Лекарство от тоски

Тьма в доме была не просто отсутствием света, она заползала в каждую щель, пряталась в углах и шептала о том, что за дверью ждет смерть. Днем – в палящих лучах, ночью – в образе Гостей. И в этой тесной клетке, которую любезно предоставил ничего не подозревающий хозяин, их собралось уже несколько. В гостиной, на голом полу, свернувшись калачиком, лежал миловидный паренек. Он кутался в собственное пальто и груду одеял, но все равно мелко дрожал, словно холод шел изнутри. Его губы были синеватыми, а пальцы, вцепившиеся в края покрывала, дрожали даже во сне. Рядом, на диване, растянувшись во весь свой немалый рост и громко похрапывая, спал другой мужчина – высокий, грубоватый, от которого пахло дешевым самогоном. Говорил, его только вчера выгнали из бара. В кухне, при тусклом свете огарка, гадалка с картами Таро раскладывала пасьянс. Карты шуршали, предсказывая будущее, в котором, казалось, не могло быть ничего хорошего. В ванной сидела Вдова. На холодном кафеле, прислонившись спиной к чугунной ножке, за которой в неподвижной позе лежал ее муж. Его тело, бледное и восковое, было ее всем. Она не плакала. Она просто смотрела в пустоту, ее темные растрепанные волосы сливались с полумраком, а просторный коричневый свитер поглощал ее хрупкую фигуру. Она была тенью, призраком, застрявшим между прошлым и не-будущим. И среди этой разрозненной компании по дому сейчас двигалась только она – Роковая Красотка, та, что в обтягивающем бордовом топе и коротких шортах, будто на улице не апокалипсис, а курорт. Словно яркая, ядовитая бабочка в погребе, не знающая, куда приложить свою губительную красоту. Дверь в ванную скрипнула. Соблазнительница высунула голову в щель, её длинные огненные волосы упали на плечо. Один глаз игриво подглядывал из-за этой шевелюры. «Кисонька, ты тоже не спишь?.. – голос у нее был низким, бархатным, – Я тут измучилась. Эти мысли о вспышках… знаешь, словно в скором времени всё сущее исчезнет. Не уснуть.» Вдова даже не пошевелилась. Только глаза, запавшие в темные кручины, медленно перевелись с пустоты на гостью. В них одна усталая апатия. «Уходи.» «Ой, не будь такой, моя грустная красавица… – Рыжая скользнула внутрь, притворив дверь. В маленькой комнатке сразу стало тесно от ее присутствия, от густого, сладкого аромата её духрв. – Сидеть одной в такой темноте – это же с ума сойти можно. Лучше поговорим.» Она присела на корточки напротив, ее колени почти касались колен Вдовы. Бретелька топа снова съехала. «В мире осталось так мало радостей, дорогая… – томно растягивала слова. – Еда – та же консервная бурда. Сон? Только кошмары. А вот тело… да, наше тело… оно еще помнит, что такое наслаждение. Оно хочет жить. Разве нет?» Ее рука, с длинными ухоженными пальцами, легла на руку Вдовы, сжатую в кулак. Прикосновение было теплым, шокирующе нежным. Вдова дернулась, как от удара током. «Убери руку.» «Почему? – Рыжая наклонилась ближе, пряди пахучих волн коснулись щеки Вдовы. – Ты же вся дрожишь. Тебе наверняка холодно. А я могу согреть.» Пальцы скользнули по костяшкам, пытаясь разжать кулак, поднялись к локтю, плечу. Другая рука потянулась к грязным, спутанным волосам. «Не трогай меня, – выдавила Вдова, и в голосе впервые прорезалась злоба. Она отшатнулась, ударившись спиной о ванну. – У меня есть муж. Я люблю его. Только его. И умру с этой любовью.» Роковая Женщина не отступила. Напротив, губы растянулись в сладкой улыбке. Но в ярко-голубых глазах, с тем странным радужным кольцом, плясали хищные огоньки. «Он бы тобой гордился, твой муж, – слова ядовито текли, – Такая верность это трогательно. Но, моя хорошая… – она снова приблизилась, их лица были в сантиметрах, – разве он хотел бы видеть тебя такой? Увядшей, засохшей, сидящей в грязи и среди трупного смрада? Он любил тебя бодрой. Красивой. Он хотел, чтобы ты была счастлива.» Ладонь легла на щеку Вдовы. Кожа Вдовы, болезненно-зеленоватая и холодная, резко контрастировала с золотистым теплом. «Он бы точно не хотел этого… – прошептала Рыжая, и палец провел по мокрой полоске от слезы. – Он бы хотел, чтобы ты продолжила жить. А жизнь – это все, что у нас осталось. И мы должны брать от нее все.» Вдова смотрела на нее, и в потухших глазах бушевала буря: горе, отчаяние, раздражение. «Убирайся, – сказала Вдова, но в голосе уже не было силы. Это была мольба. – Пожалуйста.» Роковая женщина задержала взгляд, тяжелый, который, казалось, проникал прямо в душу. Потом она медленно убрала руку. «Как скажешь, кисонька…» – она поднялась, ее силуэт вырисовывался темным и соблазнительным на фоне тусклого света из коридора. Она вышла, оставив за собой шлейф приятного аромата. Вдова осталась сидеть на полу. Дрожь не утихала. Она обхватила себя руками, пытаясь вернуть ледяное оцепенение. Она смотрела на неподвижное лицо в ванне, пытаясь найти утешение. Но вместо этого в голове звенел тот бархатный голос: «Мы должны брать от жизни всё.»

***

Ночь сгущалась, вжимаясь в стены дома, давя на виски мертвой тяжестью. Вдова так и не сдвинулась с места, застыв в своей скорбной позе на кафеле. Мысли путались, цепляясь за ледяной лик в ванне и обжигающее прикосновение, что все еще пылало на ее щеке. Шаги в коридоре заставили ее вздрогнуть. Легкие, уверенные. Не грузные и медленные, как у хозяина дома, и не шаркающие, как у того мерзляка. Дверь снова отворилась, без стука, будто здесь уже не было чужих границ. Роковая Женщина стояла на пороге, держа в каждой руке по алюминиевой банке. Дешевое пиво, единственная роскошь в этом вымершем мире. «Всё сидишь одна в этой темноте, моя грустная красавица, – пропела она, и ее голос разлился по комнате густым, сладким сиропом. – Я принесла тебе лекарство от тоски.» Она протянула одну банку. Вдова не пошевелилась, глядя на холодный металл, по которому скатывались капли конденсата. «Я не хочу.» «Ой, да ладно тебе! – Рыжая надула губки, притворно обиженно. – Просто сделай один глоточек. За компанию.» Она настойчиво сунула банку Вдове в руку. Её пальцы сжались вокруг холодной поверхности рефлекторно. Она не пила ничего, кроме воды, с тех самых пор, как мир перевернулся. «Ну же, дорогая, не заставляй упрашивать, – Рыжая присела рядом, их плечи почти соприкоснулись. Она щелкнула кольцом своей банки, шипение разорвало тишину. – Вздрогнем!» Она отпила длинным глотком, запрокинув голову. Вдова смотрела на ее горло, на плавное движение гортани. Она медленно, будто во сне, поднесла банку к губам. Горьковато-холодная жидкость обожгла рот, хлынула в пустой желудок. Она сглотнула, поморщившись. «Видишь? Не так уж и плохо, – улыбнулась Соблазнительница. Ее рука легла на колено Вдовы, поглаживая грубую ткань штанов. – Хоть мозг и протестует, тело хочет жить, дорогая.» Ее пальцы скользнули вверх, к руке Вдовы, все еще сжимавшей банку. «Расслабься… Ты вся как каменная. Такая красивая, а закрылась в свою раковину. Давай я помогу.» Она взяла руку Вдовы и поднесла ее к своему лицу. «Чувствуешь?» – прошептала она, проводя пальцами Вдовы по своей коже. Она была гладкой, ухоженной, золотистой и невероятно теплой. Вдова попыталась отдернуть руку, но та слабая попытка утонула в цепких, но нежных пальцах. Ее кончики скользили по высокой скуле, касались уголка влажных губ. Затем она медленно переместила руку Вдовы, прижав ее к своей груди, под низкий вырез топа. Под тонкой тканью сиреневого бюстгальтера чувствовалась упругая, горячая грудь. Сердце билось ровно и громко. Вдова замерла. Ее пальцы судорожно сжались, не в силах оттолкнуть это тепло, эту пугающую жизненность. Внутри все кричало о предательстве, о памяти, о муже, лежащем в ванне. «Ты здесь просто умираешь потихоньку. Позволь мне помочь. Дай мне растопить лед в твоем сердце.» Вдова вновь попыталась отдернуть руку, но поймала себя на том, что движение вышло вялым, запоздалым. Тепло пива, пусть и противного, уже растеклось по жилам, согревая изнутри и делая голову тяжелой, а мысли ватными и покладистыми. Алкоголь ударил в голову, сглаживая острые углы трезвого отчаяния, и ей уже не хватало сил сопротивляться. Это тепло, этот настойчивый, сладкий голос… они просто заполняли пустоту, которая жгла сильнее любого спиртного. И Вдова сдалась. Ладонь распрямилась, прижимаясь к горячей коже. Она позволила Роковой Даме гладить свои спутанные волосы, позволила той шептать сладкие, ядовитые слова: «скоро все наладится». Она даже улыбнулась, едва заметно, когда та банка с пивом снова оказалась у ее губ. Горьковатая жидкость обожгла горло, но это ощущение пробивалось сквозь толщу апатии. Еще один глоток. И еще. Каждый раз, когда она проглатывала, по телу разливалась та самая тупая, сонная тяжесть, что делала разум податливым. Мир начал плыть. Резкие очертания ванной, холод кафеля под ногами – все это размылось, потеряло свою жуткую четкость. Горе, что сидело в ней холодным камнем все эти дни, вдруг отступило, ослабело под натиском алкогольного угара. Оно притупилось, смягчилось, превратившись в далекую, почти чужую ноющую боль где-то на периферии сознания. Вдова позволила голове упасть на плечо Соблазнительницы, уткнувшись лбом в теплую шею. От нее пахло парфюмом и пивом. Всяко лучше, чем запах тления и пыли, что преследовал ее повсюду. «Вот и умница, – прошептала Рыжая, и ее пальцы запутались в грязных прядях Вдовы. – Видишь, как стало лучше? Никаких тяжелых думок.» И правда. Внутри воцарилось апатичное, почти блаженное оцепенение. Мысли вязли, как в патоке, не долетая до сознания. Она больше не пыталась вспомнить его живое лицо, не прислушивалась к вою ветра за окном, не вздрагивала от каждого скрипа в доме. Она просто существовала. Тяжелое, теплое, пьяное тело, прильнувшее к другому, такому же теплому телу. Это было забвение. И она разрешила себе утонуть в нем, глоток за глотком, прикосновение за прикосновением. Когда в доме окончательно стихли звуки и все погрузилось в сон, Вдова сидела на том же месте, прислонившись к ванне. Голова ее тяжело клонилась на грудь Рыжей. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание окончательно отключилось, было прикосновение. Не теплых, ласковых рук. А чего-то другого: шершавого, когтистого. Оно легло на ее шею с знакомой, почти нежной уверенностью. И тишину ночи прорезал один единственный, короткий, приглушенный звук. Хруст. Негромкий, как ломающаяся сухая ветка. На рассвете, когда первый бледный свет стал пробиваться через заколоченные окна, в доме пахло смертью. Похоже, сегодня ночью кого-то убили.