breathtaking

      Юнхо пугает Уёна, совершенно того не замышляя. Каждый день. Манерой держаться, тем, какие слова он выбирает для своих предложений. Люди не держат спину идеально прямой так долго. Люди не перескакивают на среднекорейский, когда слишком увлекутся разговором. Он давно перестал улыбаться с ним так, как улыбается на людях. Не имитирует то тепло, которого нет. Настоящий Юнхо был только для него. И он был прекрасен.        Уён чувствовал себя героем романтической дорамы: за ним ухаживал неизменно гладко выбритый господин в идеальном костюме, любивший чрезмерные и вычурные жесты. Никто не догадывался о его истинном возрасте и роде деятельности. И он всегда был свободен для Уёна. Подле него возникал волнительный трепет: Юнхо думал, что так даёт о себе знать остерегающий инстинкт жертвы, Уён считал это симпатией.       Одним осенним вечером его чёрные, немного усталые, но всё ещё хищно цепкие глаза разглядели Уёна среди толпы танцевавших. Юнхо видел, как поверх жилы на его бронзовой шее собрался пот, видел смазанную подводку, пляску бликов на россыпи его серёжек. Сначала влечение. Потом — навязчивое желание повторить. Многим позже — привязанность. Неожиданная, искренняя. Сейчас — нежелание отпускать.       Юнхо попросил Уёна отыскать одежду, в которой он встретил его впервые. Ещё один вычурный жест господина Чона. Именно в такие моменты Уён чувствовал себя особенным, единственным. Разумеется, он не запомнил, в чём слонялся по клубам много лет назад, но в памяти Юнхо тот день навсегда останется ярким. И скоро он прольёт на дни Уёна такой же свет — ослепительный, отчуждающе холодный.        Чёрный внедорожник — лучший способ вызвать уважение лишь одним появлением на дороге — ждал Уёна у проходной жилого комплекса. Юнхо был занят подготовкой весь день, и от его вида по коже прошла моросящая дрожь. Снова. Как в тот раз, когда на талию Уёна из ниоткуда легла ледяная рука. Тот дёрнулся ни столько на прикосновение, сколько на холод, пронзивший Уёна через ткань. Когда он обернулся, ему пришлось задёрнуть голову, чтобы встретиться с Юнхо глазами. За два трека они перешли от сверки намерений до того, что Уён выразил желание выпить текилы с его пупка, если он такой же ледяной. До этого в ту ночь не дошло. Он даже имени его не узнал и просто стонал «сука», пока его щека тёрлась о крышку бачка. Член Юнхо тоже был холодным. И это был, мать его, лучший член в его жизни. Он пробовал подержать дилдо в морозилке, но всё же решил просто набрать ему снова.        — Мы вернёмся в то же место? — опустив очки, спросил Уён после короткого поцелуя, который лишь под его контролем сместился с щеки на губы. Если Юнхо не подстёгивать, привычки у него порой как у аджосси.       — Тот клуб закрыли пару лет назад. Мы поедем за город. Поспи. Тебя укачает.        Разумное предположение. Зная, что его скоро обратят, Уён основательно озаботился тем, чтобы встретить бессмертие в лучшей форме, на которую он способен. Поэтому старался питаться функционально и побольше тренироваться, оставив у косметолога среднегодовую зарплату офисного клерка. Последние пару дней он не пил, а лишь полоскал горло и сразу сплёвывал, чтобы лишняя вода не переступила порог вечности вместе с ним. Он стал смотреть в зеркало чаще, чем обычно, голова болела по утрам и к вечеру, и перед глазами часто возникала расплывчатая пелена. Но он знал, зачем это делает. И он знал, чем это закончится. Юнхо никогда не просил его быть идеальным — он полюбил его засранцем, для которого юность была лучшим и единственным уходом и лекарством. Но он заслуживал идеала подле себя.       — Я не устал, — бодро парировал Уён. Его пробирала странная гордость от того, что если его и укачает, то вырвать будет нечем. Голод сегодня ощущается вкуснее обычного.       — Тогда смотри, пожалуйста, вперёд и не отвлекайся на телефон, — мягко тронувшись, попросил Юнхо и не глядя щёлкнул за Уёна ремнём.       — Ты как бортпроводница, Юно. Пристегните ремни, приведите кресло в вертикальное положение и выньте наушники на время взлёта.        — Да, и ты будешь меня слушаться. Сегодня это в твоих интересах.       Глаза Уёна сверкнули обсидиановыми молниями. Спустя мгновение Юнхо услышал, как его сердцебиение стало чаще.        — А ты дашь мне леденец, чтобы меня точно не укачало?       Даже боковым зрением не глянул на оживленное движение вокруг. Лишь смотрел, как не способное краснеть лицо испещряют морщинки улыбки.        — Давай хотя бы из центра выедем.       — Ладно… — его рука, тем не менее, расположилась между ног Юнхо. Сегодня он пытался притворяться повседневным, но джинсы на нём сидели неестественно, крича о том, что они только что из магазина. Напоказ в Юнхо было много симпатичного, но зловеще фальшивого. Людей такое располагает.       Уён водил пальцем вдоль шва. Настойчиво, монотонно. Так, чтобы рано или поздно даже эта глыба терпения сама подалась ему навстречу с тихим рыком. Поначалу Уён думал, что Юнхо с ним играет в недотрогу. Это противоречиво раздражало и заставляло учинять провокации, чтобы получить хоть сколько-нибудь внимания, пускай и сквозь стиснутые зубы. Многим позже Уён понял, почему Юнхо держался так отстранённо. У него не было проблем с голодом, но были проблемы с нюдсами, которыми заваливали его, пока он охотился, и обиженно удаляли их через пять минут. Юнхо ускользал под утро не потому, что не ценил их отношений за пределами постели, а потому, что занавески Уёна были без блэкаута, и было бы чертовски странно как-нибудь притащить их вместе с презервативами. Можно сказать, что Уён взял его измором. Юнхо предпочитал думать, что он дал время симпатии настояться.       — Слушай, а как у тебя вообще встаёт? Для этого же кровоток нужен. И… э-э-э… сперма, откуда она берётся? Это типа переработанная кровь? И вообще, зачем она тебе, ты же не можешь зачать?       — Столько раз я в тебя кончал, а ты только сейчас задумался? — усмехнулся Юнхо и чуть приспустился на сидении.        — Вопросы мироздания… часто посещают людей в моём состоянии.       — В возбуждённом?       — Нет, при смерти.       Юнхо не понравилась та непринужденная лёгкость, с которой Уён произнёс это слово. Будто его дар стремительно теряет ценность оттого, что не страшит. Он не подал виду, лишь сжал ладони на руле чуть крепче. Осёкся спустя один удар чужого сердца — именно так себя ведут люди, когда они напуганы. Пытаются вернуть контроль над ситуацией любым доступным способом. Для Уёна секс был языком, на котором он разговаривал не хуже, чем на родном. Никогда не замалчивал, чувствовал, что и когда делать, как прикоснуться, не стеснялся просить и спрашивать. По сравнению с его уровнем носителя, Юнхо, дитя эпохи других ценностей и нравов, был, пожалуй, середнячком с натяжкой. С перспективой продвинуться до уровня выше среднего.        Получается, этот минет будет в некотором роде терапевтическим. Бицепс напрягся лишь на долю секунды, а ширинка уже была расстёгнута.       — В сперме ведь… мало калорий? — игриво проговорил Уён, проводя кончиком носа вдоль члена. От его дыхания кожа Юнхо натурально горела даже через ткань.        Намеренно медленный, чуть втягивающий в себя поцелуй. Ещё один. От Юнхо особо ничем не пахнет, Уён к этому давно привык. Разве что сытым от его лица доносилась кислинка железа.        — В следующий раз, когда ты это будешь делать, тебе будут мешать клычки, — Юнхо погладил согнувшегося Уёна по спине, — не сразу научишься убирать их.        — Значит, ты считаешь, что я сразу брошусь тебе сосать, даже не освоившись? — в знак крайнего несогласия Уён приспускает бельё, беря член в ладонь.        — Что тебе ещё будет делать целыми днями?       — Прочитаю все книги, что хотел.        — Нет уж, — Юнхо сворачивает на однополосную дорогу меж высоких сосен.       — Расскажи мне, как случится наш первый раз, — обведя головку языком, попросил Уён, — новый первый раз.        Он не подпустил его к себе вчера. И позавчера. И на всякий случай в день до этого. Хотел умереть тугим. Юнхо ценил этот жест, и они натягивали один флешлайт на двоих, как два идиота. Кромешное кощунство, когда кожа не скользит по коже, и никакого проникновения не происходит. Когда-нибудь он уломает Юнхо поменяться. В конце концов, у него вечность впереди.       — Ты станешь быстрее, но это будет ошеломительно. Когда я возьму тебя, у тебя сразу закружится голова. Каким бы нежным я ни был, прикосновения будут жечь, сенсорно. Возбуждение станет другим — менее телесным, но более… ментальным. Твой первый стояк… — Уён взял член в рот, и Юнхо ненадолго замолк, всё ещё без труда следя за пустой дорогой. — Он будет зудеть голодом. Поначалу будет трудно отличать голод от возбуждения. Но я тебе… — Уён облизнул ладонь и приложил её к мошонке, продолжив насаживаться ртом. — Я буду помогать. Тело будет заживать незамедлительно, и сжимать ты меня будешь ещё сильнее, чем раньше. Сможешь кусать, где хочешь, кормиться, если захочешь, зубы чесаться будут нестерпимо. На охоту я тебя не пущу, но… — пальцы Уёна сжались. — Голодным я тебя не оставлю. Будешь валяться в крови и сперме, сколько захочешь. Хоть век, хоть два.       Уён приподнялся на локте и спросил:       — Это всё про меня. А что будешь чувствовать ты?        — Я… — Юнхо ненадолго задумался, — мне будет приятно перестать себя сдерживать. Каждый раз с тобой внутри меня словно приборная панель. Она отслеживает, насколько можно надавить, и я постоянно на неё оглядываюсь. Не бояться тебе навредить… или потерять… это не совсем про секс, но я буду долго улыбаться этой мысли.        Короткий щипок внутренней поверхности бедра. Нельзя про не про секс. Ладно.       — С вампирами это немного больше про энергию. Не менее хорошо, просто по-другому. Страсть может приобрести немного… садистский оттенок. Когда много чего можно, аппетиты растут быстро, — от нарастающей громкости чавкающего звука страшно хочется откинуть голову и раздвинуть ноги, но вместо этого Юнхо ненадолго удерживает Уёна на месте за волосы. — Я уверен, тебе понравится со мной драться. На остатках своей крови ты будешь очень сильным. Сможешь меня завалить. Обездвижить. И сделать всё, что хочешь, — стон раздаётся прямо поверх его головки в ответ на этот недвусмысленный намёк, — мы будем равными. И свободными.        Пику предшествует недолгий момент тишины, раздираемой хриплым дыханием. Сперма не имела особого вкуса, просто густая вода, стёкшая с медной крыши. Интересно, она станет пахнуть иначе? Станет пахнуть Юнхо? Протерев уголок рта тыльной стороной ладони, Уён, как ни в чём не бывало потянулся за влажными салфетками в бардачок. Ему действительно стало спокойнее.       — Долго нам ещё?        — Минут сорок. Давай я остановлюсь, и ты переберёшься назад, поспишь.       — Зачем останавливаться? За рулем господин, который старше любой машины на Земле.        — И ты этому старику только что отсосал.       Уён прыснул и скинул кроссовки. Пока он перелезал на заднее сиденье, Юнхо успел его шлёпнуть.       Положив согнутую руку под покруживающуюся голову, Уён пробормотал, прикрыв глаза:       — Если ты меня разлюбишь, когда я перестану быть человеком, я найду тебя и убью. Пока буду сильным и кровяным. И член отставлю как сувенир.       Юнхо ухмыльнулся и глянул в зеркало заднего вида:       — Ты думаешь, я люблю тебя только за то, что ты тёплый? Кроме этого ничего по сути не изменится. Ты меня любишь за температуру?       — Дай подумать… я люблю тебя за бабки… другие ресурсы… за безопасность… за то, как чувствую себя рядом. Но не за член из морозилки. Ты прав.        — Может, я буду немного скучать по заднице с подогревом. Но это ни в какое сравнение не идёт с тем, что я смогу с тобой сделать.       Сны Уёна всё больше походили на маленькие обмороки: ни чувства возобновления сил, ни радостного пробуждения, только тяжёлый затылок и расфокусированная слабость. Он лежал на чем-то не очень мягком. Где-то, где было не очень светло и сыровато.       Юнхо не был рядом, но услышав, что Уён проснулся, принёсся к нему лёгким сквозняком. Провёл пальцем по его впалой щеке и прошептал:       — Мы на месте. Всё готово.        — Ты знаешь, как морги выглядят? Очень на него похоже.       Помещение, кажется, было подвалом, из которого вынесли абсолютно всё, кроме жутковатой кушетки, на которой Уён лежал. На него светила неяркая лампа, наверняка, чтобы ему не было так страшно. Юнхо предупреждал, что превращение обернётся длительной агонией, и, несмотря на то, что вероятность его не закончить нулевая, в процессе можно навредить себе и окружающим. У Уёна заныло сердце: он этого не вспомнит, а вот Юнхо — не забудет. И хоть они договорились сделать всё быстро и без помпезности, теперь почему-то хотелось позволить себе немного церемониальности.        — Извини… — холодные губы виновато целуют костяшки.       — Ничего. Было бы ещё более странно, если бы ты тут всё, не знаю, цветами обставил и подушек накидал.       — Могу начинать тебя пристёгивать? — Юнхо участливо кивает на путы, приваренные к кушетке.       — Конечно. Мог бы и во сне это сделать.       — Я бы не посмел…       — Я тебе доверяю.        Потупив улыбку, Юнхо щёлкнул первым зажимом, и металл сомкнулся вокруг голой щиколотки.       — Ты очень красивый сейчас.        — Потому что весь в твоей власти?       — Потому что ты так для этого старался. Может, мне стоило сказать это раньше, — он переместился к другой ноге и чуть поднял штанину, за чем последовал звонкий щелчок, — но в тебе уже сейчас проглядывается что-то… не до конца человеческое. В худобе, бледности… ты будто намеренно стремился к этому. Благородная аскеза, — ладонь легла поверх талии, и казалось, что Юнхо может обхватить её ладонями, до того тонкая. — Кожа… так натянута, под ней ничего лишнего… это совершенно. Такой изящный цвет… с отливом оливы. Я счастлив видеть тебя таким. Это далось непросто. И я знаю, что ты от себя в восторге.       Уён смущённо улыбнулся, позволяя заковать свои запястья. Самая красивая улыбка в жизни Юнхо — сухая, чуть измученная. Он заворожённо смотрел на то, как проступили скулы Уёна, как очертилась челюсть. То, какими огромными озёрами стали его глаза. То, какой точёной хрупкостью он обзавёлся. Как у произведения искусства, которым можно лишь восхищаться и оберегать. Было бы у Юнхо какое-никакое дыхание, его бы перехватило от одного взгляда на Уёна. Он никогда не скрывал своего обожания, но ещё никогда ему так сильно не хотелось заявить о нём во всеуслышание.        — Ты подаришь мне эту красоту навсегда? — прошептал Уён, когда Юнхо закончил с обездвиживанием и навис над его лицом.        — Конечно, — их губы коснулись друг друга чуть ритуально, бесстрастно.       Уён почувствовал пальцы на своей шее. Холодные, но в этот раз по-особенному. Глубоко в животе резануло тупой болью, будто средоточие человечности взмолилось от неё не избавляться.        — Я тебя люблю, — прошептал Юнхо, и Уён услышал, как проскользнула восходящая тональность в последнем слове.       Он не успел ответить.