Половина крови, целое сердце

Феликс за день успел порядком вымотаться. Работа хореографом в декабре — испытание. Младшие срываются с дисциплины, старшие просят отгулы, а он старается удержать хоть какой-то порядок. И всё равно к вечеру чувствует, что внутри пусто, а тело гудит от усталости. А утром его добил Ян Чонин — та ещё заноза в заднице. С самого рассвета звонил, писал, чуть ли не плакал в трубку: — Ну как я без тебя буду всё это время, Лис? Его парень уехал, и Чонин остался один. Феликс, как обычно, не смог сказать «нет», но всё же выбрал поехать домой. Семье сказал, что не приедет — но врать себе оказалось труднее. Рождество без них казалось неправильным. День тянулся бесконечно. Феликс механически поправлял позы учеников, проверял музыку, закрывал смену. Когда студия опустела, он сел на пол у зеркала, уткнулся лбом в колени и просто выдохнул. Пол был холодный, воздух пах потом, лаком и пылью прожекторов. Тот самый день, когда жизнь изменилась на «до» и «после». Феликс усмехнулся — коротко, почти устало — и отогнал непрошеные мысли. Он поднялся, собрал сумку и отправился в магазин. Шёл быстро, будто торопясь не передумать. Подарки были заготовлены заранее. Отчиму — книга из редкой коллекции, о которой тот давно мечтал. Маме — букет лилий и её любимые свечи. Рейчел — сертификат на косметику. Оливии — сладости и портрет, который он рисовал несколько вечеров подряд. Джихё — ту самую игрушку Лабубу, о которой та болтала без умолку. Оставался последний. Хенджин. Подарок лежал в отдельной коробке — скетчбук ручной работы. На первой странице аккуратной рукой Феликс написал: «Если вдруг захочешь начать заново.» Он долго взвешивал все «за» и «против». Вполне могло быть, что блокнот окажется в мусорке — как и предыдущие попытки. Но решение всё же пришло само собой. По пути домой Феликс заехал в магазин — взял нужные продукты и пару лишних пачек сладостей, будто для храбрости. Когда машина остановилась у ворот, дом встретил его праздничной атмосферой: тёплые огни в окнах, аромат хвои и корицы, смех и гул голосов. Он не ожидал, что все будут дома. Секунду постоял на крыльце, потом толкнул дверь и шагнул внутрь. Тишина наступила мгновенно. Из гостиной донёсся чей-то тихий шёпот, потом звон посуды, и только снег на куртке напоминал, что он всё ещё стоит на пороге. С лестницы послышались шаги. Феликс поднял взгляд — и замер. Хенджин. Тот, кого он меньше всего хотел видеть первым. — Привет, — тихо сказал Феликс, почти виновато. У Хенджина на секунду перехватило дыхание. Он не видел брата полтора месяца и только теперь понял, как сильно скучал. Но вслух вырвалось другое: — Чего припёрся? Тебя не ждали. Феликс не ответил. Просто протянул ему небольшой свёрток. — Себе забери, — буркнул Хенджин, но всё же взял. Скетчбук был как раз в его вкусе — плотная обложка, аккуратная бумага, удобно носить с собой. Он не хотел признавать, но подарок попал в точку. Феликс опустил взгляд, будто извиняясь без слов. И именно в этот момент из гостиной вышла Лина — с тёплым, чуть удивлённым выражением лица. Феликс?.. — голос Лины прозвучал тихо, но сразу остановил весь шум в доме. Она поставила тарелку на стол и вышла в прихожую. — Ты всё-таки приехал. Он кивнул, стараясь улыбнуться. — Не смог не приехать, мам. На лице Лины мелькнуло облегчение. — Ты весь замёрз. Хоть бы позвонил, мы бы встретили. — Хотел сделать сюрприз, — тихо ответил он, неловко потирая ладони. — Кажется, не самый удачный. Лина покачала головой и подошла ближе. — Сюрпризы бывают разные. Главное, что ты здесь. Феликс отвёл взгляд. — Не уверен, что все рады меня видеть. Она чуть вздохнула, но голос остался мягким. — Феликс, не начинай. Рождество не время считать, кто как смотрит. Просто будь рядом. Он улыбнулся краешком губ. — Попробую. — И не спорь со мной, — Лина улыбнулась чуть шире, привычно. — Стол накрыт, места хватит. Все будут рады, что ты приехал. — Не уверена, что все, — пробормотал он, но взял у неё из рук полотенце, помог убрать со стола. Лина только покачала головой, мягко глядя на него: — Дом скучал, сынок. И я — тоже. Феликс выдохнул, будто сбросил с плеч лишний груз. — Спасибо, мам. Она кивнула, касаясь его руки. — Проходи. Остальные уже за столом. Он остался стоять на месте ещё пару секунд, слушая, как она уходит обратно в гостиную. Дом пах елью, выпечкой и теплом. И впервые за долгое время Феликс действительно почувствовал — он дома. Феликс проходит в гостиную — и в ту же секунду все взгляды обращаются к нему. На мгновение воцаряется тишина, а потом из-за стола подрываются Оливия и Джихё. — Ликс! — почти в унисон вскрикивают они. Девочки бегут к нему, и Феликс не успевает даже снять перчатки, как обе оказываются у него в объятиях. Он смеётся тихо, по-настоящему, впервые за долгое время. Поочерёдно подхватывает их на руки — сначала Джихё, потом Оливию, чуть кружит, будто всё ещё тот же старший брат из детства. — Ура! Ликс, ты приехал! — визжит Джихё, цепляясь за его шею. — Разве я мог иначе? — улыбается Феликс, ставя их на пол. Лина смотрит на них со светлой улыбкой, отец едва заметно качает головой — будто прячет эмоции за привычной сдержанностью. В комнате снова становится шумно и тепло. Но у дверей стоит Хенджин. Он молча наблюдает за всей этой картиной — и впервые за долгое время чувствует укол вины. Феликс не приезжал не потому, что не хотел. А потому, что здесь был он. Он не понимал, почему внутри всё вдруг сжалось. Разве не этого он хотел? Тишины. Спокойствия. Чтобы никто не ломился в его пространство. Но, глядя, как Феликс легко смеётся, как Джихё что-то шепчет ему на ухо, а Оливия сияет от счастья, — где-то под рёбрами неприятно кольнуло. Словно вырезали кусок, о существовании которого он и не знал. Он ведь сам оттолкнул его. Сам. И теперь не знал, почему хочется отвернуться — от них, от себя, от всего этого тепла, которое, казалось, больше не для него. Феликс, как всегда, берёт инициативу на себя — будто и не было этих месяцев тишины. Смеётся, достаёт из пакетов свёртки, каждый — с аккуратной подписью и ленточкой. — Для тебя, — протягивает он отчиму, — надеюсь, не читал ещё. — Ты всегда знаешь, что мне подарить, — усмехается тот, принимая книгу. Маме — Лине — он вручает букет белых лилий и набор свечей в стеклянных банках. Она чуть склоняет голову, пряча улыбку: — Всё так, как я люблю. Спасибо, сынок. Оливия визжит от восторга, разрывая упаковку со сладостями, а Джихё уже крутит в руках игрушку и радостно прыгает на месте. Даже Рейчел, обычно сдержанная, благодарит тихим «спасибо» и обнимает брата. В воздухе витает запах корицы, запечённого мяса, смех, лёгкий звон посуды. Все рассаживаются за стол. Феликс — между Линой и Оливией. Хенджин садится напротив, будто специально держит дистанцию. Он молчит, следит, как Феликс что-то рассказывает, оживлённо жестикулирует, смеётся, а все вокруг будто подстраиваются под его настроение. И только у него внутри всё никак не утихает — это странное чувство между обидой и пустотой. — Джинни, — тихо произносит Лина, наклоняясь к нему. Он поднимает глаза. — Знаешь, я давно хотела сказать… ты стал другим. Спокойнее. Она делает паузу, будто подбирает слова. — Но иногда мне кажется, что ты стал слишком закрытым. Всё ли у тебя хорошо? Он отводит взгляд. — Всё нормально, мам. Просто… не знаю. Наверное, устал. Лина мягко касается его руки: — Я вижу, как тебе тяжело рядом с Феликсом. Но, Джинни, он не враг тебе. Он просто… всё ещё старается быть частью этой семьи. Он не отвечает. Смотрит на брата, который помогает Джихё налить сок, и вдруг ловит себя на мысли, что впервые за долгое время дом кажется по-настоящему живым. И от этого внутри становится не легче — наоборот, теснее. После ужина дом медленно стих. Рейчел с девочками ушли к себе, отчим укрылся с книгой в гостиной. Феликс остался на кухне помогать маме — всё как раньше. Он аккуратно складывал остатки блюд по контейнерам, вытирал стол, напевая что-то себе под нос. Лина мыла посуду, иногда бросая на него короткие, тёплые взгляды. Хенджин, сидя в своей комнате, ловил себя на странном чувстве. От того, как всё выглядело привычно, будто бы ничего и не менялось, — внутри становилось теплее. И в то же время невыносимо тесно. Он сам не заметил, как встал. Шаг. Второй. И вот он уже у двери кухни. Лина опускает тарелку в раковину, шум воды наполняет тишину. — Феликс, — произносит она наконец, не оборачиваясь. — Как думаешь, почему вы с Джинни за эти месяцы так и не нашли общий язык? Голос мягкий, но в нём чувствуется упрёк. Феликс медлит. — Не знаю, мам. — А я знаю, — тихо отвечает она, поворачивая голову. — Может, если бы ты приезжал почаще, всё было бы иначе. Повисает пауза. Феликс застывает с крышкой контейнера в руках, потом чуть слышно выдыхает: — Но ты же знаешь, что я не могу… Лина резко замирает. Поворачивается к сыну, видит, как дрожат его пальцы. — Феликс… — она осторожно подходит ближе. — Извини, я не хотела тебя задеть. Просто… тебе ведь тяжело здесь, да? Он кивает, не поднимая глаз. А потом плечи начинают подрагивать. Беззвучно. Едва заметно. Лина делает шаг — и обнимает его. Сначала нерешительно, потом крепче, как тогда, когда он был ребёнком. — Всё хорошо, сынок, — шепчет она, гладя его по спине. — Всё уже хорошо. Он пытается что-то сказать, но слова застревают. Только короткие, рваные всхлипы вырываются наружу. За дверью, затаив дыхание, стоит Хенджин. Он видит, как брат дрожит, как мама держит его, и от этого где-то под грудью больно ноет. В голове роятся мысли, но ни одну нельзя поймать. Когда Лина усаживает Феликса за стол и подаёт стакан воды, Хенджин инстинктивно делает шаг назад. Половица скрипит. Он замирает, потом медленно, почти на цыпочках, отходит в темноту коридора. Сердце колотится. Что это было? Почему он плакал? И почему ему самому так не по себе от этого? Ночь опустилась на дом быстро — словно кто-то накрыл его мягким, плотным покрывалом. Все давно спали. Хенджин лежал в темноте, уставившись в потолок, но сон не приходил. Каждый раз, как он закрывал глаза, перед ним вставала одна и та же картина: Феликс, дрожащие плечи, Лина, обнимающая его, и это тихое, сорвавшееся с губ — «ты же знаешь, что я не могу…» Что он имел в виду? Не может что? Приезжать? Или — быть здесь? Хенджин перевернулся на бок, зажмурился, будто пытаясь выжечь воспоминание. Но чем сильнее он старался, тем отчётливее становились эти звуки — глухие, рваные всхлипы. Не похожие на того Феликса, которого он знал — уверенного, спокойного, терпеливого. И вдруг стало стыдно. Так стыдно, что захотелось провалиться под пол. Все эти месяцы он видел в брате только раздражающий контраст — слишком добрый, слишком правильный, слишком настойчивый. А оказывается, за всем этим стояло что-то другое. То, чего он, Хенджин, даже не пытался понять. Он закрыл лицо ладонями и выдохнул. — Чёрт… — шепнул он в пустоту. Снаружи медленно падал снег. Тот самый, что всегда казался холодным и безжизненным, вдруг выглядел… живым. Тихим. Настоящим. И в груди впервые за долгое время что-то сдвинулось. Совсем немного — но достаточно, чтобы он понял: равнодушие больше не работает.