И погаснет свет навсегда

      Просыпаться — тяжело. Альфреду хотелось уронить голову обратно на мягкую подушку, задремать, избавиться от боли, пронизывающей все тело от головы до пят, вот только ему все никак не удавалось открыть глаза. Тело болело. Простреливали болью колени, стоило только двинуться; звенящее дребезжание в ушах едва ли не лопало барабанные перепонки. Альфреду хочется вскинуть руки, прижать к ушам как в детстве, и укрыться от надвигающейся угрозы, но точечный спазм по всей спине блокирует его движения. Он рвано выдохнул и открыл глаза. Мир встретил его клубящейся по углам тьмой. Альфред лежал на спине, на мягкой перине, и надеялся, что агония сна скоро закончится.       — Беренгарий, он очнулся! — знакомый голос прорезал тишину. Альфред вздрогнул на месте, в силах повернуть только голову к источнику звука. Голос мазнул совсем рядом, игривым ветром по щеке, но его обладатель так далеко, охотник знал это, чувствовал почти на рефлексах. У Лололошки громкий голос, в этом он убедился в сотый раз, хоть назвать того разговорчивым сложно.       Альфред слышал, как к нему кто-то направлялся, слышал это с самых дальних дистанций, как приближающийся обвал. Тихая, мерная поступь — явно принадлежащая Лололошке, а другая, более тяжелая, но все равно аккуратная, его другу — Беренгарию, — нарастала, и в конце-концов послышался скрип двери. Чистые, громкие звуки разом обрушились на охотника, и на секунду Альфред жалостливо зажмурился. В комнату проник запах трав и крови.       — Эво как, — задумчиво раздалось над головой. Альфред попытался перевернуться на бок, — лежи-лежи, молодой человек. Не надо двигаться, себе же хуже сделаешь.       — Альфред, как ты себя чувствуешь? Лучше не двигайся, раны откроются, — он слышал обеспокоенный голос Лололошки, слышал, как они что-то делают: звенело стекло (склянки?), в пару метрах кто-то (Беренгарий?) шуршал, и ему очень хотелось снять пелену с глаз.              — Я… сколько я спал? — сухость в горле отдает странной пульсацией. Альфред поморщился от звука собственного голоса.              — Много, молодой человек, — откликнулся Беренгарий. — На, дай ему воды, — Альфред снова услышал этот звук, будто кто-то ударил ложкой по стеклу и тихое «ой», а затем его обхватили горячие руки, — тише-тише, приподними его, осторожнее. Иначе кровотечение опять начнется.              Вторая пара рук зафиксировала его плечи. Даже через плотную рубаху Альфред чувствовал их шершавость, заземляющим грузом оседающую на плечах. Это приятно. Альфред ощущал себя одновременно и в невесомости, и с тянущим на дно камнем, привязанным к ноге; словно душа сейчас выйдет из тела и воспарит, а руки, горячие, большие руки, удерживают на земле. Он пьет жадно, почти вгрызается в стекло зубами, неповоротливо усевшись на перине кровати, пьет и не может остановится. Стойкое ощущение пустыни во рту смягчается немного, но все еще скрипит меж зубов неприятной колкостью. Альфреду и плохо и хорошо одновременно, и больно и все равно.              — Альфред, — спустя пару минут зовет его Лололошка. К этому времени охотник успокаивается. Сидеть тяжело, поэтому Беренгарий помогает лечь обратно, — Что последнее ты помнишь?              — Я… я помню… тебя? Я был у хижины и увидел тебя, и там что-то… что-то случилось. Помню боль, — он морщится. В груди что-то неприятно пульсирует, и Альфред только понимает, что дышать тяжело. Хочется поднять руку, дотронутся до груди, но сил совсем нет. Лололошка многозначительно молчит, и внезапно накатывает головная боль. — Г-где я?              — В моем сонном измерении. Я знаю, что ты хотел остаться в Архее, но на тебя напали. Напал зараженный и сейчас ты в единственном безопасном месте. Прости, что притащил тебя сюда без спроса.              Напал зараженный.              Напал. Зараженный.              Альфред все-таки схватился за голову, внезапно осознав все: и странную скованность в груди, словно проткнутый мечом, боль по всему телу, пульсацию в голове, и тот факт, что он все еще дышит.

***

       Вдох, выдох.              Вдох, выдох.              — Больно?              Альфред прислушался к ощущением. В доме Беренгария привычно пахло всевозможными травами и древесиной, так уютно и по-домашнему. Иногда охотнику казалось, что никуда он из Эшхолда и от лекарей не уходил, вот он, дед Таран, сидит рядом и кашеварит мутную бурду в своем котле. Голос, правда у Тарана гораздо выше чем у Беренгария, и, чего греха таить, неприятней. Режущий звук лезвия о металл, визжащий безумно, так что под него не заснешь; а под монологи Беренгария у Альфреда только так глаза слипались. Или не слипались. Ни черта не разберешь в этой тьме.              Усталость и сонливость стали одними из самых постоянных спутников эти… несколько дней? Охотник понятия не имел сколько времени прошло. Все слилось в один липкий, тягучий ком и длилось, и длилось, и длилось бесконечно. От сна к еде и так далее, в бесконечном кругу.              Альфред существовал. Просто существовал где-то там на периферии, и его все устраивало.              Но ничто не вечно, и совсем скоро ему пришлось проснуться.              Тьма, впрочем, никуда не исчезла. Вернулись боль, усталость, мысли, только черное полотно перед глазами оставалось константой.              Альфреда вымораживало. До тошноты.              Может, для кого-то лежать и ничего не делать целыми днями — мечта, но он так не мог. Хотелось чем-то себя занять, хотя бы встать и пройтись, но тело не слушалось.              Альфред стал бесполезным.              Его тошнило.              — Приляг-ка, — ровный голос раздается над ухом. Альфред сумбурно дернулся, скорее от неожиданности, нежели от страха (вот дурак-то, забыл о еще одном человеке в комнате!), и рука, ранее легшая ему на плечо, одергивается. — Больно же, вижу. Дай-ка тебе еще обезболивающего дам…              «И снотворного, ” — проносится в головах одновременно.              — П-подождите, — запоздало просит Альфред. Беренгарий затихает, и Альфред почти физически чувствует, как лекарь оборачивается на него. В горле как-то разом пересохло от неловкости. — Я… эм. Отлить мне нужно. — стыдливое признание срывается с губ невольно. Альфред попытался сохранить ровное лицо, но у него это получилось откровенно плохо.              — Да, конечно, — добродушно отозвался Беренгарий, — не стыдись, нет в этом ничего зазорного. Природа есть природа.              Альфред попытался выдавить улыбку. От его слов стало еще стыднее.              Никогда он ненавидел свое тело так, как за этот короткий промежуток времени. Бесполезное, ослабевшее тело; кожаный мешок с костями, способный лишь лежать да стенать от боли, все из-за того, что из его груди все еще продолжают торчать кристаллы скинта, спасибо большое.              Он не мог нормально двигаться, есть, сидеть и видеть. Каждый вдох отдавался тупой болью там, где скинт задел легкие, но прочно прирос — почти как клапан, — удерживая его от смертельной кровопотери.              Беренгарий, как и прежде, помог ему встать и выйти за пределы хижины. Один Альфред наружу никогда не совался, предупрежденный о наличии «маленькой проблемы» — сонное измерение представляло из себя летающий архипелаг, соединенный тонкими навесными мостиками, качающимися при каждом движении. Было бы очень неловко не удержать равновесие или случайно шагнуть в пустоту, поэтому при нем всегда было сопровождение. В основном Беренгарий, изредка Лололошка или Джон, хотя последние два навещали совсем редко и по делу, бросив все свои силы на поиск лекарства от очищения. Охотник также слышал каркающий голос, рокочуще-тянущий «р-р-р», но никакого ответа кроме «это Невер» так и не получил. Как бы то ни было, этот загадочный Невер так и не объявился, и его окрики Альфред слышал лишь на расстоянии.              Отойти за дом и к какому-то краю — пять шагов, Альфред считал. Очень, очень медленные пять шагов, с помощью лекаря. «Насколько же я жалок, что даже сам отлить не могу» — пронеслось в голове.              Он старался абстрагироваться от всего происходящего и представить, что кроме него никого больше нет. В какой-то мере так было легче, пусть умом Альфред все равно понимал, что это неправда, и Беренгарий совершенно бесшумно и, скорее всего, отвернувшись, стоит где-то рядом. Так как он понятия не имел, как выглядит и что представляет из себя сонное измерение, и постепенно начал забывать цвета, хотелось думать, что Беренгарий смотрит на красивые сумерки за островом.              — Рядом с домом же есть какие-то доски, да? — стараясь лишний раз не двигаеть корпусом, уточняет Альфред куда-то в темноту. Ответ Беренгария послышался где-то в другой стороне, что нисколечко неудивительно, и охотник на это лишь хмыкнул, возможно слишком громко в этой тишине.              — Да, перед домом. Хочешь присесть?              Конечно Альфред хотел, хоть было больно. Он не видел — это было фактом, с которым приходилось мириться, но потребность притвориться, что все нормально когтями скребла душу. Он кивнул деревянной шеей, и Беренгарий, — в который раз, — под ручку подвел его к небольшой самодельной скамеечке, помогая усесться.              — Я скоро приду, — нейтрально сказал лекарь, удаляясь. Точнее, попытался сказать это нейтрально, но напряженные нервы улавливали каждую шероховатость и трещину в глубоком голосе — его слух стал гораздо четче. Альфред заторможенно кивнул ему вслед, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота.              Не надо его жалеть. Не надо.              Альфред хотел крикнуть это ему прямо в лицо, швырнуть что-нибудь, чтобы оно разбилось на тысячи хрустальных осколков, но лишь сжал кулак, оставляя борозды от ногтей.              Сколько больных выходил Беренгарий? Альфред был уверен, что много. Нейтральный тон лекарь выдерживал просто отлично, но ему, искачлеченному, чувствительному, как обнаженный нерв, везде чудилась жалость.              Зубодробящая, искрящая жалость на кончике языка разливалась железом и порохом, перемешиваясь со слюной. Жалость он проглатывал вместе с пищью, вместе с водой, вместе со всеми словами, которые ему хотелось высказать в лицо Беренгарию, — по сути, невиновному в его проблемах, — Лололошке и Джону; все, что он думал о поисках «лекарства».              Иногда Альфреду казалось, что он ослеп вот уже очень давно — с десяток лет, и вся его — яркая, болезенная, насыщенная — жизнь — лишь сон лихорадочного сознания. Что не видел он никаких тварей, ни епископа, ни темной травы за стенами Эшхолда да девушек в школе при Церкви — красивых, нарядных, с одуванчиками в волосах и белых непрочных платьях, похоронивших с десяток знакомых под флером того, что они называют «очищение». Крови на их руках не было, только голоса звонкие, воспевающие Благо и Отца.              Он потерял мать, друзей, Годфри, зрение и скоро совсем лишиться рассудка.              Совсем скоро он отправится к матушке.              А пока, все, на что он способен — хоть на киаф притвориться, что все нормально.              Солнце жгло. Жгло открытую кожу нещадно, и сначала Альфред не замечал тепла, пощипавающего кожу. Он чувствовал стену дома сквозь тонкую рубаху и просто полу-лежал на своеобразной лавочке, стараясь не нахватать задницей заноз.              В Архее никогда не было так тепло. Он привык к Архейским утрам — легкому дыму и туману, несмело проглядывающему белому солнцу и фиолетовому небу. Там никогда не было жарко, максимум — «терпимо», в совсем неудачные дни — холодно, и это было привычно. Альфред привык вдыхать морозный воздух и бродить по лесу, прислушиваясь к отзвукам тварей, бродящих по округе, и это все у него отняли.              — Выйдешь из сонного измерения — и процесс очищения возобновится, — прошелестел голос Лололошки где-то совсем поблизости. Альфред ведет носом, как слепая собака, но разыгравшееся воображение растворяется в дымке и уносится прочь. Он протянул руку вперед — в пустоту, ощущая, до чего же раскалилась собственная кожа, словно металл в жаровне — куй что надо, податливая субстанция примет любую форму, какую пожелает кузнец. Очищение занимает всего несколько секунд — несколько секунд, чтобы среагировать и понять боль, ощутить, как вены разрываются изнутри, лопаются красными струйками сквозь кожу. В сонном измерении странный процесс затух, оставив его в подвешенном состоянии между жизнью и смертью, сознательностью и забвением.              Казалось, даже от самой земли исходил жар, и Альфред не мог не представить ее красной и сухой, хоть и знал, что это неправда — жесткие травинки колят босые ноги — но это самая прочная ассоциация. С такой-то жарой.              — Беренгарий?              — Здесь я. Что такое, Альфред? — раздалось через мгновение. Затем раздался тихий, добрый смешок: — Под солнцем греешься, вижу.              — Здесь… очень жарко, — промолвил охотник, нащупав край доски. Тоже горячей, как раскаленный уголь.              — В сонном измерении солнце другое, — после небольшой паузы отзывается Беренгарий. Голос у него странный, немного задумчивый, но Альфред кожей чувствовал, что мужчина улыбается. Внезапно захотелось посмотреть на него, увидеть — наверняка — добрую улыбку, пощупать. Но этот порыв исчез также быстро, как появился, — Большое, ярко-желтое. И небо очень светлое, полно света кругом. Деревья, листья зеленые, раскидистые, эх, а какое древо могучее на центральном острове растет, ты б видел, — даже если Альфред услышал, что мужчина немного запнулся на последних словах, то никак это не прокомментировал. — Все не так, как в Архее.              Альфред попытался представить себе, как это — не так, как в Архее, — но ничего дельного не приходило в голову. Все мысли, такие глупые мысли вертятся на языке, но Альфред прогоняет их из собственной головы, боясь, что однажды они подтвердятся.              Беренгарий вздыхает, и мир снова погружается в тотальную тишину.              А солнце жжет. И дни идут.              Как бы банально это ни звучало, время не остановилось на месте, продолжая свой поспешный ход, замедляясь словно специально — для него и только для него одного.              В сонном измерении до одури жарко, впрочем, как всегда, и сознание снова рисовало красную сухую землю, — пока он не забыл, как выглядит красный цвет — недружелюбную и усталую.              Он словно наяву слышит скрип шестеренок в его днях, в его жизни, хотя ему, слепому и слабому, казалось, что она стоит на месте. Не было граней между бытием и сном, размылись тонкие очертания. Потому что жизнь, вопреки всему, не остановилась.              Альфред продолжал дышать.              По хижине лекаря продолжали ходить люди. Или нелюди. Туда-сюда. Он слышал их голоса, — даже тот каркающий, — их разговоры, добродушные подтрунивания Беренгария и его вечные предложения отведать грибного супа. Жители сна приходили и уходили, смеялись, озабоченные собственными хлопотами, изредка собирались совсем рядом, за стенкой — четверо, их было четверо, — и шутили, разморенные беззаботным и безопасным измерением, пока Альфред трясся в своей темноте, покинутый и брошенный.              Больной, изморенный, полуживой, продолжавший существовать Альфред.              Бедняжка.              Как старая, больная собака с выбитыми зубами и залитым кровью глазом, Альфред. Вот кого ты, Альфред, напоминал.              Зачем ты борешся?              Сонное измерение — безопасное, Альфред понял это не сразу. И здесь, в отличии от Архея, можно жить. Можно переждать бурю.              Перед тем как потухнуть, огонь разгарается очень-очень ярко — пламенными змеями рассекая воздух, волнуя небо, и дамба, сдерживающая эмоции, прорвалась, выкатывая все то подавленное долгими бессонными ночами. Альфред лежал в своей постели, до одури моргал, игнорируя боль в глазах, и «пялился» в потолок, сцепив зубы.              Совсем скоро он ощутил, как прервался застой…              — Альфред, — голос Беренгария по-своему нежен, и Альфреду приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не наложить сверху другой образ… Годфри. — Я понимаю. Ты потерял зрение, потерял привычный мир, и это больно, но не надо отчаиваться.              … И его грудь словно сдавили со всех сторон — погребенная ненависть выползала из самых недр, постепенно заливая сердце, стискивая в своих тонких, хищных паучьих лапах. Дышать стало тяжело, большой ком застрял поперек горла, и ноющее чувство меж ребер никуда не спешило уходить, наоборот — все нарастало и нарастало, перекрывая кислород. Так ощущается бессильная ненависть к самому себе. Глубокая, скрытая и забытая за повседневными делами, наспех зарытая под поверхностью, токсином ожидающая своего часа. Токсином самым опасным, смертельным, ибо замаскированным-почти-мертвым, как неряшливо прикрытая трещина, такая же уязвимая и распаленная. Она почти не давала о себе знать, когда Альфред занимал себя делом, и время от времени заставляла обманчиво полагать, что ты от этой язвы избавился, но стоило допустить малейшую ошибку — рана воспалялась все сильнее.              Альфред ждал, что Беренгарий продолжит свой монолог, но тот окончательно замолк, звеня склянками. Охотник надрывисто дышал, вслушиваясь в тишину, но больше лекарь ничего не говорил.              Не надо отчаиваться — да? Как легко это звучало.              Как легко было говорить тому, кто видел и мог свободно двигаться, кто занимался любимым делом — не о т ч а и в а й с я. Живи.              Игнорируй ядовитую обиду, терновником распускающуюся в груди — обиду столь иррациональную и смешную, что жалкую. Обиду и зависть целым, здоровым людям. Тем, кто может ходить по этой земле, наслаждаться солнцем и небом.              Ему хотелось взять меч в руки. Пробежаться по лесам, вступить в схватку с зараженной тварью, отдавая всего себя, но он лежал поломанной куклой в безопасной клетке, из которой не было выхода, и мог лишь тихо ненавидеть свою беспомощность и ждать, пока кто-нибудь его излечит. Альфред в такие времена беззвучно кусал губы и давил зарождающиеся на ресницах слезы, пытаясь проконтролировать хоть что-нибудь в своей никчемной жизни. Весь его мир сжался в одну точку, в одну черную бездну. Не было по ее краям ничего стоящего, ничего цветного — таким сделалась его жизнь после потери зрения. Раньше Альфреду было страшно потерять руку или ногу, но величайшей трагедией оказались глаза.              В Архее он бы умер.              Он бы очистился, и никто бы о нем не вспомнил, зато все бы его забвению порадовались. Еретик примкнул к Отцу, охотник познал очищение, их великое Благо.              Возрадуйтесь, грешники!.. Даже к еретикам Отец милостив!