаза вновь от мощного толчка. Тот усмехается, шлёпает по заднице и снова оттягивает ягодицу в сторону. — Ты слишком сладко принимаешь меня. Твою мать. У неё от этой фразы в позвоночник простреливает, а она чувствует, что скоро её настигнет разрядка, потому что тому иногда нужно рот затыкать, чтобы не говорил такие горячо-возбуждающие вещи, но он остановиться не может, потому что сам доводит себя до этого из-за её реакции. — Расставь ноги шире, — командует он, и она слушается. Он разматывает волосы, ухватываясь обеими руками за её бёдра, буквально натягивая на себя быстрее, а Вики роняет голову, не в силах больше держаться. Ей хочется кончить прямо сейчас, но он замирает в ней, видя, как она готова погореть в оргазме. Недовольно мычит и ерзает, чтобы продолжить, но он удерживает её, не позволяя. Хватает за горло, возвращая обратно и укладывает на свою грудь спиной, целуя в висок. Одну руку кладёт на грудь, сжимая её, а другую — на низ живота, надавливая, чтобы усилить внутренние ощущения от собственной наполненности. Хочется вырваться, чтобы он не издевался над ней так, но не может, потому что тот закусывает мочку уха и шепчет: — Смотри на себя. Смотри на то, как будешь кончать на моём члене. Блять. Да пошёл ты, Люц… Она стонет, когда он начинает толкаться, потому что чувство наполненности ебанутое. Крыша протекает, её сносит к хренам, не может остановиться стонать. Люцифер невозможный, он самый настоящий извращенец, потому что у него фильтр со рта слетает только так. Ещё и давит медленно, чтобы видеть её выступившие слёзы от удовольствия, так как контролировать себя перестаёт. Она словно умирает и возрождается вновь, когда он такое с ней вытворяет. Чувствует, что он сам на грани, когда начинает ускоряться, и по её телу расходится электрический ток, из-за которого она дрожит в его руках, потому что невероятно хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Обмякает, пытается отдышаться, но он не даёт, потому что делает последние толчки. Её ноги не держат, поэтому ему приходится взять её на руки, раздвинув их так, чтобы и ей было видно, как он входит в неё. Это ещё сильнее отзывается в ней, усиливая оргазм, потому что стимуляция не заканчивается. И ему точно нужно заклеить в следующий раз рот, потому что: — Хочу, чтобы ты видела, как я кончаю в тебя, — усмехается нахально. И она видит. Видит, как он замирает в ней, потому что дошёл до пика, издавая хриплые стоны от собственного удовольствия и оргазма, а его член, который практически до упора находится в ней, дёргается, оставляя потоки семени в ней. Чувствует изнутри то, как разливается по её стенкам, а она сжимает его сильнее, из-за чего шипит. В голове пустота, из неё вытрахали всё, что вообще возможно было. Опускают на ноги, но не выходят, принимаясь целовать в спину. Она губы облизывает, пытаясь отдышаться. — Ты выходить из меня собираешься? — выдыхает она, пытаясь слезть, но он держит. — Нет, в тебе слишком хорошо, — и оставляет поцелуй-бабочку на спине. Им вообще слишком хорошо вдвоём после того, как поговорили, признались в тех чувствах, которые разрушали их, и теперь залечивают раны друг друга, неся в сердцах кое-что важное. Такое чувство на букву «л». Любовь? LV — Lucifer, Viki. Да, точно любовь.

***

Она стоит в гостиной перед футляром платья, задумавшись о своём. Пару дней назад ей приспичило его переделать, а точнее перешить алые капли, которые были расположены на бедре до этого момента. За барной стойкой стоит Люцифер, читая статью Лакса, до прочтения которого всё не доходили руки, хоть и скинул он её относительно давно. С ним, спустя некоторое время обсуждений, решено было уменьшить количество общения до минимума, потому что тот всё же не сдавался подавать знаки внимания, по мнению Люцифера. Вики же тогда попросила доверять ей, но и сделала шаг навстречу просьбе своего мужчины. Общение с белобрысым сведено до минимума, да и у того девушка появилась. А женская ревность — самая страшная вещь, её лучше избегать. — На удивление, неплохая статья, — заключает Люцифер, выпивая чай из кружки до дна. Вики оборачивается к нему. — И что там? — он обходит стойку и приближается к ней, оставляя пару поцелуев на её губах. — Что моя девушка самая невероятная. Вики по-доброму морщится, ибо у него иногда бывают такие ванильные приступы, но ей приятно слышать это звучащее «моя девушка». Ей плевать, что в статье. Ей не плевать на то, какие эмоции от неё испытал Люцифер, а тот вполне спокоен и комплименты ей отвесил. Он переводит взгляд на футляр, где покоится платье, над которым она трудилась последние месяцы чуть ли не в припадке. Покоится то, что раскроет ему всю правду о значении кружева для неё. — Что это? — кивает он и садится рядом с футляром, а Вики вдыхает глубоко, руки убирает назад и собирается с силами. Люцифер тянет руку, чтобы открыть, но она ударяет его по руке, как ребёнка, который тянет руку к сладости, ещё не съев суп. — Руки, — и убирает его подальше, садясь рядом. — Это платье. Мой семестровый проект, который я спроектировала и сшила, но у него есть особое значение, — голос немного подрагивает. — Хорошо? Рассказывай, — берёт он её ладонь в свою и целует, хваля молчаливо её труд. — Кружево — это изделие, которое плетут из нитей, что сливаются друг с другом в ажурный узор. Оно украшает и придаёт нежности общему виду, — Люцифер хмурится, не понимая вообще ничего. Ему теорию будут рассказывать? — Платье шилось в тот период, когда для меня одержимость состояла из семи букв. Из твоего имени. Изначально оно планировалось красным, после я всё уничтожила. И начала с другого цвета — белого. Белый в моём понимании — это шанс, надежда на мои чувства, которые я хранила тебе. Цвет искупления и чистоты. Впоследствии я захотела сделать его чёрным, полностью перешив всё с самого начала, но сохранила ему шанс стать белым, — она переводит дыхание и видит, как он внимательно её слушает, продолжая целовать руку. — После я решила добавить важную деталь — серебристые рёбра, которые создают образ корсета у груди, — улыбается, когда видит, что он прищурил взгляд. — И добавила ещё деталь в виде алых страз, которые похожи на капли, но переместила их в другое место. Выдаёт так, словно главный секрет своей жизни рассказала. На самом деле она свою душу вспорола и хочет его ему показать, надев на себя это платье, которое является олицетворением их отношений. Тот опускает руку и спрашивает лишь одно, но самое важное: — Что означала вставка про кружево? Вики улыбается, понимая, что не ошиблась в своём выборе. — Мои чувства похожи на кружево, на нити, которые сливались друг с другом в один большой узор, в который я влюблена. Он улыбается в ответ и целует её, притягивая к себе за подбородок. Сладко проводит по губам языком, желая углубить, но она отстраняется, не давая этого. — Сначала я его примерю на себе, а после можешь целовать сколько угодно. Скрывается за дверью с футляром. Аккуратно надевает платье, чтобы ничего не повредить, и на чёрных длинных волосах закрепляет фату. На днях она купила туфли под него — белые лодочки, от которых кружево идёт вверх, скрывая щиколотку. Выглядит неестественно для себя, что предпочитает чёрный гардероб или мужские футболки Люцифера, которые носит поверх кожаных шорт и колготок. Сейчас она олицетворяет и правда тот смысл, что вкладывала в него. И почему-то именно сейчас оно пахнет пионами. Потому что любит и любима. Она выходит из комнаты, стуча каблуками по ламинату, привлекая внимания Люцифера, который сидел в телефоне. Он замирает, взглядом медленно переходя от ног к макушке. Когда-то Вики не могла дышать. Точнее, она не знала, как сделать вдох. Теперь они поменялись местами. Не может оторвать взгляда, потому что смотритсмотритсмотрит. Не может насытиться тем, насколько прекрасно она выглядит в этом платье и насколько невероятно оно само. Прикоснуться хочется, но она правда само искусство. Его Вики. — Чувствую себя самым настоящим дьяволом, — шепчет он, подмечая, сколько много кружева на этом платье. Её чувств к нему в белом цвете. — А я тогда кто? — А ты ангел, — говорит он уверенно и продолжает: — Моя мрачная эстетика в белом обличии наших чувств. Она смущённо улыбается, подходя к нему ближе, но цепляется взглядом за то, как именно выглядит в отражении зеркала в гостиной, когда за её спиной стоит Люцифер. И правда дьявол. И правда ангел. Останавливается, всматриваясь, потому что мужчина любуется, а Вики задыхается от его взгляда через зеркало. Улыбается глупо, а он влюбляется ещё сильнее, зная, что сшила его, вдохновляясь своими чувствами к нему. Что дала шанс белому, когда нужен был чёрный. И стразы перешила с бедра на то место, где сердце должно быть. Прямо за рёбра, показывая алые кровоподтёки, ведь без боли они туда не были вшиты. Подходит к ней в упор сзади и держит за бёдра, скользит по бархату грубыми ладонями, поворачивая к себе, и целует забвенно, понимая, что никогда не насытится. — Дай обещание, что пойдёшь в нём под венец со мной, — говорит между поцелуев, чувствуя её вдох от неожиданности и громкости этих слов. И почему-то такое же нежное и кружевное выдыхается ему в поцелуй: — Обещаю. Даёт ему его, ведь сердце уже отдала с концами. «Ты — это заснеженные розы. Ты — мой хаос. Моё личное творение Боттичелли. Ты — искусство.»