Терять равновесие

Реджина не знает, когда это началось, и не может даже предположить, когда закончится, но всё же каждое прикосновение Роксаны вызывает внутри неё целый переворот чувств, напоминающий медленный вальс осенней листвы. Она сосредоточена как всегда, но отчего-то желает совершить ошибку, неправильно склонить ладонь, чтобы вечно мёрзлые руки Роксаны поставили их в правильное положение. Осанка Реджины напоминает каменную стену, но возможно, Монтгомери видит в ней Пизанскую башню — это бы объяснило, почему она так часто кладёт ладонь между её лопаток, выпрямляя спину аккуратным движением. Взгляд ученицы ровный, прямой, блуждающий по нотам на пожелтевшей от времени бумаге. Неясно зачем — она давным-давно выучила содержимое, тренировала их днём и ночью, чтобы услышать долгожданное признание и тихую похвалу, которая так редко срывалась с губ Роксаны, словно подобное доставляло ей физическую боль. Женщина вслушивается в мелодию под пальцами ученицы и отворачивается, чтобы широко открыть окно, впуская в помещение прохладный апрельский воздух. Реджина сдерживается, чтобы не обернуться, взглянуть на чужой силуэт, который под солнцем словно обрамлён золотистым контуром. Воздух проникает в комнату словно сигаретным дымом — медленно и отстранённо, впуская аромат свежести. Он окутывает Реджину, и этот запах смешивается с привычным ароматом старого дерева рояля, воска для паркета и едва уловимым, горьковатым духом, что всегда витал вокруг Роксаны, — запахом тёмного кофе и холодного мрамора. Монтгомери, прислонившись к подоконнику, представляет собой картину отстранённого спокойствия. Солнечный свет выхватывает из полумрака резкие черты профиля, белизну воротника, длинные пальцы, лежащие на прохладном камне подоконника. Тёмные волосы достигают лопаток, родинка над верхней губой кажется почти незаметной. Пальцы Реджины, будто обладая собственным разумом и памятью, продолжают перебирать клавиши. Это всего лишь правильная последовательность нот, не имеющая ни души, ни смысла, но девушка не может просто перестать, как бы ей не хотелось. — Полагаю, на сегодня достаточно. — Роксана прокашлялась и обернулась. Её глаза скользнули по фигуре Реджины, задержались на шоколадных локонах, а затем она улыбнулась краешком губ. — Ты... делаешь успехи. В том, как взгляд учительницы задержался на ней, показалось Реджине чем-то, что однозначно выходит за рамки привычного и тошнотворного профессионализма. У неё по сердцу готовится пробежать первый раскол от непереносимой искры. Улыбка краешком губ — этот редкий, почти призрачный изгиб — обожгла сильнее, чем любое открытое одобрение. Желание встретиться с этим ледяным взглядом прерывалось страхом увидеть в нём привычную строгость. Порыв броситься к ней, излить всё, что копилось месяцами —заканчивается железной хваткой самоконтроля и вбитой годами дисциплиной. — Спасибо. — Голос ученицы даже не дрогнул, но девушка прекрасно ощущала, как в одно мгновение её ладони вспотели, а ноги стали ватными.

***

В кабинете привычно пахло сигаретным дымом, книгами и духами Роксаны. Женщина сидела рядом, закинув ногу на ногу, и лишь иногда поглядывала на длинные пальцы Реджины, порхающие по клавишам словно бабочка. Ученица боялась сбиться. Не из-за возможного выговора, а потому что этот редкий, почти интимный момент — когда Роксана не ходила по комнате, не смотрела в окно, а просто сидела и слушала — был слишком хрупким. Реджина впитывает её внимание как бумага чернила — она с особым смущением краем глаза поглядывает на Роксану, разглядывает строгие черты и задерживается на глубоких глазах. Она по случайности ошибается, и поспешно отворачивается, прекращая игру. Роксана поворачивает голову в её сторону. — В чём дело? Вопрос кажется искренним, без строгости в голосе или хриплости. Реджина несколько секунд молчит, уставившись на белоснежные клавиши. — Ничего. Я задумалась. По сути, она и не врёт — мысли в голове резко переворачиваются, остаются неприятным послевкусием горя и непозволительного отчаяния. Монтгомери молчит тоже, но затем встаёт с кресла и подходит к Реджине сзади, положив ладони на её плечи. Это прикосновение обожгло сквозь тонкую ткань блузы, как ток. Оно было неожиданным, но не резким — тяжелым и уверенным, словно Роксана не просто касалась ее, а возвращала на место, пригвождала к реальности. Её ладони слегка сжали чужие плечи, чуть разминая. Реджина неосознанно задержала дыхание, ощутив как прикосновение выбивает её из колеи. Она чувствует, что влюбилась в Роксану так не вовремя, так неподходяще и в самый ужасно нелюбимый месяц. Майский воздух, жара и конец учебного года ей не нравятся. Не то чтобы ей хотелось бы что-нибудь менять и предотвращать, просто прожить всё снова и по-настоящему — вновь задержать взгляд на Монтгомери впервые, услышать тихую, осторожную похвалу, и ощутить как губы сами растягиваются в улыбке. Желание пережить все сначала было не бегством, а жаждой — ощутить ту же самую дрожь узнавания, тот же самый тихий восторг, когда она поняла, что хочет звучать именно для этого одного, самого строгого слушателя. — Успокоилась? — Спрашивает женщины, и получив утвердительный кивок, она убирает руки и возвращается в кресло. О собственном желании закурить она вспоминает не сразу, но стоит ей исправиться, как тлеющая сигарета уже покоится меж её двух пальцев. Это прикосновение было столь же неожиданным, как и её уход. У Реджины очень точно складывается в памяти это ощущение, и тонко забывается от скрывающейся тревоги. Возможно, всё происходящее лишь глупая игра её влюблённого разума, и на деле, Роксане ровным счётом плевать на Реджину. Взгляд девушки упал на ее собственные пальцы, застывшие на коленях. Они все еще помнили вес и форму тех клавиш, но теперь в их памяти смешались два ощущения: холодная гладкость слоновой кости и обжигающее тепло человеческих ладоней. Тишину в комнате теперь нарушал лишь тихий шелест тления на кончике сигареты. Она вновь превратилась в каменную статую, и наверное, даже не думала о том, что этот момент хоть что-то значил. Для неё это не более, чем попытка наладить порядок и расставить всё по своим местам. Никакой тайны, никакого скрытого смысла, только функциональность. Для Роксаны это могло быть равноценно тому, чтобы перевернуть страницу нот. И эта простая, рациональная версия казалась самой мучительной. Потому что если это правда, то всё — и трепет, и задержанное дыхание, и этот внутренний переворот — было лишь ее собственной, жалкой выдумкой.

***

Роксана захлопывает томик случайного романа и переводит взгляд на часы. Реджина была до боли пунктуальной, и поэтому женщина не могла даже надеяться, что им удастся поговорить перед началом занятий. Она каждой клеточкой организма предвкушает присутствие ученицы и всё ещё ощущает шлейф сладких духов. И вот оно — лёгкое эхо шагов в коридоре, едва уловимое, но её слух, отточенный годами музыки, улавливает его первым. Всё её существо настораживается, будто струна, которую тихо-тихо тронули смычком. Она неосознанно задерживает дыхание и переводит взгляд в окно. В конце концов, ей абсолютно всё равно — по крайней мере, именно так она убеждает себя, поворачивая голову к зеркалу, чтобы поправить укладку и убедиться в сохранности макияжа. От мыслей о Реджине она будто сгорает. Дверь приоткрывается. Роксана не поворачивается, делая вид, что все ее внимание поглощено линией своего воротника. Но краем глаза она уже видит знакомый силуэт, ловит легкое движение воздуха, который Реджина вносит с собой в комнату. Женщина сжимает пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта боль — единственное, что ещё напоминает ей о контроле, о твёрдой почве под ногами. Она так и не поворачивается, сохраняя позу отстранённого наблюдения. Но её спина, её шея, каждый мускул напряжены до предела, улавливая малейшее движение за спиной. Создаётся ощущение, что её сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки. Монтгомери не может вспомнить, когда в последний раз она испытывала нечто подобное, но ученица вынуждает в этих чувствах тонуть. — Добрый день. — Она выдыхает, выпрямляется и подходит к своему креслу возле пианино. — Полагаю, мы можем начать? Реджина сдержанно кивает, хотя по быстрому морганию и дрожи в губах можно заметить, что она рада присутствию здесь. Или, на самом деле она просто рада увидеть Роксану? Женщина не знает, что думать, и какие выводы ей делать. Роксана отводит взгляд к нотам, лежащим на пюпитре, делая вид, что изучает программу. Но видит она не знаки, а отражение Реджины в полированной поверхности рояля. Её пальцы чуть дрогнули над клавишами, словно в неловкости или задумчивости. — Начнём с этюда Черни, — произносит Роксана, и её голос, обычно такой уверенный, звучит немного отстранённо, будто она сама прислушивается к его отзвуку. — Медленно. Обрати внимание на артикуляцию в левой руке. Сама фраза — обыденная, рабочая. Но пауза перед ней, лёгкая, едва заметная заминка — абсолютно выдают её смущение и неловкость. Для Реджины она громче любого музыкального аккорда. Она видит, как напряглись тонкие мышцы на шее Роксаны, как её пальцы, обычно столь безразлично лежащие на коленях, слегка сжали складки тёмной юбки. И в этот миг что-то щёлкает внутри Реджины. Внезапное, почти ослепительное понимание: она не одна в этой тихой панике, которое душит её не один месяц. Девушка не приступает к игре. Она поворачивает голову в сторону преподавательницы, рассматривает строгие черты лица, и находит в них поразительную мягкость. Роксана чувствует на себе этот пристальный, непривычно смелый взгляд и замирает. Любой другой ученик получил бы за такую наглость ледяную отповедь. Но сейчас у неё не находится ни одного острого слова. Она медленно поворачивает голову, и их взгляды встречаются. Не украдкой, не на мгновение, а по-настоящему. Молчание похоже на бомбу замедленного действия, которая уже начала отсчитывать секунды до взрыва. Её пальцы бессознательно разжимают складки юбки, и она замечает это лишь по тому, как ткань медленно расправляется. Это маленькое, невольное расслабление кажется ей страшным предательством — собственного тела, своих принципов, всего, что она выстраивала годами. А Реджина в этот момент не видит ни строгой Монтгомери, ни недосягаемой виртуозки. Она видит в первую очередь женщину, личность, в которую она безнадёжно влюблена. Сегодня в комнате не так холодно, как обычно. Но долгожданный взрыв так и не происходит. Вместо этого Роксана медленно, почти церемонно, отводит взгляд. Не потому, что ей больше нечего сказать, а потому, что сказано уже слишком много.

***

Реджина пыталась писать. Последние страницы тетради исписаны неумелой прозой, вырванной из самых глубин её пламенной души. Пальцы болят от сжимания ручки, ровно как и после пробежек по клавишам пианино. Для того чтобы писать, нужны красивые мысли и красивые чувства, но её больше похожи на горсть пепелища, оставленную после сгорания. Она старалась — правда старалась, — выдавить из себя что-то стоящее, выстроить слова в ровные ряды, но всё превращалось в пыль. Девушка резко зачёркивает строки, убирает шоколадные пряди за уши, и вновь склоняется над текстом. На её столе беспорядок — кружка с кофе, множество тетрадей, шекспировский гамлет и стопка листов с нотами. Об ногу трётся её кошка, и Реджина наконец отрывается от своих черновиков. Она откидывается на спинку стула, и взгляд её скользит по зачёркнутым строкам. Они больше не выглядят как поражение. Теперь они — просто следы попытки. Попытки выразить свои чувства, мысли и тревоги, вылить их на бумагу и найти покой на душе. Получилось ли у неё, вопрос сложный, и найти ответ пока-что не получается. Она достаёт черновик с самой удавшейся, по её мнению, работой. И Реджина действительно задумывается над тем, чтобы показать его Роксане. Девушка вздыхает, разглядывая свой кривой почерк и мятую страницу. Мысль эта кажется одновременно самой безумной и самой естественной. Показать ей — не идеальную, отполированную до блеска пьесу, а это — сырое, уязвимое, выстраданное. Показать выплески души неумелой писательницы, обнажить саму её душу и вложить топор в руки палача. Именно так и звучала мысль, которая заставила девушку внезапно замереть и задуматься. Ей не хотелось переписывать эти строки — это бы убило всю суть, а подобное позволить она не могла. Переписать — значит пригладить, отполировать, сделать социально приемлемым этот крик души. Убрать шероховатости, выровнять ритм, подобрать более изящные метафоры. Закопать заживо всю суть и старания, все душевные крики и её пороки. А нужна ли Роксане она такая — ненастоящая, идеальная, словно сбежавшая из картинной галереи или музея? Мысль о том, чтобы предстать перед ней в таком сыром, необработанном виде, была пугающей. Это было страшнее, чем сыграть сфальшившую ноту на экзамене. Но другая мысль — мысль о том, чтобы надеть маску идеальной ученицы и только так быть ею принятой, — вдруг показалась ей невыносимо тоскливой и фальшивой. Больше чем ошибки женщина ненавидела ложь, и распознавала её за секунды. Замечала в глазах, дрожащих пальцах и нервном дыхании. Девушка разжала пальцы и снова посмотрела на помятый листок. Она не будет переписывать. Не будет приглаживать. Она оставит его таким — мятым, с расплывчатыми строками, пахнущим её духами и тревожностью.

***

Роксана держит в руках лист бумаги, и вчитывается в строки. Реджина оставила его случайно, — или нет?, — и женщина всё же решила его прочитать, игнорируя стыд за то, что лезет в чужое личное пространство. Но насколько личное? Монтгомери было слишком трудно поверить, что всё это случайность. Уж точно не в случае Реджины, и уж точно не в этом кабинете. Слишком уж всё было складно — забытый листок, да ещё и с таким содержанием, именно на том стуле, где она всегда сидела. Нет, Реджина не была столь небрежна. Это не были стихи гениального поэта. Это было сыро, угловато, местами наивно. Она пыталась убедить себя, что никакой причастности к стихам вообще не имеет. Что «холодный мрамор» и «вечно мёрзлые руки», это случайно выведенные строки в порыве вдохновения. Лист лежал перед ней как самая сладкая награда и суровое наказание. Она сложила его вдвое и убрала в карман пиджака — ближе к сердцу.

***

— Я нашла твой стих. — Честно признаётся Роксана, когда ученица заканчивает играть. Девушка внезапно выпрямляется и неуверенно поворачивает голову в её сторону. — Вы прочитали? — Она спрашивает это тихо, без упрёка или недовольства. На деле, она как раз надеялась на обратное — что Монтгомери прочитает, разберёт его по частицам и оставит для себя. — Я прочитала, — её голос прозвучал тише обычного, почти приглушённо. Она не бросилась с критикой или похвалой. На несколько секунд отвела взгляд к окну, вглядываясь в горящий пламенем закат. Отведённый взгляд Роксаны был красноречивее любых слов. Он говорил о смятении, о необходимости собраться с мыслями, о том, что прочитанное задело её за живое. — Вам понравилось? — Со вздохом спрашивает девушка, задумчиво прищурившись. Любой ответ Роксаны мог сжать её сердце сквозь грудную клетку, и это было хуже всего. Прямой вопрос повис в наэлектризованном воздухе, острый и беззащитный. Она сделала паузу, подбирая выражения, что для неё, всегда такой уверенной в своих формулировках, было непривычно. — Мне нравится всё, что касается тебя. — Женщина наконец повернулась. — Вопрос в том, действительно ли ты оставила его случайно. Комната замерла. Даже за окном, казалось, стих шум города, затаив дыхание в ожидании её ответа. Секунда растянулась в вечность, пока Реджина искала в себе силы произнести всего одно слово. — Нет, — наконец выдохнула она, и это короткое слово прозвучало громче любого признания в любви. — Не случайно. Роксана устало вздохнула, поправляя прядь волос. Вопрос о дальнейших действиях повис в воздухе тягучим дымом. — Так и думала. Роксана медленно поднялась с кресла. Её движения были лишены привычной резкости, будто каждое давалось ей с огромным усилием. Дрожь пробежала по коже Реджины быстрым потоком. Чужие пальцы мягко коснулись её плеча, медленно разворачивая. Встретившись глазами, она впервые за всё время смогла разглядеть длинные ресницы и глубокие глаза Роксаны. — Я... Тихий вздох был прерван неуверенным касанием губ. Реджина вполне охотно притронулась к льду.