Тот самый сумасшедший роман

Прошло девять дней. Слишком мало, чтобы всё забыть. Слишком много, чтобы это не начало затягиваться рубцом. Каждое утро Нари приходила в клинику. Процедуры. Осмотры. И — Рейн. Он всегда был там. Иногда с папкой в руке, иногда — просто с чашкой какао, но чаще всего — просто с собой. Без ожиданий. Без вопросов. Он не смотрел на неё, как на пациентку. Он видел в ней что-то большее — сломанное, но не разбитое. Молчаливое, но живое. Она улыбалась. Иногда. Редко. Он считал каждую такую улыбку — личной победой. Не как врач. Как человек, который слишком ясно понимал, что такое боль, спрятанная за внешним спокойствием. Он учил её дышать заново. Жить — заново. И Нари всё чаще ловила себя на том, что его голос стал для неё якорем. Не брат. Не подруга. Не мать. Он. А Минхо... Минхо просыпался в своей комнате. Соми. Кто-то назвал бы её удобной. Он — называл её тишиной, которая не мешала, но и не лечила. В его руках был телефон. Номер — тот, который он знал наизусть. Нари. Он не набирал. Каждый день — не набирал. Иногда она снилась. Холодная постель, её дыхание, её руки — те, что дрожали после плохих снов. Он помнил всё. Особенно — то, как она уходила в себя, и как он не пытался вернуть. Соми зашла в кабинет. Улыбнулась, как всегда. Принесла кофе. Как всегда. — Ты сегодня… устал, — тихо сказала она. Он не ответил. Просто смотрел в окно. В её глазах не было обиды. Не было радости. Просто терпение. Та самая сила, за которую он когда-то ценил её. Но не любил. А в другой части города Нари смеялась. Слегка. Впервые — по-настоящему. Рейн что-то говорил про мармеладки, про очередную глупую историю из детства. Она слушала. Не как пациента. Не как ту, кто спасается. А как женщина, которая впервые позволила себе почувствовать — без вины. Судьба странная. Она разводит людей, чтобы проверить — сами ли они найдут путь назад. У Минхо была Соми. Правильная. Тихая. У Нари был Рейн. Правильный. Яркий. И всё же — каждую ночь они засыпали с мыслью не о тех, кто рядом. И не с теми запахами на коже. Дом встретил её пустотой. Как всегда. Огни гасли сами собой. Тишина — не глухая, просто уставшая. Она сняла обувь, оставила сумку на полу, и молча положила на стол лист с заключением. Всё хорошо, написано. Организм восстанавливается. Рекомендовано — побольше отдыхать, наладить питание. Листы остались на столе. Как напоминание, что она ещё жива. Физически. Она пошла в ванную. Раздеться. Смыть с шеи запах больницы, и — Рейна. Он не пах резкостью. Он пах чем-то… тёплым. Тихим. Не как Минхо. Не как боль. В ванной — что-то не так. Тонко, почти неуловимо — пахло им. Минхо. Родной запах. Слишком родной, чтобы спутать. Но в нём — ещё один. Сладковатый. Женский. Другой. Она не придала значения. Просто открыла стиралку — закинуть свои вещи. Внутри — его рубашка. Чёрная. Мягкая. Та самая, которую он носит, когда хочет выглядеть… красиво. Она взяла её, как всегда. Как тысячу раз до этого. Закинула свои вещи — и только тогда заметила. Пятно. На воротнике. Яркое. Как помада. Как след. Она замерла. Тело не сдвинулось. Только руки — медленно подняли рубашку. Склонилась к ней ближе. Цвет — чужой. Форма — отчётливая. Губы. Женские. Не её. В голове не было слов. Только сцены. Они всплывали сами собой — его руки, чужая кожа, его голос, чужое имя, его рот — и этот след, который он не счёл нужным даже спрятать. Она опустилась на пол. На коленях — рубашка. На губах — тишина. Слёзы шли медленно. Как будто даже боль устала. Горло сжало, но не кричало. Зачем? Она всё знала. Где-то в глубине — знала ещё в тот день, когда он не пришёл. Знала, когда перестал смотреть. Знала, когда перестал держать её руку даже во сне. Но увидеть — было больнее, чем знать. Никаких истерик. Никаких звонков. Просто — рубашка на руках, и шепот в голове: «Ты правда всё так решил?..» Она не винила. Не оправдывала. Просто сидела на холодном полу, вещи не стирались, вода не текла, а внутри всё медленно рушилось. Не громко. Без шума. Как дом, в котором давно нет тепла. Он не знал, зачем пришёл раньше. Обычно время тянулось, как сироп, густое, липкое, ненужное — и он позволял ему стекать. Но сегодня — просто встал. Просто вышел. Просто оказался у двери, не проверяя часы. Просто… захотел быть где-то, где пахнет не Соми. Ключ повернулся в замке легко. Дверь — привычно хрустнула. Дом встретил тишиной, как всегда. Никаких шагов, никаких слов. Ни "ты пришёл", ни даже "привет". Просто — пустота. Он спокойно скинул куртку, повесил её на старый, перекошенный крючок в прихожей. Тот самый, который они всё обещали починить. Прошло полгода. Никто не починил. Прошло всё. На кухне пахло мятой. И чем-то сладким. Он не сразу понял — мармелад. Он прошёл к столу. Налил воду. Сделал глоток. Стакан остался в руке. Тяжёлый, как голова. Свет был тусклым, дневным. Занавески немного распахнуты. Лист на столе — бледный, будто нарочно неважный. Он не сразу его заметил. Но потом взгляд всё-таки упал. Невнимательный сначала. Просто текст. Медицинская печать. Имя — её. Он не искал ничего страшного. Не искал вообще. Но одно слово вспыхнуло, будто выстрел: "Прерывание беременности выполнено." Он не понял. Первый раз — точно нет. Второй раз — уже не хотел. Он перечитал. Раз. Два. Пять. "Беременность… …прерывание… …выполнено…" Ребёнок. Ребёнок. Их? Его? Кто? Он не задавал себе вопрос. Он знал. В висках стучало. Не гул — молот. Он сел. Потому что не мог стоять. Руки держали лист. Лист держал его. Потому что если отпустить — он развалится. Она была беременна. Она — Нари. Он — Минхо. И он узнал об этом вот так: на чужом листе бумаги. посреди пустой кухни. в доме, где её смех теперь звучал только в воспоминаниях. Он не знал, когда. Не знал, как. Он даже не знал, что должен был знать. Он просто был… слишком поздно. Где-то в ванной капала вода. Ритмично. Тихо. Как её дыхание во сне, которое он давно уже не слышал. Он представил, как она сидит там, как смывает с себя чужие прикосновения, как стирает — не кожу, а память. Она не сказала. Ни слова. И вдруг это стало самым страшным. Не аборт. Не сам факт. А молчание. Она сделала это — одна. Не потому что сильная. А потому что больше не ждала от него ничего. Он сидел долго. Смотрел на бумагу. На её имя. На эту фразу. На печать, поставленную холодной рукой чужого врача. Он чувствовал, как сжимается грудь. Как между рёбер растёт пустота. Как будто из него вынули что-то важное — даже не ребёнка, а шанс стать кем-то, кто был бы нужен. Он не знал, кого жалеть больше: себя — или её. И впервые за долгое время Минхо захотел плакать. Не потому что слабый. А потому что понял. Он думал, что всё кончилось, когда она ушла. Но всё на самом деле кончилось — тогда, когда он перестал быть тем, кому доверяют даже боль. Он стоял, всё ещё сжимая лист, как будто бумага могла сгореть прямо в руках — от того, что на ней написано. Глаза бегали по строчкам, медленно, с усилием. Почерк был чужим — машинный, равнодушный. Но каждое слово звучало как выстрел. «Плод развивался без патологий. Отклонений в развитии не выявлено.» Он замер. Он даже не знал, как представить это в голове — ребёнок был жив. Полноценный. Их ребёнок. Не случайность. Не ошибка. Жизнь. Она могла быть. Он мог держать её живот, слушать это маленькое сердце, чувствовать движение внутри неё. Мог бы. Но теперь — не может. Потому что она пошла. Молча. Одна. Без него. Без слов. «Пациентка эмоционально нестабильна. Рекомендован психологический контроль и последующее наблюдение.» Её боль — здесь, на бумаге. Клинический диагноз вместо истерики. Пара строк вместо объяснений. Он не знал. Чёрт возьми, он не знал. И она даже не попыталась — не сказала, не спросила, не дала права быть рядом. Просто решила. Убила. Их. Ребёнка. Он медленно сел, как будто ноги перестали держать. Бумага дрожала в пальцах. Он не осознавал, как сильно сжимал её, пока не услышал звук — шаги. Лёгкие, как у тени. Он не поднял голову сразу. Просто замер. Она стояла на лестнице. Нари. Лицо — бледное. Глаза — покрасневшие, заплаканные. В руке — полотенце, висело слабо, будто и оно устало. На мгновение она застыла, увидев его с этим листом в руке, будто внутри всё остановилось. А потом — медленно пошла вниз, не сводя с него взгляда. Он не сказал ни слова. Она подошла. Рывком выхватила у него бумагу — зло, резко, как будто защищалась. Хотела уйти. Уже развернулась. Уже шагнула. Но он встал. Рука схватила её за локоть — не с силой, но с тем напряжением, которое невозможно было не почувствовать. — Ты. Даже. Не сказала. — голос сорвался, тихий, с хрипотцой. Она не смотрела на него. Пыталась вырваться — он не отпускал. — Ты пошла и... убила. Просто вот так. Даже не... — он замолчал. Голос не слушался. — Даже не дала мне... знать. — Это моё тело. — холодно. Резко. Защитная реакция. Но в глазах — дрожь. Не от гнева. От страха. — А ребёнок — наш. — ответил он, медленно, в упор. — Или ты думаешь, я бы отказался? Думаешь, я бы ушёл? Она молчала. Плечи дрожали. Зубы стиснуты. Внутри копилось что-то неуправляемое, взрывоопасное. — Я не могла! — выкрикнула она наконец. — Ты был с другой! Ты забыл, как ты ушёл?! Как ты просто… ушёл, Минхо?! Он отпустил руку. Она отступила на шаг, но не ушла. — Я... каждый день просыпалась в пустоте. И мне никто не звонил. Ни ты, ни твоя совесть, никто. — глаза блестели. — И я смотрела на тест… и не могла… не знала как жить. Не знала, зачем жить. Минхо шагнул к ней ближе. В глазах — что-то чужое, колючее. — И ты решила, что лучше — убить? Она ударила его. Сильно. По щеке. Громко. Он не пошевелился. — Не смей. — её голос сорвался. — Не смей винить меня за то, что ты не был рядом, когда я умирала внутри. Тишина повисла между ними. Слишком плотная, чтобы дышать. Лист снова упал на пол. Она посмотрела на него. Секунду. Мгновение. Как в последний раз. И прошла мимо. Без слёз. Без слов. Только тяжёлое дыхание. И щемящее чувство, что всё, абсолютно всё между ними — умерло раньше, чем ребёнок. — Что ты вообще думала?.. — голос снова сорвался. Он был уже не сдержанным, не тихим. Просто — больным. Уставшим. Сломанным. Он шагнул за ней. Уже не держал, но преследовал взглядом, как будто хотел вбить этот вопрос в стену, в воздух, в неё. — Почему ты не сказала, Нари?! Почему просто пошла и… — дыхание сбилось. — Господи, ты понимаешь, что ты сделала?.. Она остановилась. Медленно повернулась. Глаза — налитые кровью, слёзы по щекам уже не текли. Всё было высохшее. Остались только ожоги внутри. — А ты что?.. — сорвалось с губ, как пламя. — Ты бы что сделал, Минхо? Сказала бы я тебе — и что? Он открыл рот, но не успел. — Ты бы опять пошёл к Соми? — выкрикнула она, и в голосе звенела боль, которую она слишком долго держала в себе. — Опять убежал бы в свою «тихую гавань»?! Или как тогда — просто замолчал, когда я сходила с ума от боли, а ты... Он застыл. Она шла на него — шаг за шагом, с каждым словом теряя остатки сдержанности. — Ты спрашиваешь, почему я не сказала? Почему?! — она засмеялась — не радостно, не злобно. Сломано. — А когда ты вообще был рядом, Минхо?! Когда последний раз ты смотрел на меня, а не сквозь?! Когда последний раз ты держал меня не потому, что надо, а потому что хотел?! Он хотел ответить. Сказать. Закричать. Но внутри всё кипело, бурлило, он не знал, с чего начать. — Я бы… — выдохнул он. — Ты бы что?! — крикнула она, ближе, уже почти в упор. — Что ты бы сделал?! Сказал, что любишь?! Вернулся?! Перестал трахать Соми?! Слово ударило, как пощёчина. Он побледнел. В его глазах мелькнула ярость. Обида. Признание. — Не смей. — глухо. — Не смей сводить всё к ней. — А как мне не сводить?! — она кричала. — Когда ты каждую ночь был не со мной, а с ней! Когда ты смотрел в потолок, пока я плакала в ванной! Когда ты ушёл тогда, когда я сломалась! — А ты?! — сорвалось с него. — Ты думаешь, я не замечал?! Ты давно была не со мной! Своё молчание, свои страхи, свои стены — ты не подпускала! Я ломился, а ты закрывалась! — Потому что мне было страшно! — голос её дрожал. — Потому что каждый раз, когда я хотела тебе что-то сказать, я видела, как ты уже ушёл! Уже всё закончил, только молча! Без крика! Без прощания! Он шагнул к ней ближе. Ближе, чем стоило. Лицо напротив её. — Я бы не ушёл, если бы знал… — тихо. — Ты уже ушёл, Минхо! — зло. — И тогда, и после! Просто… по-своему. Не словами, а делами. Постелью. Молчанием. Предательством. Он вздохнул. Голова опустилась. Пальцы сжались в кулаки. — А ты? Ты убила ребёнка, Нари. Молча. Без шанса. Без меня. — Потому что ты уже не был частью моей жизни! — голос дрогнул. — Просто… тело. Просто тень. Просто мужчина, которого я раньше любила… Тишина. Она дышала тяжело. Он — почти не дышал. Самая большая ссора за пять лет. И, возможно, последний разговор. — А ТЫ ДУМАЕШЬ, МНЕ БЫЛО ЛЕГКО?! — заорал он так, что у Нари вздрогнули плечи. — ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ТУТ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ЖИЛ В РАДУГЕ, СУКА?! Он сорвал с подоконника папку, швырнул на пол. Бумаги разлетелись. — Управлять этим ебаным бизнесом, который оставил мне отец — просто взял и сдох, без слов, без поддержки, без плана! Ты думаешь, я просыпался и радовался? Ты думаешь, мне было весело, когда я каждый грёбаный день был на грани?! — его голос дрожал от злости. — А ты?! Где ты была, Нари?! Рядом? Да ты была как призрак, как тень, как пустота! Она подошла ближе. Дыхание срывалось, глаза горели. — А ты был рядом, да?! — закричала она в ответ. — Ты?! Который вместо того, чтобы держать меня за руку, держал свою ебаную Соми! Ты спасался от всего, как трус! Прятался в ней, как будто там легче! Я хотя бы была в своём аду, а ты просто сбежал! — Я не сбегал! — он ударил кулаком по стене. — Я выживал! — А я?! — сорвалось. — Мне было просто?! Я, блядь, вообще знала, кто я, после того, как меня по кускам собирали? После того, как ты на меня не смотрел месяцами?! Мне к кому было идти, Минхо? Ты хоть раз поговорил со мной по-настоящему?! Он замер. На секунду. Но только затем, чтобы снова взорваться: — НЕТ, НАРИ, ТЫ ПРОСТО ВСЁ ЛОМАЕШЬ! — крик сорвался срывающимся голосом. — ВСЁ! — он шагнул к ней. — Смотри на себя! Ты просто… сносишь всё к херам, и называешь это спасением! Ты даже этого ребёнка… — ЗАТКНИСЬ! — она кричала, уже плача. — ПРОСТО ЗАТКНИСЬ! Раз — и ваза. Просто взяла и швырнула в стену. Разлетелась в дребезги. Как и они. Как и всё, что между ними. Осколки по полу, стекло, вода. Цветы мертвы. Тишина на секунду. — Ну вот, — прошипел он. — Даже это. — Что?! — Даже это ты сломала. Она посмотрела на него с ненавистью. Бешено. Горько. — Ты правда думаешь, это всё я сломала?.. — прошептала. Он усмехнулся. Больно. — Ты чокнутая, Нари. — А ты трус, Минхо. — Ты всё ломаешь, всё. Людей, себя, меня. — Потому что ты уже был сломан, — зло. — И мне достались только осколки. Крик снаружи. Соседи. Где-то хлопнула дверь. Им было плевать. Они стояли посреди своей руины — два человека, которые когда-то любили друг друга до дрожи… а теперь — ненавидели с той же силой. — Ты худшее, что со мной происходило! — крик вырвался у неё, как рвота — из глубины, где всё было гнилым. Он засмеялся. Громко. Зло. Искренне. — АХ, ТАК?! — Да! — она сжала кулаки. — Ты! Твоя слабость, твоя ложь, твоя Соми! Всё это! — Интересно, — голос стал ледяным. — А что бы сказал твой папаша, если бы видел, во что ты превратилась? Она побледнела. — Не трогай его. — Почему? — Потому что он был человеком. — Он был тем, кто всё запустил, Нари. Если бы он не решил подохнуть в рандомный момент, как ты выразилась, — этого бы не было. Она схватила что-то со стола, хотела бросить, но пальцы дрожали. Глаза в слезах. Сбитое дыхание. — НЕ СМЕЙ. Он не был таким, как ты. Он не предавал. Не врал. — Нет. Он просто оставил за собой хаос и сбежал в могилу, — почти шёпотом. — Он хотя бы говорил правду, — тихо, с отчаянием. — А я — трус, да? Он шагнул к ней. Медленно. Близко. Теперь они почти касались дыханием. — Ты хочешь правду? Она не ответила. Только дышала — быстро, как перед паникой. Он знал, как ломать. Он знал её точки. И вот, впервые за годы — применил это. Сознательно. — Знаешь, какой день был худшим в моей жизни? Она молчала. — Тот, когда я решил взять на себя ту долбаную миссию с флешкой, — сказал он, и голос был тише, как нож. — Помнишь, да? Тебя должны были отправить. Но я сказал: "Я". Герой, блядь. Самоуверенный. Влюблённый. Её взгляд задрожал. Она знала. Именно с этого дня всё покатилось. И вся её жизнь. И её тело. И их. — Знаешь, о чём я жалею больше всего? Он наклонился ближе. — О том, что тогда… я посмотрел на тебя, и поверил, что это любовь. Пауза. Мёртвая. Звенящая. Он отстранился. Резко. Словно выдохся. Тишина повисла, как пыль после взрыва. Они не шевелились. Ни слова. Ни взгляда. Ни воздуха между ними. Он стоял, спиной к ней. Жалел ли? Да. Нет. Он сам не знал. В груди всё горело. Как будто сердце выжгли изнутри, а он всё ещё стоял. Живой. Но она — не ушла. Он почувствовал это. Даже спиной. Тихий вдох. Шорох. Едва уловимый жест. Она подняла руку. Медленно. Как в замедленном фильме. Посмотрела на свои пальцы. На кольцо. То самое. Тонкое, серебристое. Без бриллиантов, без пафоса. Просто металл. Просто обещание. Он не видел, но она помнила — как он плакал, тогда. Не показно. Не вслух. Просто — глаза стали стеклянными, голос задрожал, и он взял её ладонь так, как будто боялся отпустить. — Ты ведь тогда… правда любил, — выдохнула она почти неслышно. — Я чувствовала. Он не обернулся. Он не мог. Она подошла. Без злости. Без силы. Просто — подошла. Открыла его ладонь. Осторожно вложила туда кольцо. Своё. Обручальное. Они когда-то выбирали его вместе. — Давай разведёмся, — сказала она. Голос — ровный. Глаза — в глаза. Без слёз. Он резко повернулся. Словно ток прошёл по спине. Схватил её взглядом. Как в последний раз. — Нет. — Минхо… — Нет, не так. — Так и будет, — тише. — Ты хочешь, чтобы вот так? Измена, аборт, крики? Это и есть конец? Она качнула головой. — Я не хочу конца. Я просто не хочу, чтобы наша история закончилась вот так. Она замолчала. Смотрела на него. На того, кого так любила. На того, кто стал чужим. — Мы были другими. Помнишь? — прошептала. — Мы были. Теми, кто выжил, кто держался, кто спал в обнимку на полу, потому что кровать казалась слишком далёкой. Мы были теми, кто не сдавался. Он опустил глаза на кольцо в ладони. Оно лежало, как пуля. Маленькая. Смертельная. — Я не хочу терять тебя, — сказал он почти по-детски. — А я уже потерялась, Минхо, — сказала она, и губы дрогнули. — Но, — она вдохнула. — Пусть мы сломались, но не заканчивай нас грязью. Пожалуйста. — Не заканчивай меня — грязью. Он сжал кольцо в кулаке. И впервые за долгое время — не знал, что сказать.