Я открываю глаза

      Я открываю глаза.       Я просыпаюсь. Мне шесть, и только что мне снился первый сон, который я запомню на всю жизнь. Вокруг — идеальная обстановка для человека с кошачьими представлениями о комфорте, тем более ребёнка. Мы сегодня переезжаем из однокомнатной квартиры буквально в соседнюю двухкомнатную, и мне пришлось — хотя, что за глупость, это лучшее приключение в моей жизни — спать в нашем массивном, одноместном раскладывающемся кресле, заставленном со всех сторон вещами. Чтобы залезть туда и выбраться обратно, нужно перелезать через огромные стопки на стопках книг. Всё это настолько же волшебно и ирреально, как и недавний сон, оставивший после себя фантомную тяжесть в ярёмной впадине. Всё, что было во сне — это плоскость в пространстве с несколькими разноразмерными шарами на ней. Рассеянный тёплый свет, оттенки серого, бежевого и оранжевого с переливами, просто фигуры, двигающиеся по поверхности, и ощущение себя одновременно и плоскостью, и шаром, ощущение тяжести и вдавливания, но странно комфортное, или как минимум интересное. После пробуждения оно сосредотачивается в шее, но это не тошнота и не «ком в горле», и если есть какая-то физиологическая причина, я её не знаю. Иногда, очень редко, у меня получается поймать это чувство, а если крутить в руках любые шарообразные и цилиндрические вещички, их давление на подушечки пальцев напоминает то соприкосновение. Как бы там ни было, именно с этого дня я знаю, что сны — важная часть моей жизни.       Я открываю глаза, закрываю и открываю снова, но это не помогает. Этот эпизод не может быть ничем, кроме сна или искаженного детского воспоминания, но все равно кажется ужасно настоящим. Кнопка телевизора-тяжеловеса, которую я нажимаю, чтобы его выключить, просто… не выключает его. Она упруго вдавливается внутрь до нужного звенящего щелчка, но на экране так же агрессивно шумят помехи. Это пугает. После многих неудачных попыток я выдергиваю шнур из розетки и… Всё еще слышу шум?       Я просыпаюсь?       Я открываю глаза. Передо мной закрытая дверь в квартиру. Я на лестничной клетке, в ночной сорочке.       Я просыпаюсь и в панике молочу в дверь, и мама вскоре впускает меня, хотя там даже не заперто.       Я открываю глаза. Над моей головой в углу дивана висит зеленовато-флуоресцирующая паутина. Там точно есть паук. Я чертовски боюсь пауков.       Я просыпаюсь. Это просто диван.       Я открываю глаза и веду полусонный разговор с мамой.       Я просыпаюсь спустя какое-то время, а позже оказывается, что мой автопилот сработал слишком правдоподобно. В разговоре без поправки на мою незаметную сонливость были приняты какие-то решения, но я ничегошеньки о них не помню.       Я открываю глаза и хватаю ртом воздух.       Я просыпаюсь и знаю, что это был всего лишь сон. Самый отвратительный и страшный сон, хотя точно были и пострашнее, и поотвратительнее. Я только что пряталась от кое-кого наполовину знакомого, наполовину нет, и меня нашли, и прямо сейчас у меня паническая атака. Единственная в жизни.       Я открываю глаза. В мои двадцать, кажется, два, я чувствую, что после неудач с учёбой наконец обрела внутреннюю гармонию. В последние месяцы мой мозг часто пускает моё сознание в, как я это называю, «подкорку», и мне пачками снятся осознанные сны. Я считаю это установлением вертикальных связей и очень благодарна. Не могу сказать, что сами эти сны какие-то особо впечатляющие, и мне, кроме кроме крутости самого факта, больше нравятся мои обычные подсознательные буйства сюжетов и деталей. Несколько лет назад я записывала кусочки снов, которые могла припомнить к тому времени, и только что приснившиеся. Да, за одну ночь может выйти и по три, и по четыре «сюжета», но количество этих кусочков, свободно плавающих в моей памяти, достигало нескольких сотен. В школе мне дважды говорили, что я «слишком обращаю внимание» на свои сны — моя бабушка и моя подруга. Я, разумеется, не понимала, а почему не должна, если мои воспоминания о снах такие же чёткие, как о днях между ними. С тех же пор я думаю, что моё сознание старше положенного за счёт всех этих многочисленных маленьких интерлюдий. Сны предоставляют мне время, опыт, и достаточно уникальный. В этом же конкретном сне я теряю концентрацию и…       Я просыпаюсь. И чувствую себя счастливой.       Я открываю глаза и резко сажусь. В комнате со мной есть нечто. Я знаю, что это, кто они, что им нужно. Я знаю так много. Я знаю всё.       Я просыпаюсь. В последнюю неделю я постоянно подрываюсь посреди ночи, и только через минуту осознаю действительность. Вместе с осознанием ускользает всё то могущественное и всеобъемлющее, что витает в комнате между сном и реальностью. Неделю назад я упала с лестницы и ударилась головой, и очевидно дело в этом, но эти моменты до полного пробуждения настолько реальны и полны смысла, что я полушутливо готова поверить в мистику.       Я открываю глаза и бросаюсь прочь из комнаты. Кто-то распространяет сигнал, который может влиять на концентрацию и состояние стекла в наших телах, и сигнал такой сильный здесь, и мне срочно нужно в сторону коридора. Моя правая рука горит, ещё чуть-чуть, и она взорвётся батавской слёзкой, и нет, нет, я не хочу, и я говорю нет-нет-нет, но в коридоре действительно становится легче, и постепенно всё начинает проясняться.       Я просыпаюсь. Это просто затёкшая рука. После той «мистической» недели в мае у меня изредка бывали эти пробуждения-с-потерянным-знанием, но в целом прекратились. Зато по осени и зиме случилась эпопея с затёкшими руками. Я люблю класть руки под подушку или закидывать их за голову, и всё всегда было нормально, кроме этих месяцев, когда, в какой бы аккуратной позе я ни уснула, я просыпалась… ну, без рук. Это первый (и единственный) случай, когда пропавшее кровообращение сдобрено гипнагогическими галлюцинациями, и он же эту эпопею более-менее завершает.       Я открываю глаза, и у меня снова галлюцинации. Силуэты предметов в комнате сейчас имеют для меня слой дополнительных форм и смыслов. Ничего настолько глубокого и мистического, как в том мае, но это так же завораживающе. Я знаю, что уже не сплю, и что через секунду то, что я вижу, исчезнет.       Я просыпаюсь.       Я открываю глаза и переживаю насчёт ножа на груди. Я заснула с телефоном и ножом на груди, и чёрт, можно же было неудачно повернуться, как это глупо и опасно. Я шарю по себе и пытаюсь найти нож. Телефон, вот он, а нож? Минутку, а точно должен быть нож?       Я просыпаюсь. И в очередной раз думаю, куда всё это может привести. Может, звучит оно не очень, но я люблю все проявления своих снов. Я бы не избавилась от любого из этих сомнительных эпизодов, потому что они чаще интересные, чем плохие, а когда плохие — всё равно интересные. Тем не менее, количество сонных галлюцинаций в последние годы у меня определенно выросло, и, ну что ж, будет смешно, если однажды будет выбран неудачный сюжет, и мне вместо коридора потребуется пойти куда-нибудь ещё. А если дожить до глубокой старости, я почти уверена, что действительно смогу путать сон и реальность, и это определенно плохо, хоть и всё ещё… интересно. Но какой смысл переживать? И я засыпаю.       Я открываю глаза.