Неупокоенный в Эверморе

Ночь опустилась на особняк Марияма, густая и беззвездная. Рико не мог уснуть. Слова отца и Нила сталкивались в его голове, как ледяные глыбы. «Больное воображение» против «твоей совести». Удобная ложь против невыносимой правды. Он лежал в постели, уставившись в потолок, когда почувствовал знакомое изменение в атмосфере. Воздух стал тяжелее, насыщеннее. В нем снова запахло пылью, старым камнем и сладковатой медью. «Ты не спишь», — констатировал голос Нила. Он звучал не из угла комнаты, а прямо из темноты над кроватью. — Как я могу спать? — откликнулся Рико, не отводя взгляда от потолка. В его голосе не было прежней злобы, только усталая отстраненность. — Ты же не дашь. «Я не для этого пришел». Над кроватью, в полуметре от его лица, начало формироваться свечение. Сначала это было просто туманное пятно, но постепенно оно обретало форму и цвет. Это не было отражением в стекле и не мерцающим миражом. Это был... проекция. Рико замер, завороженный и напуганный одновременно. Перед ним, как на гигантском экране, проплывали образы. Нечеткие, как старая пленка. Он увидел узкую улочку ночного города. Фары проезжающих машин. Вывеску на незнакомом языке. И себя. Себя — в форме «Воронов», с высокомерной, жестокой ухмылкой на лице. Он толкал кого-то в переулок. — Нет... — прошептал Рико, но не мог оторвать глаз. Образ сменился. Теперь он видел все из другого ракурса. Как будто его глазами. Он видел свое собственное лицо, искаженное презрением, слышал свой собственный голос, холодный и острый: «Думал, спрячешься? От меня не спрячешься, Джостен. Мы будем встречаться каждый день. Каждую ночь. Пока ты не поймешь, кто здесь хозяин». Это был их первый день в Эверморе. Тот момент, когда он загнал Нила в тот самый переулок за столовой. В памяти-проекции он почувствовал то, что чувствовал тогда Нил. Не страх. Горящую, всепоглощающую ярость. И под ней — леденящую усталость. Ощущение загнанного зверя, у которого не осталось сил бежать, но который пойдет на все, чтобы отгрызть горло охотнику. Картинка снова поплыла, ускоряясь. Обрывки. Вспышки. · Удар клюшкой по ногам на пустынном корте. · Его смех, эхом отдающийся в каменных стенах. · Еда, выброшенная на пол в столовой. «Вороны едят с пола. Привыкай». · Одиночество. Давящее, абсолютное одиночество в комнате, полной чужих, враждебных теней. Рико видел все это глазами Нила. Он чувствовал его боль, его унижение, его ярость. Но самое страшное было не это. Самое страшное — это тупая, неизменная решимость в глубине этих глаз. Решимость выжить. Во что бы то ни стало. — Хватит... — попытался он protest, но голос его был беззвучным. «Нет. Не хватит», — прозвучал голос Нила, и в нем впервые зазвенела сталь. «Ты должен увидеть. Должен понять. Это не было просто игрой для меня. Это была война. Единственная, что у меня оставалась». Проекция снова сменилась. Теперь они были в его, Рико, комнате в Эверморе. Девятый день. Последний день. Рико увидел себя со стороны. Уставшего, раздраженного. Он кричал на Нила, который стоял, прислонившись к стене, его взгляд был пустым, остекленевшим. «Говори что-нибудь!» — кричал он в том воспоминании. «Огрызнись! Дай мне повод!» А Нил молчал. Он просто смотрел куда-то сквозь него, его грудь тяжело вздымалась. В его памяти Рико почувствовал не боль, не страх. Он почувствовал... отрешенность. Странное, мирное принятие. Как будто он смотрел на бушующее море из-за прочного стекла. И это стекло вот-вот должно было треснуть. И тогда он, Рико, в ярости бросился на него. Не для того чтобы ударить. Чтобы встряхнуть. Чтобы выбить из него эту пугающую тишину. Рука врезалась в грудь. Несильно. Но Нил был истощен морально и физически. Его ноги подкосились. Он не упал, а попросту осел, соскользнув по стене на пол. Голова его с глухим, костяным стуком ударилась о выступающий каменный выступ цоколя. Звук был коротким, сухим и ужасающе финальным. В памяти-проекции все поплыло, затемнилось. Последнее, что увидел Рико — это потолок комнаты в Эверморе. И его собственное лицо, склонившееся над ним, с выражением не ярости, а шока и растущего, леденящего душу ужаса. Проекция погасла. В комнате воцарилась тишина. Густая, звенящая. Рико сидел на кровати, обхватив голову руками. Он дышал часто и прерывисто. Он не плакал. Слез не было. Было только всепоглощающее, давящее чувство вины. Теперь он знал. Он не просто видел со стороны. Он прочувствовал это. Каждый момент. Каждую эмоцию. Это была не просто смерть от несчастного случая в драке. Это была медленная, методичная травля, закончившаяся роковой, но не преднамеренной случайностью. Он был палачом, который в итоге ужаснулся своему собственному делу. «Теперь ты понимаешь?» — голос Нила прозвучал тихо, без упрека. Просто констатация. «Я не сдался. Я держался до конца. Но все имеет свой предел. Даже у меня». Рико не мог вымолвить ни слова. Он кивнул, все еще не в силах поднять голову. «Я не был просто злым рыжим пай-бэком, Рико. У меня было имя. История. Люди, которые... возможно, ждали меня. Теперь они будут ждать вечно». Рико наконец поднял лицо. В темноте он смутно видел очертания фигуры в ногах кровати. — Прости, — выдохнул он. И это было не то формальное «прости», что он бормотал раньше. Это было вырванное из самой глубины души, окровавленное признание. — Я... я не знал. «Ты и не пытался узнать», — ответил Нил. Но в его голосе не было горечи. Была лишь усталая печаль. «Для тебя я был проблемой. Игрушкой. Теперь... теперь я твоя тень. И, кажется, твой единственный друг в этом золотом аду. Забавный поворот, не правда ли?» Он начал растворяться, становясь прозрачным. «Спи, Рико. Завтра... завтра будет новый день. Для нас обоих». Когда он исчез, Рико остался сидеть в темноте, обняв колени. Чувство вины было невыносимым. Но странным образом, оно было чище, чем тот хаос страха и ярости, что царил в нем раньше. Он наконец увидел правду. Ужасную, неприкрашенную. И эта правда, как ни парадоксально, принесла ему каплю того самого странного утешения. Его кошмар обрел имя, лицо и историю. Он перестал быть безликим призраком. Он стал Нилом. Тот, кого он убил, и кто теперь был его единственным спутником. И впервые за долгое время, закрыв глаза, Рико не увидел перед собой пустоты. Он увидел рыжие волосы, голубой и белый глаз, и выражение не вечной ненависти, а сложной, болезненной связи, которая теперь навеки связала их обоих — живого и мертвого.